Морис Дрюон. Александр Великий или Книга о Боге - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Морис Дрюон. Александр Великий или Книга о Боге - страница №8/9

V. РАСПОЛОЖЕНИЕ ЗВЕЗД

"Государь, я не могу больше читать судьбы по звездам, они здесь

сдвинулись с мест, и их свет ничего не говорит о тебе".


Когда я сказал ему это, Александр пожал плечами и потребовал от других

прорицателей дать ему ответы, которые он желал слышать.

VI. АЛЕКСАНДРИЯ КРАЙНЯЯ

"Ты успеешь постареть за то время, которое тебе понадобится для того,

чтобы только пройти по моим владениям..."
Эти слова из письма Дария часто вспоминались Александру, когда после

его смерти он упорно преследовал узурпатора, шел на юг, потом на восток и

север, из Дрангианы в Арахосию, из Арахосии в Паропамисады -- все эти страны

были для нас лишь сказочными названиями до тех пор, пока мы не подошли к

ним.
Бесс, назвавший себя Артаксерксом, продолжал бежать по долинам и

плоскогорьям, переправлялся через реки. А армия Александра в самый разгар

зимы, как будто в бесконечном сновидении, продвигалась беспорядочно по горам

высотой в девять тысяч метров. Гефестион, Клит и Крагер, занимавшие теперь

главные командные посты, с трудом заставляли двигаться вперед измученные

холодом войска, которые уже не знали, куда их гонят, так как Александр

отказывался обходить горные массивы и для скорости требовал идти по самым

высоким узким перевалам. На этих вершинах ледники принимали в объятия смерти

упавших солдат. С обмороженными руками и ногами люди тащились, проходя

стадий за стадием, в напрасной надежде увидеть дым жилища, где можно было бы

укрыться; они предпочитали встретиться с враждебностью непокорных племен,

чем оставаться во власти враждебной природы.


Воины закутывались во что попало, обматывали руки и ноги женской

одеждой или овечьей шерстью, отобранными у изредка попадавшихся крестьян;

кожа рук нередко примерзала к железным копьям и панцирям. У многих замерзали

глаза, и они падали, ослепленные. В этом бредовом переходе Александр потерял

больше людей, чем во время своих самых кровавых сражений.
Солдаты, мечтавшие в Экбатанах о возвращении в Грецию, вспоминали

теперь об этом городе, как об утраченной родине и блаженной стране. Какое

значение имели теперь мои предсказания! Если они были неблагоприятными,

Александр не слушал их.


Мне было тогда около пятидесяти лет, и, несмотря на то, что я знал

тайны магических приемов, которые давали мне силу для сохранения

собственного тепла и которые я перенял у египетских учителей, я иногда

обвинял их в ошибочных предсказаниях моей судьбы. В ледяных горах индийского

Кавказа мне часто казалось, что я уже умираю, я шел и думал только о том,

чтобы выжить и двигаться.


Когда из-за невыносимой погоды и чрезмерной усталости Александр

вынужден был останавливаться, он пользовался привалом, чтобы основать новый

город, как будто хотел увековечить следы своего безумия. В ту зиму, когда

люди умирали на каждом шагу, он основал две новые Александрии, и оставил там

строителей для возведения городов [42].
Наконец весной мы спустились в долину Бактрии, однако страдания армии

на этом не кончились. Бесс опустошил страну, и на смену испытания холодом

пришло испытание голодом. Нельзя было найти ни вина, ни хлеба, ни масла, ни

скота, ни фуража; зерно пшеницы стоило столько же, сколько зерно ладана. Все

золото солдат, завоевавших огромные богатства, оказалось бесполезным.
Бесс (Артаксеркс) уже не был в своей столице Бактре, он ушел на север,

за реку Окc. Кто над кем взял верх, преследователь или преследуемый?


Самые высокие горы, самая широкая и бурная река не остановили

Александра. Бесс при отступлении сжег все лодки у берегов Окса, и Александр

заставил повергнутых в ужас воинов переправиться на плотах, сооруженных из

бычьих шкур, прибитых к стволам деревьев. При этом он чуть не утопил всю

армию. Едва высадившись на другой берег, он узнал, что Бесс-Артаксеркс

только что разделил судьбу Дария. Главный военачальник Бесса, Спитамен, и

несколько командиров набросились на него и сорвали с головы корону. Бесс, по

крайней мере, был жив; Спитамен, убегая, бросил его, и Бесс попал в руки

македонского авангарда.
Бесса, избитого плетьми, обнаженного, в деревянном ошейнике, приволокли

к Александру, который осуждал его не за то, что он оказал ему сопротивление,

а за то, что он предал Дария. Александр приговорил его к обычному для персов

наказанию: здесь же, на месте, ему отрезали нос и уши. Затем изуродованный

Бесс был отправлен в Экбатаны с приказом везти его медленно, чтобы его

видели люди, и передать брату Дария, который возглавит казнь. В Экбатанах

узурпатора привязали за руки и за ноги к двум молодым деревьям,

предварительно склонив их верхушки и связав их веревками, затем разрубили

веревки, и деревья, распрямившись, разорвали его.
Когда Бесс был побежден, в войсках решили, что их испытания на этом

закончились. В Задракарте им обещали, что новая кампания Александра будет

быстрой и последней, но она длилась уже более года. Вот почему ветераны едва

не подняли восстание, услышав в лагере на Оксе о намерении Александра

продолжать поход на север и захватить Согдиану. Они хотели немедленно

отправиться в Экбатаны, а оттуда -- прямо в Элладу.


К этому времени Александр получил большое подкрепление, прибывшее из

разных мест империи, и сразу воспользовался этим для того, чтобы распустить

самые усталые армейские части. Он назначил своего тестя Артабаза наместником

Бактрии, а сам с частично обновленной армией направился с берегов Окса на

север до Мараканды и от Мараканды до реки Яксарт [43].
Теперь, когда царство Дария принадлежало ему, он говорил, что хочет

обследовать его рубежи. Две тысячи пятьсот стадий прибавились к десяткам

тысяч уже пройденных. Я задумался над тем, что значит следовать за

человеком, воплотившим в себе небесные силы. Прошло около трех лет с тех

пор, как он выполнил миссию по возрождению Амона, но силы, вложенные в него,

не были исчерпаны, и не было возможности остановить его, как нельзя

остановить ураган. Дух захватывало при одном только воспоминании об этом

дерзком походе; можно себе представить, чего стоило пережить его.


Во время согдианской кампании Александра многие города были разрушены,

один -- за то, что он оказал сопротивление, другой -- потому, что там

проживали потомки среднеазиатских греков, которые пятьдесят лет тому назад

предали Грецию, перейдя на сторону персов, и теперь Александр вымещал на их

правнуках вину предков. В одном из сражений он был ранен стрелой,

повредившей ему кость ноги. В течение многих недель он передвигался на

носилках. В это время произошел удивительный случай, который показывал

состояние духа в войсках. Среди тех самых солдат, которые так часто угрожали

восстанием, было столько поклонников Александра, его самого и его славы, что

фаланги начали драться за честь нести его; пришлось сделать перемещение в

войсках, так, чтобы каждая часть могла по очереди пользоваться этой

привилегией. Отношения Александра с армией напоминали отношения между

любовниками: ссоры чередовались с примирением, взрывы гнева с восторженной

радостью. И так было до конца.


Дойдя до берегов Яксарта -- границы Великого Царства, Александр основал

новый город, который он назвал Александрией Крайней, и строительство

которого, включая возведение стен, храмов и домов полностью было закончено

за семнадцать дней. В работах участвовали все солдаты, пленные и рабы, для

того, чтобы построенный город был преподнесен в дар Александру в день его

двадцатисемилетия. Однако, в то время как целая армия каменщиков достраивала

последние дома, за спиной у нее восстала сатрапия Согдиана. Персидский

военачальник Спитамен, свергнувший Бесса, предпринял осаду гарнизона в

Мараканде; одновременно с захватом власти он продолжил борьбу.
Александр был отрезан от баз, снабжение нарушено, световые сигналы

выведены из строя, гонцы не имели возможности проникнуть в город. Без

подкреплений, не получая никаких известий, затерянный на границе незнакомых

земель, он оказался в таком шатком положении, каким оно не было еще никогда.

Он резко повернул армию назад и, еще хромая от раны в ноге, взял приступом и

разгромил семь городов, истребил жителей, сея смерть среди бегущих впереди

его лошади мужчин в остроконечных шапках и женщин в широких шароварах.

Восстание было потоплено в море крови, особенно в районах, близких к его

лагерю. Во время одного из штурмов он был ранен, на этот раз тяжелым камнем,

пущенным из пращи; он потерял сознание, и в течение многих дней его глаза,

как будто засыпанные песком, видели все как в тумане.
Для освобождения гарнизона, находившегося в Мараканде, Александр счел

достаточным направить туда полторы тысячи пеших солдат и восемь тысяч

всадников под командованием Медимены, одного из лучших гетайров. Сам он едва

держался на ногах, еще слабый после двух ранений и вдобавок мучившийся

животом из-за жары и скверной питьевой воды, и, тем не менее, он объявил о

своем намерении переправиться через Яксарт. Когда он, лежа в кровати,

похудевший, лихорадочно возбужденный, сообщил мне об этом безумии, я

постарался заставить его отказаться от этого.


"Ты достиг границы царства Дария, до которой ты так хотел дойти, --

сказал я. -- Остерегайся перейти ее". -- "Именно это я и хочу сделать, --

ответил он, -- идти дальше и подчинить себе земли на краю света. Мне надоело

видеть на том берегу скифов, которые смеялись надо мной все время, пока

строился город [44]". -- "Край света, -- сказал я, -- это гораздо дальше,

чем ты думаешь".


Я изучил предзнаменования, они были зловещими. Я доверился нескольким

военачальникам и поделился с ними своей тревогой. Александр с прежним

упорством продолжал подготавливать экспедицию, а в новом городе приказал

организовать игры, состязания и преподнести торжественные жертвоприношения

богам. Сам он, больной и прикованный к постели, не мог участвовать в

празднестве. Он собрал у себя военачальников и с полузакрытыми глазами,

тяжело дыша, с трудом выговаривая слова, обратился к ним: "Друзья,

обстановка сложилась наихудшим образом для меня и наилучшим -- для врагов.

Но войной управляет необходимость, и нельзя располагать обстоятельствами по

своему желанию. У нас в тылу подняли восстание согдийцы и часть бактрийцев.

Скифы на другом берегу наносят нам оскорбления с тех пор как мы здесь. На

примере бактрийцев мы должны проучить скифов и показать, на что мы способны.

Если мы сейчас отступим, то грубые варвары с того берега будут презирать нас

и постоянно угрожать; если же мы нападем и разгромим их, чего никогда не

осмелились сделать персы, нас будут повсюду бояться и уважать. Все, что я

сказал, не допускает возражений. Вы думаете, что я слаб, потому что я еще не

встал с постели после ранений. Но если вы согласны идти за мной, тогда я

здоров. И если мне суждено погибнуть в походе, то у меня никогда не будет

более подходящего для этого случая".
Военачальники были потрясены. Даже Кратер и Гефестион молчали. Эригий,

самый разумный из гетайров, осмелился заговорить: "Ты знаешь, что боги не

одобряют твои намерения и грозят тебе серьезной опасностью, если ты

перейдешь реку; Аристандр не скрывал этого от нас".


Тогда Александр повернулся ко мне и, собрав силы, с гневом осыпал меня

упреками и оскорблениями; он поставил мне в вину то, что я доверил другим

секреты, которые должен был хранить только для него. По его словам, я сеял в

войсках неуверенность в собственных силах, был поджигателем мятежа, и только

из-за страха истолковал предзнаменования так, как мне этого хотелось.
"Александр, я не утверждал, что ты потерпишь поражение, я только

говорил, что поход может быть гибельным и тяжелым, и что, если он и принесет

какие-то плоды, то они будут горькими. Меня беспокоит не столько мой дар

прорицателя, сколько моя привязанность к тебе; я вижу, что здоровье твое еще

не окрепло, и боюсь, что в тебе больше храбрости, чем силы". -- "Боги не

ограничили мою славу завоеванием Азии, -- возразил он. -- И кто из нас

все-таки сын Амона: ты или я?" -- "Действительно, ты бог и можешь менять

предначертанное".


Вскоре я сообщил ему, что предзнаменования изменились по его воле и

были превосходными, понимая при этом, что увеличиваю число будущих жертв.


В действительности я боялся, что он может приблизить свою смерть, и что

его гибель отнимет одновременно веру, которую он вселял в войска, и страх, в

который он повергал врагов. Его смерть не оставила бы нам никакого шанса

вернуться живыми с края света. Я опасался, что все мы, прорицатели и

астрологи, от Самофракии до Сивы, дали неправильное толкование расчетам и

видениям, пообещав ему жизнь более длинную, чем те двадцать семь лет,

которые он прожил. Какую же силу безумия мы выпустили на Землю!
Он приказал установить вдоль реки катапульты и собрать вместе лодки,

которые можно было отыскать, и плоты, сооруженные по его распоряжению и

похожие на те, которые использовались при переправе через Окс. Врачи

отказывались от ответственности за его здоровье, если он встанет с постели,

и объявили свою науку бесполезной. Они поручили Александра мне, чтобы я мог

помочь ему, используя все возможности магии. В этот день Александр совсем не

любил меня, он нехотя принимал мои услуги и по-прежнему считал, что я хотел

предать его. Меня самого стало лихорадить, когда я снимал с него жар, я

долго держал руки на его животе, чтобы уменьшить боль, сделал все, чтобы

прояснились глаза. Но не всегда это удается. Несмотря на все мои усилия, он

провел беспокойную ночь, просыпался каждый час, приподнимал полог палатки и

считал огни на вражеском берегу.


Утром началась стрельба из катапульт, на врага были обрушены камни и

стрелы, и тем самым была прикрыта переправа армии. На случайных лодках, на

плотах, на связанных стволах деревьев или просто на огромных охапках сена,

солдаты на коленях, с поднятыми щитами для прикрытия головы от ливня стрел

сумели преодолеть волны Яксарта. Эта переправа была не столько подвигом,

сколько чудом.


Как только первые части войска высадились на противоположный берег,

завязался кровавый бой, командовать которым Александр захотел сам, не слушая

никаких советов. Тогда его лихорадочное состояние возобновилось; он

выкрикивал бессмысленные слова, пошатывался в седле, наносил удары вслепую.

Телохранители вынуждены были увести его силой в то время, как он бредил и

вырывался из рук. Можно сказать, что сражение было выиграно без него.


Враг потерял более тысячи человек убитыми, но и македоняне насчитывали

тысячу убитых и раненых. Конница Клита преодолела одним рывком более чем

восемьдесят стадий вглубь территории и захватила добычу -- тысячу восемьсот

лошадей. Когда Александр пришел в себя, конники из отряда гетайров

рассказали ему, что они перешли так называемую границу Диониса, которая

отмечена огромными каменными тумбами, поставленными впритык между деревьями.


Вскоре прибыли послы скифского царя, их было двадцать человек, все с

узкими глазами, одетые в расшитые платья и меховые шапки. Они попросили

разрешения говорить с царем и проехали на лошадях через весь лагерь. Когда

их подвели к Александру и он пригласил их сесть, они долго молчали и

пристально смотрели на него, как будто хотели иметь собственное мнение о

соответствии между его внешностью и его славой. Наконец самый старый из них,

выполняя возложенную на него миссию, произнес речь. Он не читал и, казалось,

говорил по памяти или вдохновению. При этом он часто останавливался, чтобы

дать переводчику время перевести Александру следующие слова:
"Если бы боги дали тебе тело, пропорциональное твоим амбициям, вся

Вселенная была бы для тебя мала; одной рукой ты коснулся бы востока, другой

-- запада и, недовольный этим, ты захотел бы пойти за Солнцем и знать, куда

оно уходит.


Такой, какой ты есть, ты постоянно стремишься к тому, чего, возможно,

не сможешь достичь. Когда ты покоришь весь род человеческий, ты будешь

воевать с реками, лесами и дикими зверями.
Но разве ты не знаешь, что большие деревья растут долго и достаточно

часа, чтобы их свалить? Безумие -- желать сорвать плоды с дерева и не

принимать во внимание его высоту. Если полезешь на самую вершину,

остерегайся упасть вместе с ветвями, в которых ты застрянешь.


Иногда лев служит пищей самым маленьким птицам, ржавчина поедает

железо, и, наконец, нет ничего настолько прочного, что не может быть

разрушено самым слабым.
Что нам с тобой делить? Никогда наша нога не ступала на твою землю.

Разве люди, живущие в нашей стране, имеют права не знать, кто ты и откуда ты

пришел?
Мы не хотим ни подчиняться, ни командовать кем бы то ни было. Чтобы ты

понял, кто мы такие, знай, что мы получили от неба дорогие подарки: ярмо для

быка, лемех плуга, стрелу, копье и чашу. Это то, чем мы пользуемся вместе с

друзьями и что используем против врагов.


С друзьями мы делимся зерном, которое нам добывают своим трудом быки;

вместе с ними мы подносим богам вино в чаше. Врагов мы поражаем на

расстоянии стрелами, а вблизи -- дротиками.
Ты похваляешься тем, что пришел уничтожить воров, но самый большой вор

на Земле -- это ты. Ты разграбил и разорил народы, которые ты покорил, ты

только что угнал наши стада. Руки у тебя полны захваченного добра, но

продолжают искать новую добычу.


Что ты будешь делать с этим богатством, которое только увеличивает твою

жадность? Ты первый почувствовал голод среди изобилия. Победа для тебя ничто

иное, как желание новых войн.
Каким бы доблестным принцем ты ни был, для нас нет никакой радости

иметь чужого повелителя. Попробуй идти по той неверной дороге, которую ты

выбрал, и ты увидишь, сколь обширны наши равнины.
Ты будешь напрасно преследовать скифов, не старайся догнать их. Мы

бедны, но мы всегда будем более ловкими, чем твоя армия, обремененная

трофеями, отнятыми у народов. Когда ты будешь думать, что мы далеко,

окажется, что мы гонимся за тобой по пятам, потому что мы убегаем от врагов

так же быстро, как и преследуем их.
Поверь мне, удача ненадежна, держи ее крепко, чтобы она не ускользнула

от тебя; если же она захочет покинуть тебя, напрасно ты будешь стараться

удержать ее; по крайней мере, набрось на нее удила, чтобы она не понесла,

как лошадь.


Наконец, если ты бог, как говорят твои люди, ты должен делать добро

людям, а не грабить их. А если ты человек, то всегда думай о том, кто ты

есть, ибо безумие -- думать только о вещах, которые заставляют нас забыть

самих себя.


Люди, которых ты оставишь в покое, будут тебе добрыми друзьями, потому

что самая крепкая дружба бывает между равными, но не думай, что побежденные

смогут полюбить тебя; никогда не бывает дружбы между хозяином и рабом, и во

время мира всегда может вспыхнуть война.


Знай также, что для заключения мира мы не нуждаемся ни в клятвах, ни в

подписании со всей осторожностью и торжественностью договора, не призываем

богов в свидетели наших обещаний; тот, кто не постыдится нарушить слово,

данное людям, может бессовестно обмануть богов. Наша религия -- это добрая

воля.
Теперь скажи, что ты предпочитаешь: иметь нас друзьями или врагами"

[45].
Эта речь не удивила Александра. Конечно, грек не смог бы сказать и

половины того, что он выслушал, без риска умереть; но царь дал послу полную

свободу высказаться. Он открыл для себя, что скифы не были грубыми

варварами, за которых он их принимал, что они, казалось, хорошо его знали;

одновременно он узнал, что их страна простиралась дальше, чем он полагал, и

не граничила с внешним океаном, который окружает Землю.
Он со своими войсками прошел дальше, чем это сделал когда-то Дионис, и

на этот раз был вполне удовлетворен этим. Состояние его здоровья и дел

подсказали, наконец, мудрое решение: он согласился принять добрососедские

отношения, предложенные ему в достаточно жесткой манере. В будущем он хотел

вернуться в эти края и дойти до северной точки Земли.
Это решение было тем более правильным, что сразу после того, как он

перешел обратно через Яксарт, пришла весть о беде, которую я предсказывал.

Две тысячи человек, направленных на помощь в Мараканду, были уничтожены в

горах. Медимен был убит. Александр покинул Александрию Крайнюю; он поручил

Кратеру вести пехоту, а сам во главе конницы помчался со скоростью пятисот

стадий в день. По дороге он наткнулся на груду трупов воинов Медимена, дал

распоряжение захоронить их и прибыл вовремя в Мараканду, чтобы оказать

помощь гарнизону и обратить в бегство Спитамена.


Никогда еще в истории восстание не было подавлено с такой жестокостью,

как это произошло в Согдиане и Бактрии. Это продолжалось с сентября до

следующего лета. Александр разделил армию на отдельные колонны, в них вошли

части молодых рекрутов, которые должны были привыкнуть к крови, а сам он

стремительно переходил от одной группы к другой, переправляясь через Яксарт

то в одном, то в другом направлении, заставляя убивать всех жителей,

попадавшихся на их пути. Свыше ста тысяч мужчин, женщин и детей погибли в

тот год. Солдатам все опротивело, они устали убивать. В то время, как

происходило опустошение страны, Александр основал восьмую по счету

Александрию по случаю своей двадцативосьмилетней годовщины [46]. По его

приказу были также построены шесть крепостей для охраны дороги, ведущей из

Экбатанов, и вновь отстроены стены Бактры.


В эту провинцию, в два раза большую, чем Македония, Александр переселил

колонистов из соседних областей с целью создать новый народ, который

воспринял бы искусства Греции. Он говорил, что земля эта будет богатой и

процветающей, основываясь на том, что видел однажды на берегу Окса, как

брызнула струя нефти из-под опоры, которую устанавливали для его палатки; а

нефть -- это дар богов.


VII. ДИОНИС

Зевс, царь богов, полюбил юную Семелу и сделал ее матерью, проникнув в

ее лоно оплодотворяющим дождем. В то время, пока в ней рос божественный

ребенок, Семела имела неосторожность захотеть посмотреть на своего

возлюбленного в полном сиянии его славы; но языки пламени и летние молнии,

окружавшие Зевса, сразили Семелу, которая, умирая, потеряла несозревший плод

своего чрева. Зевс наклонился, чтобы подобрать плод и положил его в свое

бедро под золотые пряжки, где он пребывал до тех пор, пока осенью не пришла

пора ему созреть. Таким образом, Дионис, или Зевс-Ниса, родился дважды;

отсюда и пошел народный обычай говорить о том, кто кичится своим

происхождением: "Он думает, что родился из бедра Зевса".


В Индии почитается бог Сома, который родился дважды: родившись

преждевременно из пламени, он был поднят на небо молитвами жрецов и помещен

в бедро Индры -- духа света и эфира.
Нимфы, богини вод, охраняли Диониса в детстве и кормили его в гроте на

вершине горы Ниса. Стены грота были увиты диким виноградом; Дионис выжал из

него сок -- так он открыл вино.
Иудеям известен избранник бога, который после сезона больших дождей

укрылся на высокой горе и из сока винограда изготовил опьяняющий напиток.


Юношей Дионис бродил по лесистым оврагам, украсив голову ветвями

виноградной лозы и густыми ветками плюща и лавра. Толпа нимф следовала за

ним и наполняла шумом окружающий лес.
Позже он пошел по всей Земле и стал победителем, каким до него не бы

никто, преодолевая все препятствия и опасности. В войне богов с титанами он

совершил ни один подвиг, вдохновляемый Зевсом, его отцом, который все время

кричал ему "Эвоэ" (не падай духом). Он спасся от тирренских пиратов и пришел

в Египет.
Египтяне приносят жертвы Осирису, который научил их сажать

виноградники.


Всюду, где проходил Дионис: в Карии, Лидии, Каппадокии, Аравии, а также

во Фракии, Фессалии, Эвбее, Беотии -- существует гора Ниса. Дионис женился

на Ариадне, которую превратил своей любовью в богиню и взял на небо. Он

захватил Индию с армией мужчин и женщин, вооруженных не пиками и стрелами, а

жезлами, увитыми виноградными лозами.
Обнаженный, великолепный, он ездил в колеснице, запряженной тиграми,

львами и пантерами. Лоб его был украшен рогами, а чашей служил рог быка.

Друзей он угощал вином как сладким даром; при виде врагов его охватывал

дикий гнев и он жестоко карал их; сила его была неодолима, и победы

множились с каждым днем, до тех пор, пока он не подчинил себе весь мир.
На празднествах Диониса, которые наступают после сбора винограда,

впереди шествия несут амфору с молодым вином, затем идет козел, за ним

девушка с корзиной инжира и раб, несущий изображение поднятого вверх

фаллоса. Женщины, посвятившие себя богу, бегают ночью по горам, размахивая

факелами; с голов их свисают змеи и листья, они ударяют жезлами по скалам,

кормят грудью козлят и волчат и поют высокими голосами под звуки флейт и

цимбал. Мужчины после пиршества, во время которого дают сигнал к жертвенному

возлиянию, преследуют женщин по долинам и склонам. Вакханки встречают

наступающий день молчаливыми и обессиленными, ослепленные лучами восходящего

Солнца.
"Блажен, -- сказал поэт, -- блажен смертный, познавший божественные

тайны, который избрал истинный путь и, поднявшись на гору, очищает душу

молитвой! Блажен, кто участвует в возлияниях, угодных богу, и с украшенной

лавром головой, с жезлом в руке служит Дионису"

VIII. СМЕРТЬ КЛИТА

При высадке на берег Трои Александр ощущал в себе энергию Ахилла. Под

Тиром им двигали силы Геракла. После переправы через Яксарт Александр обрел

уверенность в том, что он является воплощением Диониса, самого

могущественного сына Зевса. Дионис прославился завоеванием Индии, где он

почитался под другим именем. Именно поэтому Александр решил отправиться

туда. Но прежде всего необходимо было обеспечить порядок в огромных

провинциях, завоевание которых стоило ему больших усилий. Артабаз, уже

пожилой и уставший, попросил освободить его от обременительных обязанностей.

В Мараканде, где собралась армия, Александр решил назначить своего

преданного Клита наместником и поручил ему управлять одновременно Согдианой

и Бактрией. Он хотел вознаградить таким образом брата своей кормилицы,

первого товарища по детским играм, начальника своей охраны, доблестного

первого помощника в сражениях; кроме того, он хотел избавить Клита от

грозящих ему опасностей.


Александра беспокоил один сон, в котором он видел Черного Клита сидящим

с тремя уже умершими сыновьями Пармениона. Было еще одно, зловещее для

Клита, предзнаменование. Однажды утром, когда во время жертвоприношения

богам совершавшего обряд Клита прервали и позвали к Александру, три овцы,

над которыми уже были сделаны жертвенные возлияния, отвернулись от алтаря и

пошли за ним. Александр поделился со мной своими опасениями: он боялся, что

Клит будет убит в первом же бою, если по-прежнему будет командовать конницей

гетайров. Я посоветовал Александру расстаться с Клитом, надеясь отвести этим

от него судьбу, которую я предугадал уже много лет тому назад; оказалось,

что мой совет только способствовал ее исполнению. Вот так невидимые силы

используют нас для того, чтобы неизбежное свершилось.
Накануне выступления из Мараканды Александр устроил во дворце большой

пир, как делал всегда перед началом нового похода. Это было время, когда

отмечали праздники, посвященные Диоскурам: Кастору, Полидевку и одновременно

Дионису. Но из ложной скромности, про которую говорят, что она паче

гордости, Александр распорядился совершить жертвоприношения только

Диоскурам, считая, что, оказывая почести Дионису, он прославляет самого

себя. Клит был почетным гостем на празднике, на котором собирались

торжественно отметить его новое назначение и оказать ему публично почести,

свидетельствующие об особой царской милости. Но Клит был мрачным. Ему совсем

не улыбалось оставить внезапно жизнь, полную риска и побед, и вместо этого

управлять провинциями, даже если они были неспокойными. Не осмеливаясь

уклониться от пожалованных ему обязанностей, он не догадывался о тайных

благородных мотивах Александра и усматривал только немилость в назначении,

которое все считали блестящим повышением. То, что он испытывал, было похоже

на ревность старого слуги к тем, кто будет теперь ухаживать за хозяином,

которого он вырастил. Неужели его считали слишком старым? Ему только

пятьдесят лет и он может доказать, что лучше многих молодых переносит

усталость. За столом он много пил.


На банкете присутствовали молодые знатные македоняне, только что

прибывшие и зачисленные в конницу гетайров. Они гордились тем, что допущены

в близкий круг придворных Александра, и старались перещеголять друг друга в

дифирамбах царю, просили его рассказать о подвигах, о которых они столько

слышали, и не пропускали случая, чтобы польстить ему. Их поведение

раздражало Клита.


Когда произнесли имя царя Филиппа, и вспомнили о его подвигах,

Александр, которого выпитое в большом количестве вино сделало хвастливым,

громко и насмешливо сказал: "Его единственной настоящей победой была победа

при Хероне, и ту одержал я. Остальные сражения он выиграл не столько

храбростью, сколько хитростью, и если он и побеждал, то только врага,

который был слабее его".


Юные льстецы поспешили согласиться с ним и даже добавили к этому свое:

они сравнили Филиппа с Тиндареем, жалким царем, который прославился только

тем, что его жена Леда вызвала страсть у Зевса и родила от него двух

сьшовей, Кастора и Полидевка; именно им и был посвящен этот праздник.

Опьянение и обида, кипевшая в нем, толкнули Клита на грубость, и он резко

оборвал юнцов: "Филипп был человеком, великим человеком и великим царем". Он

говорил достаточно громко, чтобы все гости могли его слышать: "Вы еще молоды

и не знали Филиппа, но его победы стоят побед Александра. Если бы Филипп не

завоевал Грецию, нас бы здесь не было сегодня, и никто не знал бы имени

Александра. Азия была завоевана солдатами Филиппа. Без Пармениона, без меня

и всех остальных Александр никогда не продвинулся бы дальше Галикарнаса и не

переправился бы через Геллеспонт".


Затем, разгорячившись от своих слов, он прочитал знаменитые стихи

Еврипида:


Армия добывает победу своей кровью;

Но есть дурной обычай: после победы

Упоминать только имя царя-победителя.

С высоты своего величия он презирает народ,

Он, окторый без этого народа был бы ничто...

Александр, терпевший сначала этот приступ раздражения, приказал ему

замолчать.
"Я замолчу, когда захочу, -- воскликнул Клит, -- у меня такое же право

говорить, как у тех, кто окружает тебя. Пусть они говорят тогда, когда

сделают столько же, сколько сделал я; ты сам мог бы послушать меня, ведь

если бы при Гранике я не отрубил руку сатрапу, который готов был нанести

тебе смертельный удар, ты не был бы здесь, не отрекался бы от своего отца и

не называл бы себя сыном Зевса". --"Ну, довольно, ты достаточно наговорил,

Клит! -- закричал Александр. Это уже похоже на предательство и заслуживает

наказания". -- "Наказания! -- взревел Клит. -- Ты думаешь, что мне не

достаточно видеть того, что ты ведешь себя как перс, одеваешься в женские

одежды и ждешь, когда македоняне упадут ниц перед тобой?"


Он был вне себя, и военачальники старались оттащить его. Но ничто не

помешает человеку идти навстречу гибели, когда пришел его час.


"Зачем ты приглашаешь на обед, если больше не выносишь свободных людей,

говорящих то, что они думают?" -- спросил он.


Александр схватил яблоко с блюда, швырнул его в Клита и попал в лоб.
"Ну что ж, сын Амона, -- не успокаивался Клит, -- Верь всему, что

наговорили тебе в угоду, чтобы понравиться бараньей голове! Ты можешь

думать, что ты чей угодно сын, это не мешает мне знать, что ты родился от

женщины и мужчины, такого же, как мы все. Тебя вскормила молоком женщина,

моя сестра; может быть, ты забыл об этом! В тебе не было ничего

божественного, когда ты едва стоял на ногах, и я тебя брал на руки. В конце

концов, кто-то должен был сказать это, и ты сегодня услышал больше правды,

чем могли бы сказать тебе все оракулы мира".


Это было не что иное, как драма оскорбленной любви, и слова Клита

приобретали непоправимое значение. Александр был не в силах дольше терпеть и

вырвал копье из рук стражника. Гефестион, Птолемей, Пердикка, Леоннат и сам

старик Лисимах схватили царя и сдерживали его, умоляя успокоиться и не

обращать внимания на пьяного Клита; им удалось вырвать у него копье. Лицо

Александра налилось кровью и он истошно закричал, что с ним обращаются, как

Бесс с Дарием; он приказал дать сигнал тревоги, и поскольку трубач медлил,

Александр вырвался и свалил его ударом кулака; затем распорядился очистить

зал и, подобрав с полу копье, бросился за Клитом, которого тащили в коридор.
"Где этот предатель?" -- кричал он.
Клит выскользнул из рук друзей, раздвинул занавеску и, устремившись

назад, крикнул с вызовом: "Клит здесь, вот он!". Это были его последние

слова.
"Отправляйся к Филиппу, Пармениону и Атталу", -- закричал Александр и

бросил копье [48].


Клит рухнул, копье пронзило ему грудь, и слышно было, как вибрировало

деревянное древко.


Опьянение и ярость Александра сразу исчезли, и на смену пришло

отчаяние. Он бросился к Клиту; Клит был мертв. Тогда он вырвал копье из

сердца друга, прислонил его древком к подножию стены, направив окровавленное

острие себе в грудь. Пришлось его обезоружить.


"Нет, нет! -- кричал он. -- Я не имею права на жизнь после такого

позорного поступка".


Он бросился на пол, бился лбом о плиты и, раздирая лицо ногтями, рыдал

и стонал: "Клит, Клит, Клит...".


Три дня подряд он не ел, не пил, не спал, не умывался. Он попросил

принести тело Клита в свою комнату и заперся с ним. Целыми часами он

повторял: "Твоя сестра вскормила меня, ты держал меня на руках, два твоих

племянника умерли за меня в Милете, ты спас мне жизнь. Я чудовище, дикий

зверь!".
Он бил кулаками о пол, уткнувшись в него лицом, и никому не отвечал.

Каждый как мог старался урезонить его. Каллисфен, вдохновленный Аристотелем,

произнес длинную речь о нравственности. Философ Анаксарх, бывший среди его

гостей, обошелся с ним строже и сурово сказал ему, что если он хочет быть

выше человеческих законов, то должен быть смелым в поступках и прекратить

этот жалкий спектакль, в котором он выставляет напоказ свое раскаяние.

Александр не хотел ничего слышать. Пришлось мне самому прийти к нему,

напомнить о предсказаниях и открыть ему мое давнее видение. Александр был

еще ребенком, а я уже знал, что он убьет Клита. Мне это открылось сразу, как

только я увидел их вместе. "Случившееся было неизбежным и предопределено

судьбой еще до того, как родился ты и родился сам Клит", -- сказал я ему.
Только тогда Александр согласился подняться и его скорбь утихла. Но

таким как прежде он больше никогда уже не был. "Какое бы большое несчастье

не свалилось на меня, -- говорил он, -- оно не сможет искупить это

преступление".


Странно, что искупление вины он начал с других убийств; своеобразная

логика раскаяния заставляла его обращаться с обидчиками не менее жестоко,

чем он поступил с Клитом. Так он чтил память жертвы.
А в далекой Пелле Олимпия прятала во дворце юношей, чтобы избавить их

от армии, и в свободное время интриговала против Антипатра. Она восхищалась

победами и подвигами своего сына и по-прежнему приходила в восторг от мысли,

что родила бога.


IX. ПОЛУБОГИ

Беда полубогов не столько в том, что они устают от подвигов, сколько в

невозможности понять и принять для себя тайну двойственности своей природы.

Это настолько сильно в них, что уверенность в своей божественной сущности

приходит к ним только тогда, когда люди, внешне похожие на них, признают за

ними превосходство и силу влияния, данные им свыше. Чтобы сохранять эту

уверенность, им требуется постоянное и добровольное желание других

оставаться в тени. Они достаточно безразличны к людям, и, тем не менее,

сомнение, высказанное кем-нибудь вслух, порождает сомнение в них самих, а

этого не терпит их божественная природа.

X. РОКСАНА

В последующие месяца, которые Александр провел в Бактрии, главными его

заботами были приготовления к индийской экспедиции и признание его

божественной сущности.
Со времени убийства Клита вопрос о божественной природе Александра был

предметом непрекращающихся споров среди военачальников и в армии. Постоянное

благоволение фортуны, размах завоеваний, его неисчерпаемая энергия,

способность быстро выздоравливать после ранений, неизменные победы, которые

увенчивали самые безумные его начинания -- все это, разумеется, заставляло

многих думать о его сверхъестественной природе. Другие замечали, что кровь у

него такая же красная, как у всех, что он может свалиться с ног от

брошенного в него камня, страдать желудком от скверной пищи, пьянеть от вина

(значит, он только человек).
Если бы ум Александра не был столь бескомпромиссным, он бы

удовольствовался подобными спорами, видя в них необходимое доказательство,

но у него в глубине души сохранялось двойственное отношение к себе самому и

сомнения постоянно одолевали его и его окружение. Поэтому, чтобы доказать

свою божественную власть тем, кто в этом сомневался, он обрекал их на

смерть.
Многие военачальники были разжалованы только за то, что позволили себе

улыбнуться, когда мидийские или бактрийские властители падали ниц перед

царским троном, на котором он сидел, одетый в золотые ткани, с рогами Амона

на голове. Его двор, впрочем, постоянно пополнялся египтянами, финикийцами,

персами, которые в силу традиций всегда были расположены признавать в царе

божество и оказывать ему почести, укрепляющие дух самого царя. Однажды

Александр при свидетелях схватил за волосы одного из заслуженных командиров

и ударил его лбом о пол, чтобы научить его уважать царя. На каждом банкете,

празднике, посольском приеме происходили все новые инциденты. Вскоре юные

македоняне из знатных семей переняли, одни из чувства искренней преданности,

другие из лести, обычай коленопреклонения. Александр благодарил их и

целовал.
Каллисфен, племянник Аристотеля и историограф Александра, считал себя

достаточно зрелым и уважаемым человеком, чтобы подчиниться этому обычаю. "Я

прекрасно могу прожить, -- заявил он, -- без лишнего поцелуя". Он прожил

недолго. Однажды, когда он сказал Александру, что в зависимости от того, что

он напишет, народы в последующие века будут верить или не верить в его

божественную сущность, Александр его возненавидел. Один молодой командир,

которого подвергли порке за то, что он не оказал должного почтения царю, и

еще несколько недовольных, на которых оказали влияние поведение и слова

Каллисфена, подготовили заговор; писатель не принимал в нем участия, но был

обвинен в его организации, как только заговор был раскрыт. Заговорщиков

пытали и затем казнили, Каллисфена бросили в тюрьму, где он умер через

несколько месяцев. Отношения Александра и Аристотеля, которые к этому

времени уже были нарушены, порвались окончательно, и Аристотель,

находившийся в Афинах, одно время опасался за свою жизнь.


Во время подготовки экспедиции в Индию Александр отдал приказ

завербовать три тысячи бактрийцев и ввел в армию новые контингенты воинов,

набранных из разных мест империи; в основном вербовали молодежь из знати;

это делалось для того, чтобы вместе с пополнением войск иметь в руках

заложников, что гарантировало полное послушание в отдаленных районах.
Справедливости ради надо отметить, что в государстве Александра царил

порядок; можно было только удивляться тому, что столь обширные области

безоговорочно подчинялись завоевателю, который молниеносно проходил по ним и

так же быстро покидал их. Надо признать также, что Александр проявлял

большую заботу и прилагал немало труда для того, чтобы в империи были

хорошие дороги, охраняемые переправы, почтовые станции, многочисленные гонцы

и близко расположенные гарнизоны. Если в сражениях у него был один маневр --

атака, одна стратегия -- риск, то в мирное время он правил империей как

великий и мудрый царь. Благоразумие он проявлял только в мирное время.
Торговцы, строители, поэты, актеры, ученые и жрецы без конца шли по

длинным, но удобным дорогам, и куда бы ни приходили, всюду способствовали

развитию торговли и искусства. В годы царствования Александра люди научились

лучше узнавать друг друга. Народы, однажды покоренные, уже не восставали.

Казалось, что только его появление вызывало раздоры.
Окончательно усмирить Бактрию ему в большой степени помогли две

женщины, одна -- преступница, другая -- влюбленная.


Персидский военачальник, который в недавнем прошлом сверг Бесса и

осаждал Мараканду, и из-за которого армия Александра понесла большие потери,

продолжал с ожесточением сопротивляться. Законная жена Спитамена, молодая

женщина с обидчивым и страстным характером, устала следовать за мужем и

делить с ним бесконечные военные тяготы, но особенно ее угнетало то, что муж

пренебрег ею, отдав предпочтение наложницам. Она задумала поменять своего

повелителя и соблазнить Александра, преподнеся ему подарок, о котором он мог

только мечтать. Она прибегла к хитрости: умоляла, плакала, притворилась

нежной, чтобы стать желанной своему супругу, и он остался у нее на ночь, что

с ним не случалось уже очень давно; она спрятала кинжал в складках платья и

ночью отрезала ему голову. Она пришла к Александру в лагерь, не смыв с себя

следы крови, в сопровождении раба, который нес завернутую в плащ голову

Спитамена. Александр принял подарок, но повелел прогнать женщину: способ ее

мщения, которым она так гордилась, вызвал у него отвращение.


Смерть Спитамена заставила всех остальных сопротивлявшихся сдаться

Александру. Не сдался только Оксиарт, достаточно богатый и влиятельный для

того, чтобы продолжать сопротивление своими силами.
Зимой Александр во главе войска выступил против него. Войско едва не

погибло от снежной бури: белые вихри сбивали людей с дороги, многие

заблудились в горах, срывались в пропасти, умирали от холода. Александр,

сидя у костра, разожженного между деревьями, на походном троне, который

переносился за ним повсюду, увидел, как македонский солдат в полном

изнеможении, с обмороженными ногами, едва передвигаясь, со стонами тянулся к

огню. Александр поднял его, усадил на трон и принялся растирать его. Когда

бедняга пришел в себя и увидел, на чем он сидит, он вскрикнул и встал, дрожа

не столько от холода, сколько от страха. Александр успокоил его: ведь он был

македонянин, а не перс. "Перс, севший даже по ошибке на царский трон,

неминуемо карается смертью, это правда; но ты македонянин, и ты будешь

помнить, что этот трон возвратил тебе жизнь".


Как только буря утихла, Александр направился к крепости, высившейся в

горах, в которой, как было известно, Оксиарт оставил жену и дочерей.

Крепость считалась неприступной. Александр послал вестников с требованием

сдаться, но комендант крепости рассмеялся, показав на пропасти, окружавшие

укрепления, и попросил передать их повелителю, что он сможет овладеть

городом, только если у его солдат вырастут орлиные крылья.


Александр собрал своих людей и пообещал выдать двенадцать талантов

первому, кто поднимется на вершину. Триста добровольцев бросились на штурм,

тридцать из них сорвались при подъеме на отвесную скалу, но крепость была

взята, и жена Оксиарта с дочерьми захвачены в плен. Одна из дочерей,

Роксана, отличалась совершенством стана и редкой красотой лица:

продолговатые черные глаза блестели, как шелк, тонкий прямой нос плавной

линией соединялся с верхней губой. Такую стройную шею и изящные руки редко

можно было встретить даже в скульптуре. Во всем ее облике был какой-то налет

мечтательности. Когда она спускалась с горы, все единодушно признались, что

никогда не встречали более красивой женщины во всем персидском царстве.


Александр не видел Барсину три года, она оставалась в Сузах и растила

его сына Геракла. Он никогда не думал о том, чтобы призвать ее к себе:

любовные желания возникали у него, как всегда, достаточно редко и он

довольствовался случайными встречами.


Под задумчивой внешностью Роксаны скрывался сильный дух, надменность и

честолюбие. Быть любимой властителем мира, быть его избранницей -- разве это

не тайная мечта всех восточных принцесс, мечта, к тому же, несбыточная, ибо

было известно, что Александр не склонен подчиняться женщине. Но Роксана

одержала победу над победителем стольких царей. Если он овладел крепостью,

считавшейся неприступной, то принцесса овладела его сердцем, которое все

считали непреклонным. Когда Оксиарт наконец сдался, он был удивлен

чрезмерными почестями, с которыми его приняли, и еще более новостью о том,

что Александр собирается стать его зятем. Свадьба состоялась, однако

Александр не сделал для Роксаны более того, что он сделал для Барсины: она

не получила истинного положения царицы.
Любовь Роксаны помогла ему преуспеть в том, чего его армия не могла

добиться в ходе многомесячных сражений. С помощью Оксиарта сопротивление

было окончательно сломлено. Народ Бактрии, растроганный замужеством своей

прекрасной принцессы, присоединился к победителю и подчинился миру,

предложенному Александром.
В середине весны Александр смог отправиться в новый поход, на этот раз

в Индию.

XI. ВОЙНА СЛОНОВ

В то время, как Александр продвигался то в спокойной обстановке, то с

боями, к нему прибыли индийские князья; среди них был правитель Таксилы,

раджа Амби, которого чаще называли Таксилом по имени его княжества,

простиравшегося от Инда до Гидаспа. Это происходило приблизительно на

двадцать девятом году жизни Александра.


Но земли Таксила были еще далеко, и чтобы дойти до них, надо было

пройти по территориям племен, которые, хотя и пропустили индийских князей,

преградили дорогу войскам Александра. Чтобы покорить их, понадобилось девять

месяцев. Армия была разделена на две колонны; одной командовал Гефестион, во

главе второй встал сам Александр. Во время этой кампании царь опять был

таким, как прежде, во времена своих первых сражений; его могли видеть в

самой гуще схваток в помятом от ударов шлеме, с копьем или мечом, обагренным

кровью врага, с которым он сразился в поединке. Он показал, что в нем

по-прежнему сохранялись сила, ловкость и храбрость. Потери среди солдат были

огромны, повсюду происходили грабежи и беспощадная кровавая резня. Были

ранены многие военачальники, в том числе Птолемей, отличившийся своей

храбростью. Мелкие князья могли выдержать длительную осаду в своих

укреплениях в горах, им не требовалось больших продовольственных запасов,

воды тоже всегда было вдосталь, ее легко получали из растаявшего снега.


Город Мазака, принадлежавший правительнице Клеофис, надолго задержал

продвижение наших войск. Когда он, наконец, был взят, все думали, что его

ждет примерное наказание. Но взятая в плен правительница Клеофис,

представшая перед Александром, вызвала у него удивление; трудно было

поверить, что столь молодая и красивая женщина могла руководить защитой

своего народа с таким упорством и воинским талантом. Он вспомнил, что он

мужчина, и что женщину покоряют не мечом. Она, в свою очередь, вспомнила,

что она женщина, и что, хоть она и пленница, у нее есть и другое оружие.

Утром Клеофис была полностью уверена в том, что сохранит свое княжество, и,

более того, она уносила в себе будущего властителя, так как девять месяцев

спустя она родила сына и назвала его Александром.
Кампания продолжалась; были захвачены крепость Аорн, о которой в

легенде говорилось, что в давние времена она оказала сопротивление

индийскому богу Кришне, а также гора Мер, на которой произрастал виноград и

плющ, и имя которой означало "бедро". Находясь в чужих странах, греки

постоянно старались найти богов, похожих на своих. В Кришне им захотелось

увидеть Геракла, и, следовательно, Александр мог гордиться тем, что стал

победителем там, где Геракл потерпел поражение; а поднявшись на гору

"бедро", растительность которой напоминала сады Диониса, греки обрадовались,

увидев место, где Зевс вложил сына в свое бедро. Десять дней подряд

Александр и его близкие друзья, увенчав головы плющом и ветвями виноградной

лозы, с песнями и танцами пили вино, приходя в священный экстаз и

провозглашая себя пророками, увлекали в свою божественную оргию женщин. Они

отпраздновали самую безумную вакханалию, которая когда-либо происходила!
Следующей весной, когда исполнился год со времени выступления из

Бактрии и было пройдено сорок тысяч стадий со дня смерти Дария, мы подошли к

берегам Инда. Река эта настолько широка, что с одного берега с трудом можно

разглядеть другой; тем не менее, мы переправились через нее по понтонному

мосту, сооруженному под руководством Гефестиона. На другом берегу, где

прошли религиозные службы, Александра ожидал Таксил, который преподнес ему в

дар двести талантов серебром, три тысячи быков, десять тысяч баранов и

тридцать слонов, дрессированных специально для войны.


Итак, мы наконец пришли в эту сказочную страну, где кора деревьев

настолько мягка, что на ней можно писать как на воске, где в реках течение

несет воду, полную золотой пыли, где недра гор богаты драгоценными камнями,

а жемчуг родится в глубине моря, омывающего берега страны.


Многочисленные храмы, высокие и остроконечные, выстроены в форме

пирамид и украшены тысячами скульптурных изображений из камня, раскрашенного

в самые яркие и богатые цвета. Жрецы и танцовщицы, участвующие в

священнодействиях, напоминают египетских служителей культа. Есть там

мудрецы, пророки, маги и врачи, которые не уступают нашим. Я много беседовал

с мудрецами и понял, что наши знания идут из одного божественного источника.


Мужчины в этих краях носят длинные платья, доходящие до щиколоток, на

ногах у них -- легкие сандалии, а на головах -- тюрбаны. Те, кто по рождению

или богатству стоят выше других, украшают себя серьгами из драгоценных

камней и золотыми браслетами. Одни обриты наголо, у других сохраняется

борода только вокруг подбородка, а некоторые отпускают бороду, давая ей

полную свободу расти. Великолепие, окружающее их князей, во многом

превосходит роскошь персидских владык. Так, сколько бы мы ни продвигались

вперед, в мире всегда находится что-то, что вызывает наше восхищение.


Когда индийский раджа показывается публично, впереди него идут

придворные с серебряными курильницами и окуривают благовониями дороги, по

которым он проходит; сам он, одетый в платье из хлопка с золотым и пурпурным

шитьем, возлежит в паланкине, со всех сторон которого свисают жемчужные

украшения; за ним следуют телохранители; многие из них несут ветки деревьев,

на которых сидят птицы, наученные щебетать на разные голоса. Дворец

украшается позолоченными колоннами, обвитыми золотыми виноградными лозами;

дом раджи открыт для всех, и в то время, как его одевают, причесывают,

умащивают благовониями, он принимает послов или вершит суд над подданными. С

него снимают сандалии и натирают ноги дорогими маслами. Короткие поездки он

совершает верхом на лошади, а в дальнее путешествие отправляется в

колеснице, запряженной слонами; в этом случае эти громадные животные бывают

облачены в золотые латы или их покрывают золотой попоной. За ним следует

процессия паланкинов с наложницами. На определенном расстоянии от этой свиты

следует кортеж супруги повелителя, который не уступает в великолепии выезду

раджи. За столом ему прислуживают женщины, подают блюда и наливают вино;

перед отходом ко сну наложницы несут его в спальню с пением гимнов и

молитвами [49].


Раджа Амби принял нас у себя в Таксиле; здесь шла подготовка к битве с

Пором и у греков было несколько недель для отдыха; грабежи на это время были

запрещены. К Пору, на другой берег Гидаспа, были отправлены послы, чтобы

потребовать от него уплатить дань и выйти навстречу Александру на границу

своих владений. Пор ответил, что он непременно выполнит одно из

предъявленных ему требований: он выйдет навстречу Александру, но в

сопровождении ста тысяч пеших солдат, четырех тысяч всадников, четырех сотен

колесниц и трехсот слонов.


Никогда еще после Гавгамел и разгрома Дария армию не ожидало такое

большое сражение. Самое большое беспокойство вызывали у солдат боевые слоны;

пятнадцать слонов, взятых у Дария, следовали за армией короткими переходами

еще из Сирии, но никогда не принимали участия в каких-либо действиях.

Тридцать слонов, подаренных Таксилом, хотя и принадлежали им, тем не менее

внушали солдатам скорее страх, чем доверие. Лошади начинали метаться при

виде этих чудовищ, и перспектива противостоять трем сотням подобных животных

отнюдь не улыбалась пехоте. Александр распорядился обучить специальным

приемам некоторых пехотинцев и снабдить их топорами и косами; для других

изготовили доспехи с торчащими до все стороны большими стальными шипами и

вооружили их длинными и тяжелыми пиками, которыми они должны были наносить

удары животным в глаза, под мышки и в самые чувствительные места живота,

если сдастся повалить их. Этих воинов, прозванных катафратами, распределили

по разным фалангам [50].


Огромная армия Пора расположилась лагерем на восточном берегу Гидаспа.

Пор приказал выровнять всю поверхность равнины и посыпать ее песком для

удобства передвижения колесниц и слонов. В течение многих дней Александр

выматывал врага, демонстрируя различные маневры: то поднимаясь вверх по

течению, то возвращаясь и даже делая вид, что готовится к переправе. А на

другом берегу параллельно ему следовала армия Пора с той скоростью, с

которой двигались три сотни слонов.
Затем Александр задумал осуществить один маневр, который показался бы

безумным Пармениону. Командование главными силами армии, построенными в

боевой порядок, было поручено Кратеру, рядом с которым находился командир,

одетый в доспехи Александра и укрывший голову его шлемом с белыми перьями. А

сам он, взяв с собой всего двенадцать тысяч человек из пятидесяти тысяч,

которыми он располагал, отправился на поиск переправы через реку в двадцати

стадиях к северу. Этот переход он сделал за одну ночь. Но едва он прибыл на

берег Гидаспа, как разразилась страшная гроза, многие погибли от молнии. В

то время, как греки были охвачены паникой, Александр воскликнул: "Афиняне,

афиняне, можете ли вы себе представить, находясь сейчас на Агоре, какой

опасности я подвергаюсь, чтобы заслужить вашу похвалу!".
С неба низвергались водопады; ливни будут идти еще три месяца, но мы

тогда не знали, что в этих краях дожди идут в течение целого сезона. Воды

Гидаспа резко вздулись. Армия продвигалась на лодках и плотах, промокшая и

продрогшая; пристав к берегу, при блеске молний они увидели, что это был

всего-навсего остров, а не ожидаемый противоположный берег. Посреди этого

потопа двенадцать тысяч человек оказались отрезанными от берегов в окружении

ревущей реки. Им посчастливилось найти брод с другой стороны острова и,

несмотря на сильное течение, люди и лошади сумели переправиться. Наступил

день: дождь на какое-то время прекратился и индийские посты подали сигналы

тревоги.
Сын Пора во главе двух тысяч конников, не дожидаясь своего союзника,

кашмирского раджи, вырвался вперед и первым атаковал Александра. Индийская

конница была смята, колесницы захвачены, и македоняне устремились навстречу

Пору. Увидев приближающегося противника, Пор приказал выстроить слонов в ряд

поперек равнины перед фронтом своей пехоты; конница и колесницы должны были

прикрывать фланги. Развернув войска в боевой порядок, который не раз

приносил ему удачу, Александр расположил пехоту в центре, напротив слонов,

половина конников под командованием Кена, шурина покойного Филоты, должна

была атаковать слева, а сам он обеспечивал атаку с правого фланга в тыл

слонам, которые наводили такой ужас. Битва началась на промокшей земле, где

песок, насыпанный по приказу Пора, превратился в грязь. Македонские всадники

имели преимущество перед боевыми колесницами, которые скользили и увязали в

слякоти. Кен, водивший конников в атаку, покрыл себя славой в этом бою.

Александр, как всегда, был в центре схватки, прокладывая себе дорогу к Пору;

Пор, такой же гигант, как Дарий, сидел в башне на спине самого большого

слона, похожий на разноцветного бога на вершине горы, и руководил битвой.
Ряды индийцев были настолько плотными, а лошади так напуганы близостью

ужасных животных, что атаки конницы не смогли раздвинуть их. На этот раз

победу обеспечила пехота. Воины в доспехах с шипами и другие -- вооруженные

пиками, топорами и косами, вступили в бой; очень скоро раненые слоны

рассвирепели, испуская страшный рев; некоторые из них, с отрубленными

хоботами, поливали всех вокруг потоками крови; меткими ударами лучники

сбивали проводников и солдат со спин слонов. Вскоре триста слонов,

обезумевших от боли и страха, перестали повиноваться и побежали сквозь ряды

собственной армии, растаптывая вокруг себя индийских солдат и превращая все

вокруг в страшное месиво. Под их огромными ногами головы трещали, как

раздавленные орехи. Возможно, Пор был побежден не столько греками, сколько

собственными слонами.


Пока продолжалась битва, Кратер переправил и высадил на берег

финикийцев, персов, мидийцев и бактрийцев, составлявших основное ядро армии.

Индийские солдаты бежали в таком беспорядке, при котором уже никто сам не

понимает, что делает. Пор, тяжело раненный, боролся до конца; сидя в башне в

окружении лучников, он делал все возможное, чтобы остановить солдат и

вернуть их. Его слон побежал последним после восьмичасовой битвы. Александр

бросился в погоню, но неожиданно седло под ним опустилось и он свалился на

землю. Буцефал упал и не поднимался. Он был убит сразу. Он служил своему

хозяину семнадцать лет. Со слезами на глазах Александр стоял около своей

погибшей лошади; он послал к Пору Таксла, чтобы предложить ему сдаться.


Когда Пор увидел приближавшегося к нему врага, которые шел с намерением

начать переговоры, он бросил в него последний дротик и погнал на него слона.

Только быстрая лошадь помогла Таксилу уклониться от удара. Подоспели другие

князья. Пор, измученный жаждой, истекающий кровью, был наконец вынужден

остановиться и спуститься на землю. Вскоре прибыл Александр и спросил его,

как он хочет, чтобы его принимали. "По-царски", -- ответил Пор. Александр

спросил, что он под этим подразумевал. "Все, -- ответил Пор, -- все, что

входит в понятие "по-царски".


Этот человек восхитил Александра: очень высокий, не знающий страха и

сохранающий чувство достоинства, соответствующее его рангу. Ему казалось,

что в чем-то Пор похож на Дария, его врага, о потере которого он не

переставал сожалеть. Он утвердил его раджой в его княжестве и запретил

заниматься там грабежами; помирил вечных соперников, Пора и Таксила, и не

обязал побежденного ничем, кроме восстановления армии и присоединения ее к

своей. Повелители тридцати семи княжеств заверили его в своей покорности.

Александр основал в этих местах два города, один был назван Буцефалией, в

память о коне, другой -- Никеей, для увековечения его победы. Он приказал

построить речной флот, предназначенный для навигации по Гидаспу и Инду.

Александр продолжал поход на восток под проливными дождями еще в течение

девяти недель, переправился через две реки: Акесин и Гидраот, захватил после

кровавого штурма город Сангала и остановился на берегах Гидаспа. Здесь он

узнал, что мир здесь не кончается, что на севере поднимаются горы в два раза

выше и в пять раз большей протяженности, чем кавказские, что на востоке

протекает река Инд, что она шире всех рек, через которые он переправлялся,

что внешний океан находится намного южнее и что, наконец, землями, лежащими

за Гидаспом, управляет царь по имени Ксандрамес. Этот царь, сын брадобрея,

узурпировал трон, убив своего предшественника после того, как соблазнил его

жену; он имел армию из двухсот пятидесяти тысяч человек и нескольких тысяч

слонов; его царство в десять раз больше княжеств Таксила и Пора, вместе

взятых. Александр захотел непременно напасть на Ксандрамеса; но на этот раз

войска отказались повиноваться ему, и голоса протеста громко раздавались по

всему лагерю. Это происходило накануне его тридцатилетней годовщины.

XII. РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ НА БЕРЕГУ РЕКИ

Дожди продолжались уже семьдесят дней.


Александр пригласил к себе военачальников; когда они, собравшись,

заполнили его палатку и даже стояли в дверях, он, сидя на троне, обратился к

ним со следующими словами: "Я прекрасно знаю, что индийцы распространяют

всякого рода лживые сведения, чтобы запугать наши войска, но вы уже знакомы

с такого рода хитростями; персы тоже говорили, что у них бесчисленные армии,

непреодолимые реки, бесконечные просторы, тем не менее, мы разгромили их

армии, переправились через реки и перешли границу их царства. Не думаете же

вы, что у индийцев столько слонов, сколько коз в Македонии? Знайте, что эти

животные очень редкие, их трудно поймать и еще труднее приручить. Тогда что

же вас пугает, размер слонов или количество людей? Со слонами вы уже имели

дело и поняли, что достаточно ранить нескольких из них, чтобы обратить их

всех в бегство; в таком случае, какое имеет значение, сколько их перед вами,

триста или три тысячи? А что касается людей, то разве вам впервые видеть их

перед собой в великом множестве и разве вы не привыкли меньшими силами

побеждать превосходящие силы противника? Можно понать, что вы могли

испугаться, когда мы перешли Геллеспонт и когда нас было мало; но теперь с

нами скифы, бактрийцы, согдийцы, индийцы Таксила и Пора, так что же вы

дрожите от страха?".


Раскаты грома раздавались в небесах, с которых лил дождь. Военачальники

стояли с опущенными головами и не поднимали глаз.


Александр продолжал: "Мы находимся не в начале наших трудов, а в конце

их; очень скоро мы подойдем к океану и к той стране, откуда встает солнце; и

если малодушие не помешает нам, мы вернемся домой с триумфом, расширив наши

владения до края Земли. Неужели мы будем настолько нерадивы, что не соберем

урожай, который сам идет к нам в руки? Это тот случай, когда выигрыш

несравненно больше опасности. Мы имеем дело с народами, которые одинаково

трусливы и богаты, и я веду вас не столько на войну, сколько на захват

богатств. От вашего мужества зависит попытаться сделать все или не сделать

ничего. Я прошу вас, заклинаю ради вашей собственной славы и ради моей, ради

нашей привязанности друг к другу, я заклинаю вас не покидать вашего товарища

по оружию накануне событий, которые сделают вас властителями мира! Я не

говорю "вашего царя" потому, что, если до сих пор я пользовался своей

властью, то сегодня я не приказываю, я прошу вас. И посмотрите, кто

обращается к вам с просьбой: тот, за кем вы следовали повсюду, кого

прикрывали щитами и защищали мечом. В моих руках слава, которая сделает меня

равным Геркулесу и Дионису, не отнимайте ее у меня. Ответьте на мою просьбу

и прервите это тяжелое молчание. Где ваши крики ликования, где веселые лица

моих македонян? Солдаты, мои солдаты, я вас больше не узнаю!".


Но никто не поднял головы и не разжал губ. Самые давние его товарищи,

Кратер, Пердикка, Евмен, Леоннат, Кен, Мелеандр, Неарх стояли молча. Но за

ними сквозь шум дождя и раскаты грома доносились голоса из неспокойного

лагеря. Тогда Александр воскликнул: "Что я совершил такого, что вы не

удостаиваете меня взглядом? Ни у кого не хватает смелости ответить мне? Ведь

я прошу вас подумать только о вашей собственной славе и вашей чести! Я не

вижу больше тех, кто когда-то боролся за возможность нести своего раненого

царя. Меня покинули, продали, меня предают врагу. Можете бросить меня на

милость диких зверей и оставить во власти разбушевавшихся рек. Пусть я буду

добычей племен, одно имя которых приводит вас в ужас. Если вы отвернетесь от

меня, я найду себе тех, кто пойдет за мной. Мои вчерашние враги будут мне

более верными, чем вы; я сделаю из них солдат. И если мне суждено умереть, я

предпочту погибнуть, чем царствовать опозоренным и зависеть от вас".
Забрала шлемов оставались опущенными, неподвижными. Тогда Александр

опустил голову в ладони и было видно, как самый могущественный в мире царь

плачет на глазах у своих военачальников.
Наконец Кен, шурин Филоты, герой битвы с Пором, выступил на шаг вперед,

снял шлем и сказал: "Пойми нас, Александр. Мы не трусы, мы не изменились; мы

по-прежнему готовы сражаться за тебя и встретить тысячу опасностей. Ты сам

знаешь, сколько македонян и греков пошли за тобой, и как мало их осталось

среди нас. Одни поселились, и не всегда по доброй воле, в городах, которые

ты основал; другие погибли в сражениях или возвратились домой из-за ранений,

третьи были оставлены в гарнизонах, расположенных по всей Азии, с одного

конца до другого; большинство людей умерли от болезней; выжили очень

немногие, и эти немногие измучены душой и телом".
Военачальники кивали головой в знак согласия, и все сочувствовали Кену,

похудевшему, сжигаемому упорной лихорадкой, одному из тех истощенных

болезнями людей, о которых он только что упомянул. Кен продолжал говорить, и

было видно, что он уже ни на что не надеется, ничего больше не чувствует и

ничего не боится:
"Величие твоих подвигов покорило не только твоих врагов, но и твоих

солдат. Ты жаждешь новых Индий, не известных самим индийцам. Тебе хочется

вытащить из берлог людей, живущих среди змей и диких зверей; ты стремишься к

тому, чтобы пройти с победами по таким обширным пространствам, которые не

может осветить даже солнце. Возможно, эта идея соразмерна твоей славе, но у

нас больше нет сил, они исчерпаны. Посмотри на изнуренные лица солдат, на их

покрытые шрамами тела. Наши дротики затупились, оружие вышло из строя, мы

одеты по-персидски, потому что нет возможности доставить сюда привычную для

нас одежду. У кого еще остались латы? У кого осталась лошадь? Если и

осталась, то со сбитыми копытами! Посмотри, остались ли еще у кого-нибудь

рабы! Мы завоевали все и мы лишены всего. К нищете нас привели не излишества

и не расточительность, это война поглотила плоды наших побед. Прекрати, если

можешь, свои хождения по свету для собственного удовольствия, ибо мы уже

достигли того места, куда нас привела счастливая судьба. Теперь наша очередь

умолять тебя возвратиться на землю твоих предков, к твоей матери. Позже,

если захочешь, ты сможешь снова отправиться в путь, наши сыновья пойдут за

тобой; я думаю, что тебе лучше услышать это здесь и от меня, чем от солдат".
В едином порыве, открыв шлемы, они подняли руки и закричали, что Кен

выразил их общие мысли.


На этот раз Александр опустил голову и сжал губы. Жестом он отпустил

своих товарищей и никому не разрешил входить к нему в палатку. Он закрылся

там и сидел три дня, печальный и одинокий. Даже Роксане было запрещено

переступать ее порог. Гефестион был далеко, во владениях Пора. А дождь все

продолжал идти.
На третий день Александр велел позвать египетских жрецов, халдейских

магов, вавилонских предсказателей и индийских мудрецов. Он просил их узнать

предзнаменования, относящиеся к переправе через реку. Их предсказания

совпали: боги всех народов сказали "нет". Наконец Александр обратился ко

мне, как будто я был его последней надеждой. "Государь, -- сказал я, -- я

дал тебе ответ еще в Вавилоне".


Тогда сын Амона понял, что отец оставил его за то, что он нарушил его

волю.


XIII. МАЛЛИЙСКАЯ СТРЕЛА

На берегу Гифасиса Александр воздвигнул двенадцать огромных алтарей в

честь двенадцати богов Олимпа, чтобы обозначить границу своего восточного

похода. Были совершены грандиозные жертвоприношения, за которыми последовали

спортивные игры, состязания, гулянья. Решение о конце похода приобрело вид

триумфа. Войска ликовали, для этого их не пришлось уговаривать; это было

действительно возвращение победителей.
По приказу Александра соорудили огромные походные кровати, вдвое больше

обыкновенных, и кормушки такой высоты, до которых ни одна лошадь не смогла

бы дотянуться, и оставили все это на месте, чтобы увидевшие их подумали, что

на этих берегах стояла лагерем армия гигантов. Затем вновь пришли к берегам

Гидаспа.
Дождь прекратился. Прибыли подкрепления и военное снаряжение,

отправленное Гарпалом: семь тысяч человек, шесть тысяч лошадей, двадцать

пять тысяч комплектов доспехов и лекарства для больных. Лекарства пришли

слишком поздно: Кен недавно умер. Александр повелел устроить торжественное

погребение.
Строительство флота, начатое по его приказу, было закончено; он состоял

из восьмидесяти военных кораблей и девятиста транспортных судов. Командующим

флотом был назначен Неарх. Александр с восемью тысячами человек, с таким же

количеством лошадей и с большей частью багажа погрузился на корабли. Кратеру

было поручено командовать колонной, которая должна была идти пешим строем

вдоль восточного берега, а Гефестион возглавил остальную армию, с которой

шли слоны и которая двигалась по другому берегу.
Они плыли вниз по течению, и вначале это напоминало приятную прогулку.

Александру не составило труда убедить своих соратников в том, что

возвращение по пройденному пути было бы слишком похоже на отступление

побежденных; тогда как спускаясь по течению, они могли легко приплыть к

южному океану; Александр предположил, что река, по которой они плыли, и в

которой водились крокодилы, вполне могла сливаться с Нилом и привести их к

Мемфису и египетской Александрии. Эту часть пути Александр провел в обществе

ученых, принимавших участие в экспедиции, изучал вместе с ними прибрежные

растения и животных, обитавших в этих местах.
Плавание шло спокойно до впадения Гидаспа в Акесин, где река стала

бурной; корабли попали в водовороты и течения, вышли из-под контроля

флотоводцев, сталкивались друг с другом и опрокидывались, весь флот, как в

безумном танце, вертелся по кругу. Многие суда затонули и увлекли за собой

людей; сам Александр, который по-прежнему не умел плавать, чуть было не упал

в воду.
Едва преодолели препятствие, подстроенное природой, как пришлось

встретиться с препятствиями, подготовленными людьми. Маллийцы, жившие по

берегам Акесина, не захотели покориться. При высадке войск Александр

обратился к ним с просьбой сделать последнее усилие.
Две дороги вели к маллийской столице, одна -- длинная, извилистая и

легкопроходимая, другая -- протяженностью в четыреста стадий, шла напрямик

через пустыню. Александр выбрал вторую. Он прошел ее с конницей за один день

и одну ночь и обрушился на город, жители которого меньше всего могли ожидать

нападения врага со стороны пустыни. Резня, которую устроил Александр среди

застигнутых врасплох, невооруженных людей, сделала его дальнейшее

продвижение по стране свободным, но ему, привыкшему к насилию и победам,

этого было мало, и он с ожесточением преследовал беглецов. Вместе с пехотой,

присоединившейся к нему, он прошел через весь город, считавшийся священным

из-за пяти тысяч брахманов, живших в нем, которые предпочли сжечь свой город

и самим сгореть в храмах, чем терпеть надругательства.
Оказавшись властителем этой огромной груды пепла, он захотел овладеть

еще крепостью, которая, как ему сообщили, находилась неподалеку. Воины

медленно следовали за ним; их нежелание драться приводило его в отчаяние.

Оказавшись у стен этого последнего укрепления, солдаты не спешили подносить

лестницы. Тогда он нетерпеливо схватил первую принесенную лестницу и

практически в одиночку бросился на штурм. За ним последовали только его

помощник Леоннат, Певкест, несший за ним во всех сражениях щит Ахилла, и

простой воин Абрей. Александр прислонил лестницу к стене, поднялся по ней, и

вскоре все четверо оказались на крепостной стене, чтобы сразиться с целым

гарнизоном. Облако стрел окружило шлем с белыми перьями. Увидев, какой

опасности он подвергается, македоняне обрели прежний пыл, бросились

устанавливать лестницы к стенам и устремились на них в таком количестве, что

многие лестницы сломались под их тяжестью. Стоявшие внизу воины кричали ему,

чтобы он прыгал: они были готовы поймать его; но Александр, отругиваясь,

прикрыл голову щитом от стрел и совершил невиданный в истории сражений

поступок: с высокой стены он прыгнул вниз в осажденную крепость. К счастью,

он устоял на ногах и был готов сражаться с врагами, которые ринулись к нему

толпой. Певкест, Леоннат и Абрей спрыгнули вниз вслед за ним; все четверо,

прислонившись спиной к стене и к старому дереву, росшему поблизости,

вступили в бой с мечами в руках, в то время как со всех сторон их осыпали

стрелами и метали в них дротики. Первым упал Абрей: стрела попала ему прямо

в лоб; почти одновременно Александр получил сильный удар дубиной по шлему,

он на мгновение опустил щит, и тотчас же в грудь ему вонзилась стрела.

Певкест попытался прикрыть его щитом Ахилла, но вскоре и он, пронзенный

сразу несколькими стрелами, упал на Александра, потерявшего сознание, и

последним упал Леоннат с простреленной шеей. Еще мгновение, и македоняне

пришли бы слишком поздно; с криками ярости они преодолели крепостную стену,

скатились вниз целым полчищем, высвободили бездыханного Александра и

уничтожили все живое вокруг.
Александра унесли, не вытаскивая стрелы из груди. Чтобы снять панцирь,

отпилили древко, но так как острие стрелы расщепилось и вонзилось

зазубринами, пришлось надрезать все вокруг. Делавший операцию врач Кратес

попросил придерживать руки и ноги Александра, но тот не позволил. "Нет

нужды, -- сказал он, -- держать того, кто умеет держаться сам".
Однако под ножом он три раза терял сознание и после операции долгое

время находился при смерти. Солдаты были в панике и спрашивали себя, кто

теперь сможет вывести их из этой ужасной страны. Все последующие дни со мной

рядом были врачи и маги, и нам понадобилось применить все наше искусство,

чтобы сохранить жизнь в его теле.
Каждая новая болезнь или рана, полученная им после Вавилона, была

тяжелее предыдущей. Рана, подобная последней, для любого другого организма

была бы смертельной, особенно, если бы лечение не было поддержано магией. Но

было необходимо, чтобы Александр вновь встал во главе войск и чтобы

успокоилась охваченная паникой армия.
Его перенесли к реке, подняли на корабль и поместили ложе на палубе,

так, чтобы все войска, находящиеся на судах и на берегу, могли его видеть.

Он не шевелился, и все решили, что им показывают его труп; раздались

скорбные вопли. Тогда он поднял руку, чтобы показать, что он жив, и на

берегах реки рыдания сменились радостными криками, которые, казалось,

оживили его. Он захотел вернуться в свою палатку и потребовал коня, несмотря

на жестокую боль и опасность, которой он подвергался при каждом движении.

Солдаты неистовствовали, расталкивали друг друга, чтобы обнять его колени,

поцеловать плащ, не понимая, что в этой давке они рисковали убить его;

многие ветераны плакали, другие бросали ему цветы. Когда он сходил с лошади,

со всех сторон неслись восторженные крики -- свидетельство любви к нему, а

он вошел в палатку и без посторонней помощи подошел к своему ложу.


Эта победа над смертью была его последним настоящим триумфом.

XIV. ИНД И ОКЕАН

Весь конец зимы Александр восстанавливал силы; за это время он добился

полного подчинения маллийцев, окончательно запуганных жестокостью,

проявленной во время последней экспедиции. Весной возобновился спуск по

реке. Отец Роксаны Оксиарт присоединился к Александру; он был заранее

назначен наместником всех индийских территорий, через которые Александру еще

предстояло пройти.


При впадении Акесина в Инд он основал новую Александрию; затем он

продолжал подчинять себе огромную страну, то принимая добровольную

покорность, то покоряя силой; в одном месте он вешал властителя со всеми его

приближенными на деревьях, растущих вдоль реки, в другом -- принимал в дар

необработанное железо, черепаховый панцирь и живых тигров; в начале лета

Александр дошел до города Патталы, правитель которого сбежал вместе со всеми

жителями.
Войска проходили по нетронутому, мертвому городу, и шум их шагов

раздавался в пугающей тишине. Все окрестности были такими же пустынными, как

будто это был мир растений и животных, из которого полностью исчезли люди.

Александру настолько понравился этот красивый молчаливый город, утопающий в

садах, что он послал гонцов к жителям пригласить их возвратиться

безбоязненно обратно; по его приказу заново отстроили крепость и построили

речной порт.
Именно здесь он узнал, что Инд не впадает в Нил и что море находится

совсем близко. Он направился туда с военными кораблями и прибыл на место ко

дню своего рождения: ему исполнился тридцать один год. В устье Инда,

который, подобно реке в Египте, разделяется здесь на множество рукавов, он

созерцал океан, к которому он добирался с таким трудом и который находился,

по его мнению, на краю света.


Моря в этих местах не похожи на наши и в то время, как Александр

смотрел на горизонт, вода поднялась, стала прибывать, и взбешенные волны

устремились к берегу, сотрясая корабли, сталкивая их друг с другом, разрывая

пеньковые тросы и якорные цепи. Солдаты, успевшие сойти на берег, поспешили

подняться на корабли в замешательстве и страхе перед внезапным гневом

Посейдона. Они кричали, что их потопят, чтобы наказать царя за его безумную

гордость; был момент, когда сам Александр подумал, что час его смерти

настал.
Но вскоре ревущее море отступило; моряки увидели, что волны отхлынули

так же быстро как набежали, но их страх от этого не уменьшился. Корабли без

воды под килем опрокинулись на песок. Солдаты боялись, что из волн возникнут

и набросятся на них чешуйчатые чудовища, подобные тому, которое умертвило

сына Тесея!


Меня срочно послали посоветоваться с индийскими жрецами, и после

разговора с ними я мог с уверенностью предсказать, что корабли не погибнут,

так как море возвратится через двенадцать часов, и они снова окажутся в

воде. Этот океан подчинялся Луне.


Александр закрылся со мной, чтобы принести жертвы своему отцу Амону;

назавтра, когда перед нами опять было открытое море, он на глазах

встревоженных воинов поднялся на царский корабль и отдал приказ дрожавшим от

страха гребцам вывести его в море и плыть до тех пор, пока земля не скроется

из виду. Там мы принесли в жертву Посейдону множество быков, разлили вино в

дар морским божествам и бросили в море золотые кубки. Затем Александр

вернулся на берег, доказав грекам, что внешний океан пригоден для

мореходства и по нему можно отважиться плавать. Он решил построить в этом

месте порт, который служил бы развитию торговли с Индией по морю [51].
Прошел уже год с тех пор, как он пообещал солдатам привести их обратно

в Грецию; под влиянием условий тропического лета войска опять были на грани

бунта, так как их вели по-прежнему на юг, а не на запад. Приказ о

выступлении восстановил спокойствие. Самая многочисленная и неповоротливая

колонна, при которой вели слонов и тащили орудия для осады, должна была под

командованием Кратера возвращаться через Арахосию и Дрангиану, уже знакомые,

изученные и покоренные страны. Флот, по-прежнему под предводительством

Неарха, должен был плыть вдоль берега до места, откуда можно было вновь

добраться до Геллеспонта. Сам Александр решил идти с двадцатью тысячами

человек параллельно флоту через пустыню Гедросии и посылать отряды на

побережье, чтобы оставлять на всем его протяжении продовольствие для

кораблей.


Он руководствовался тайным замыслом, которым он поделился с очень

немногими. На восток он продвинулся настолько, насколько ему позволили

обстоятельства, он покорил земли, лежащие за Индом и перенес намного вперед

границы царства великого Дария. Войска помешали ему продвигаться дальше, но

он наполовину переиграл их: в течение двенадцати месяцев он вел их на юг и

дошел до океана. Теперь у него было намерение перехитрить солдат еще раз,

обмануть их усталость, отправиться, конечно, на запад, но только для того,

чтобы выйти к берегам Африки, обойти вокруг континента, очертания которого

были ему неизвестны, покорить живущие там народы и возвратиться в

Средиземное море через Геркулесовы столбы.


Итак, во главе двенадцати тысяч человек он подошел к пустыне, в которой

царица Семирамида и Великий Кир, попытавшиеся однажды пройти через нее,

потеряли свои армии. Мысли об этом не пугали Александра, а скорее, искушали

его. Преуспеть там, где потерпели неудачу божественная царица Ассирии и

самый великий властитель Персии, он считал единственной возможностью для

совершения подвига, способного перечеркнуть в его собственных глазах

унижение, которое он испытывал при возвращении. Но так ли было необходимо

для его славы, чтобы вместе с колонной солдат, идущих всегда быстрым

походным шагом, шли навстречу жажде и смерти жены командиров, их дети,

слуги, армейские проститутки и торговцы?

XV. ПЕСКИ СМЕРТИ

Пустыня Гедросии -- самая безводная из всех пустынь на свете. Ближайшее

расстояние между колодцами составляет два дня пути, и это при условии, что

они попадаются и не бывают высохшими. Даже осенью там стоит изнуряющая жара.


На десятый день пути уже не хватало воды, а на двадцатый -- подходили к

концу запасы продовольствия; переход по пустыне длился шестьдесят дней.

Голод, жажда, болезни обрушились на этих людей, которые с трудом,

спотыкаясь, продвигались ночами по раскаленной от дневного зноя земле.

Вьючные животные были съедены, а повозки брошены в пустыне; индийские

сокровища разбрасывались в песках. От того немногого, чем они располагали,

приходилось выделить часть, чтобы отправить с отрядами на побережье зерно и

сушеное мясо для кораблей Неарха, которых тщетно искали, а они не

появлялись.
Колонна вытягивалась и заканчивалась длинным арьергардом с умирающими.

Люди с потрескавшимися губами и вытаращенными глазами задыхались и начинали

падать. Они протягивали руки, но никто не помогал; каждый берег силы для

себя; стоны, мольбы замирали в молчании пустыни; днем над нами летали грифы;

ночью нас сопровождали шакалы и было слышно, как они скликали друг друга к

трупам.
Однажды утром, когда мы разбили лагерь в русле пересохшего потока,

разразилась гроза, и вода, чудесная и долгожданная вода, устремилась с гор с

такой силой, что залила спящих людей, и многие женщины погибли, оказавшись

под опрокинутыми палатками, как в рыболовных сетях; вода унесла все, что

оставалось от багажа, в том числе и личный обоз Александра. Многие воины из

тех, которые бросились утолять жажду, умерли через несколько дней,

измученные жестокими болями в животе.


Горы, с которых в тот роковой момент пришла вода, преградили нам

дорогу; надо было обойти их с севера и отказаться от доставки продовольствия

на побережье. Вскоре проводники сообщили, что они потеряли дорогу. Тогда сам

Александр, взяв с собой пятерых воинов, отправился на поиски и сразу нашел

тропу и источник. Люди были в таком отчаянии, что не имели сил ни

благодарить его, ни проклинать; на них обрушилась кара, которая оказалась

сильнее их. Некоторые обезумели и вскрывали вены, чтобы пить собственную

кровь.
Когда на шестидесятый день мы подошли к городу Пуре, колонна

сократилась вдвое. Десять тысяч трупов остались лежать в песках на пути

протяженностью в четыре тысячи стадий, и можно было бы определить дорогу, по

которой шла армия, по оставшимся костям [52]. Зато Александр превзошел

Великого Кира и Семирамиду.


В Пуре было вдоволь продовольствия, вина и женщин. В городе еще не

видели победителя, но знали, что они оказались под владычеством Александра,

как и все провинции бывшего Персидского царства. Правители города поспешили

достойно встретить повелителя мира, который оказал им честь, остановившись у

них. Измученным героям показалось, что они попали на Елисейские поля.
Александр распорядился поставить на всех перекрестках глиняные кувшины

с вином и походные кухни, чтобы армия могла вдоволь насытиться.


Во время короткого отдыха в городе он приказал собрать столько повозок,

сколько можно было найти, и загрузить их продовольствием. Затем колонна

вновь продолжила путь; воины получили большое количество продуктов, и они

насытились настолько, что забыли страдания, радовались спасению и гнали от

себя стыд за то благополучие, в котором они находились, в то время как их

возлюбленные, дети, близкие друзья погибли; солдаты и командиры были

совершенно пьяны с самого начала и продолжали пить в пути, поощряемые

Александром.


Александр знал, что по легенде возвращение Диониса из Индии было

сплошным праздничным шествием, поэтому он приказал соединить две повозки,

превратив их в грубую триумфальную колесницу, на которой он возлежал на

подушках, прикрытый от солнца навесом из листвы, увенчанный ветвями

виноградной лозы, и пировал со своими лучшими друзьями. Кубки переходили из

рук в руки, были слышны песни, которые перекликались. Позади Александра и в

подражание ему военачальники окружили себя немногими уцелевшими женщинами,

которые были в состоянии исступления от того, что вырвались из ужасной

пустыни.
Все проститутки Пуры, для которых пребывание в городе этой армии было

невиданной удачей, присоединились к войскам, плясали вокруг повозок под

звуки флейт и барабанов, превращая военный поход в праздничное шествие.

Солдаты, сняв с себя оружие и сложив его в фургоны, бегали к повозкам с

продуктами, где вино лилось рекой, подставляли кубки, преследовали женщин и

танцевали с ними.


Это вакханическое шествие продолжалось семь дней подряд. На каждом

привале войско превращалось в лагерь пьяниц, и, чтобы разгромить эти остатки

армии, завоевавшей половину мира, достаточно было бы нескольких сотен

конников.


Когда мы достигли Карманию и были на уровне пролива, соединяющего

Индийский океан с Персидским морем, к Александру присоединился Кратер и

главные силы армии, затем войска, оставленные пять лет тому назад в

Экбатанах, и, наконец, флот Неарха, о котором в течение долгого времени

ничего не было известно. Во время плавания вдоль побережья мореплаватели

открыли удивительные страны, моряки без устали рассказывали о народах, с

которыми они повстречались, об огромных рыбах, плавающих за кормой, и

невиданных птицах, летающих над берегом. Таким образом, перед тем, как

возвратиться в Персию, все главные силы Александра собрались воедино.
Он продолжал продвигаться до Персеполя; город лежал в руинах,

почерневший от пожара, виновницей которого была возлюбленная Птолемея Таис.

Здесь Александр оставил своего телохранителя Певкеста, назначив его

повелителем в благодарность за то, что он так долго носил рядом с ним щит

Ахилла. Наконец он прибыл в Сузы, где встретился с царицей Сисигамбис,

которая приняла его с материнской нежностью, а его первая жена Барсина

показала ему красивого восьмилетнего ребенка -- его сына Геракла. Барсина и

Роксана познакомились. Барсина была смирившейся и дружелюбной. Роксана же с

первой минуты возненавидела Барсину.
В Сузах Александр вновь взял в свои руки правление царством и

осуществлял его не без жестокости. Он вызвал к себе всех наместников и

потребовал представить ему отчеты, а также провел расследование о методах их

правления в его отсутствие.


Два военачальника и многие командиры были казнены за ограбление храма в

Экбатанах. Когда сын наместника Сузии Абулита, обвиненный в воровстве и

растрате, предстал перед ним в суде, Александр так разгневался, что

одновременно с вынесением приговора привел его в исполнение: он убил его

прямо в трибунале ударом копья и тотчас же приговорил самого наместника

Абулита к смертной казни: он должен был быть растоптан лошадьми охранников.


Гарпал, один из самых старых друзей Александра, верно служивший ему и

за это сосланный еще при жизни Филиппа, его товарищ по роще Нимф, которому

Александр поручил осуществлять контроль во всех сатрапиях Малой Азии и

одновременно быть хранителем казны в Экбатанах, всемогущий Гарпал в

последний момент сбежал. Он перестал думать о возможности возвращения

Александра, который находился в дальних странах. Опьяненный властью, которая

возвысила его над царями, он вел себя как хозяин золота, которое он должен

был охранять; неожиданное богатство толкнуло его на путь разврата. Не было

знатной семьи в Экбатанах, которая не пострадала бы от его распущенности.

Его наложница-гречанка Потимия, которую ему прислала сводня из Афин,

участвовала во всех его чудовищных оргиях, где девственницы, жены и отроки

должны были выполнять все его желания. Свою наложницу Гарпал щедро одаривал

подарками и воздвиг алтари для ее прославления под именем Афродиты-Потимии,

а когда она умерла, изнуренная оргиями, он поставил два памятника: один -- в

Азии, второй -- в Греции, каждый из которых стоил тридцать талантов. Гарпал

скоро утешился и вызвал из Афин другую женщину по имени Гликерия; она тоже

стала предметом культа, и ее статуя была установлена рядом со статуей

Александра.


Хищения, превышение власти и святотатство -- этого было достаточно,

чтобы Гарпал был безусловно осужден на смерть; как только он узнал, что

Александр возвратился и вызвал к себе всех правителей, он уехал с шестью

тысячами человек и укрылся в Афинах, где, объединившись с Демосфеном,

который только и ждал подходящего случая, и щедро раздавая взятое с собой

золото, он попытался поднять бунт в городе и среди греческих союзников

против завоевателя; но угроза Александра направить Неарха с флотом и

Антипатра с македонскими войсками испугала афинян. Демад опять взял верх над

Демосфеном. Гарпал, изгнанный из Аттики, скитался по островам и вскоре был

убит на Крите.


Итак, Александр, казалось, проявлял заботу о завоеванных царствах, как

монарх жестокий, но трезвый, и в то же самое время этой весной в нем тоже

стали проявляться давно дававшие знать о себе признаки одержимости властью,

которая теперь приняла форму безумия. Он открыто предавался оргиям и давал

волю причудам всевластия.
Царь, имеющий двух жен и сердечного друга, вдруг увлекся персом-евнухом

Багоем, с которым он часто танцевал на глазах у всех и целовал его во время

банкетов [53] Маскарадные костюмы богов часто заменяли ему обычную одежду.

Теперь он надевал не только наряд персидского царя, но получал удовольствие

от того, что показывался в костюме Геракла, опираясь на дубину, в шкуре

льва, которого он убил в Вавилоне; на следующий день он наряжался женщиной и

заимствовал атрибуты богини Артемиды: лук, колчан, полумесяц в волосах и

короткая туника с открывающейся грудью; затем он возвращался к своему

любимому воплощению в Диониса и при этом устраивал конкурсы любителей вина,

предлагая золотой талант тому, кто опорожнит наибольшее количество кубков.

Многие из его приближенных умерли от подобных подвигов.
После того, как заговор Гарпала потерпел неудачу, Александр послал из

Суз депутацию в греческие города с требованием признать, что он сын

Зевса-Амона и сам -- подлинный бог. Большинство городов поспешили

повиноваться.


"Пусть Александр будет богом, если ему так хочется!" -- ответили

спартанцы, у которых остались в памяти тягостные воспоминания о поражении,

которое им нанес Антипатр. Город Мегаполь выстроил для Александра-бога

настоящий храм. В Афинах Демосфен, высмеивая притязания Александр, предложил

поторговаться за оказание ему такой чести: они согласились бы считать

Александра богом, если бы он отказался от своего намерения возвратить в

город некоторых политических ссыльных. В конечном счете, Демосфен был выслан

за то, что он дал подкупить себя и принял золото от Гарпала, а Александр был

признан афинянами тринадцатым богом Олимпа и живым воплощением Диониса.
Только Македония была свободна от обожествления своего царя. Одно время

он думал о том, чтобы причислить свою мать к богиням, но потом отказался от

этого отчасти из мести Олимпии, которая причиняла ему много хлопот.
Александр Эпирский, брат Олимпии, умер, и власть в Эпире перешла к его

жене Клеопатре, сестре Александра, которую выдали замуж за дядю (и во время

их свадьбы был убит Филипп). Олимпия, тяготившаяся от бездействия и

страдавшая от своей слишком малой причастности к славе сына, тотчас же

отправилась в Эпир, чтобы отстоять свое право наследования, считая его

превосходящим права жены. Соперница дочери по притязаниям на трон, который

казался ей теперь незначительным, она преуспела в признании себя царицей

Эпира и отослала Клеопатру в предназначенное для нее место -- Пеллу. В своем

родном Эпире, где она была в большей безопасности, Олимпия продолжала

интриги против Антипатра. Все эти годы ненависть между старым правителем и

стареющей царицей продолжала расти; слух об их соперничестве распространился

по всей Греции. Не было гонца, который не приносил бы Александру известия с

обвинением одного в адрес другого. В течение одиннадцати лет разлуки Олимпия

не прекращала упрекать его, и ее интриги угрожали спокойствию Македонии, при

этом казалось, что к пятидесяти годам у нее вновь проявился интерес к

любовным привязанностям. Александр начал терять терпение и однажды, получив

ее письмо, воскликнул: "Дорогая же это плата за девять месяцев проживания!".

XVI. КОСТЕР ДЛЯ КАЛАНОСА

Есть в Индии секта мудрецов, которые живут совершенно обнаженными и чьи

тела в результате использования секретных приемов приучены к полному

воздержанию от пищи и самой большой выносливости" а дух способен к

предельному отрешению [54]. К главе этой секты Александр послал гонца, чтобы

сообщить ему, что сын Зевса-Амона хочет побеседовать с ним. Обнаженный

мудрец велел ответить, что не желает говорить с Александром; он сказал

также, что Александр не более сын Зевса-Амона, чем он сам, или же они оба

сыновья этого бога, и тогда им нечего узнать друг о друге; свой отказ он

обосновал также тем, что победитель ничего не может дать тому, кто поднялся

над земными желаниями, а также ничего не может лишить его; даже смерть, если

его приговорят к ней, будет для него лишь освобождением от неуютного жилища.
Поскольку Александр стремился привязать к себе жрецов каждой религии,

другой индийский мудрец из менее суровой секты согласился присоединиться к

духовной коллегии царя. Имя его было Сфинэс, но в армии его звали Каланос

потому, что каждого он приветствовал этим словом. Ему было семьдесят три

года, и он сопровождал армию от Инда до Суз, мало разговаривая, никогда не

жалуясь, созерцая окружающее с равнодушной улыбкой.


По прибытии в Сузы у него впервые в жизни начались жестокие боли в

желудке. Врачи не смогли помочь ему; я предложил ему ухаживать за ним, но он

спокойно ответил, что если его собственные познания в магии бессильны

облегчить его состояние, то и мои не смогут сделать большего. Он пришел к

Александру и объяснил ему, что не хочет погибать медленно, а желает умереть

раньше, чем страдания повлияют на его характер и изменят привычный ход его

мыслей. Александру, умолявшему его ничего не предпринимать, Каланос ответил,

что считает ненужным дать болезни нарушить свою душевную ясность и что в

смерти для него нет ничего удрачающего. Он добавил, что если Александр хочет

оказать ему последнюю милость, пусть распорядится сложить большой костер и,

по возможности, доставить туда слонов, животных его родины. Увидев его

решимость, Александр мог лишь пойти навстречу пожеланию Каланоса.


Костер складывали охранники Птолемея, и в назначенный час вокруг него

заняли свои места фаланги воинов, облаченных в латы, продефилировала конница

и пехота, прошли слоны, а потом они образовали каре. Были принесены чаши с

благовониями, золотые кубки, а также царские одежды, чтобы бросить их в

костер.
Самого Каланоса, у которого больше не было сил держаться в седле,

принесли на носилках; он украсил голову венком из цветов и пел гимны на

родном языке. У подножья костра он попрощался с каждым, попросил оказать ему

честь, весело отпраздновав этот день. Одному он подарил своего коня, другому

-- чаши, которыми пользовался для еды, третьему -- одежду, которую снял с

себя полностью. В последнюю очередь он обратился со словами прощания к

Александру; посмотрев на его лоб, он сказал: "Мы встретимся в будущем году в

Вавилоне".


После этого он окропил себя святой водой, отрезал прядь волос и стал

медленно подниматься, худой и обнаженный, снова начав петь. Когда он достиг

вершины костра, он стал на колени, обратив лицо к солнцу. Поднесли факелы,

заиграли трубы, армия испустила воинственный клич, заревели слоны; пламя

быстро охватило неподвижную фигуру мудреца, чьими последними словами было

пророчество.

XVII. БРАКОСОЧЕТАНИЕ В СУЗАХ

Для греков Александр стал богом в результате изданного им декрета. Для

египтян и персов, которые видели в нем воплощение небесных сил, он был

настоящим божеством. Он хотел воплотить все разнообразие своих владений и

создать царскую семью по образу входящих в них государств.
Так, он решил кровно породниться с царской семьей Персии для

закрепления законом своего права завоевателя, и для этого женился

одновременно на двух женщинах. Одна из них, Статира, старшая дочь Дария,

двадцати двух лет, была взята им в плен в Иссе, а другая, Паризатис, младшая

дочь Артаксеркса III Оха, которой не было и двадцати лет. Так Александр

собирался примирить на своем ложе обе соперничающие ветви династии.


Достигшая тридцати пяти лет Барсина, чья беспокойная жизнь приучила ее

с детства как к превратностям судьбы, так и к требованиям власти, легко

согласилась с этим решением. Ведь благодаря сыну, в этот момент

единственному законному наследнику Александра, который навсегда сохранит

преимущество первородного, она считала себя более или менее уверенной в

сохранении достойного положения. Бездетная Роксана, напротив, усмотрела в

этом двойном браке личную немилость и крушение ее мечты стать царицей.

Слишком хитрая, чтобы обнаружить тщетное сопротивление, Роксана повела себя

как примирившаяся влюбленная, покорная политическим амбициям мужа, и

терпеливо затаила в глубине души жажду мести.


Но ограничиться этими царскими союзами Александру не казалось

достаточным, чтобы навеки упрочить единство своего государства. То, что

совершит он, должно стать одновременно символом и примером. Он высказал

пожелание, чтобы его гетайры и воины в подражание ему взяли бы себе в жены

персиянок. Это было приказом, за исполнением которого он внимательно следил.

Гефестион, которого он считал своим двойником, должен был взять в жены

младшую сестру Статиры, Дрипетис. Для Кратера, заменившего Пармениона в

должности главнокомандующего, Александр выбрал Амастрину, племянницу Дария.

Птолемею и Евмену из Кардии предназначались сестры Барси-ны -- Артакана и

Артонис. Племянница Мемнона Родосца, который был ранее мужем Барсины, была

выдана за Неарха, а дочь Спитамена, бывшего сатрапа Согдианы,

обезглавленного женой, вышла замуж за Селевка, который должен был обучать

новый армейский корпус персов; наконец, Пердикке, одному из самых преданных

гетайров, досталась в супруги дочь Атропата, наместника Мидии. Остальным

девяносто двум старшим военачальникам также были устроены подобные браки. А

десять тысяч младших военачальников и просто воинов приглашались соединиться

брачными узами с десятью тысячами персиянок. Со вкусами не слишком

считались, а любовь и вовсе не принималась во внимание. Важно было исполнить

невиданный ранее политический акт -- бракосочетание двух континентов,

свадьбы мира эллинического и мира персидского, Запада и Востока, создания

новой расы, в которой македонская и греческая кровь смешалась бы с кровью

всех народов Азии. Так, благодаря новому поколению, предназначенному судьбой

самим смешением крови сохранить сплоченность царства, закончится,

самоуничтожится старинная неприязнь между народами Эллады и Мидии.

Божественная сущность Александра проявилась в этом поступке больше, чем в

воздвижении скульптур и алтарей.


Эти браки были заключены в один день, во время праздников в честь

Афродиты (в середине весны). Ни одно столетие не было свидетелем подобных

свадеб.
В садах Суз был раскинут огромный шатер-дворец, покрытый золотой

парчой, которую поддерживали пятьдесят колонн из вермеля и серебра (он

занимал четыре стадия). В глубине было приготовлено более ста свадебных

опочивален, перегороженных коврами с изображениями эпизодов из жизни богов.

В пиршественном зале разместили сто лож на ножках из серебра для

военачальников, а посередине одно более высокое ложе на ножках из золота для

царя. Вокруг были накрыты столы на девять тысяч гостей. Все трубы армии

оповестили о начале празднества, и каждый занял свое место. Второй раз

фанфары приветствовали появление царя, который начал жертвенные возлияния

божествам, и все будущие мужья последовали его примеру, каждый поднимая

подаренный Александром кубок.
И тогда трубы возвестили появление невест; покрытые вуалью, они

двигались длинной процессией, чтобы одна за другой присоединиться к

предназначенному ей супругу. Статира и Паризатис в роскошных костюмах,

подобающих принцессам крови, заняли места на ложе с золотыми ножками по обе

стороны от Александра, который одарил каждую брачным поцелуем. Пиршество

затянулось далеко за полночь; военачальники со своими новыми женами

удалились в опочивальни, приготовленные в глубине шатра; другие пары

разместились в лагере и в городе. На следующее утро празднество

возобновилось и продолжалось еще пять долгих дней.
В ознаменование этого события Александр проявил по отношению к своей

армии неслыханную щедрость. Он не только обеспечил приданным каждую

персидскую девушку, выходящую замуж за его воина, не только наградил всех

отличившихся в боях золотыми венками, из которых самый маленький стоил один

талант, но еще принял решение оплатить военачальникам и воинам все долги,

которые они могли сделать во время похода. Были поставлены большие столы, на

которых лежали золотые и серебряные монеты, и были приглашены поставщики и

торговцы, имевшие долговые обязательства, имя же должника не учитывалось. И

даже солдатам, дававшим деньги в долг товарищам, командирам, которые ссужали

подчиненных из своего жалования или из захваченного добра, -- всем были

возвращены долги. Двадцать тысяч талантов ушли на эту окончательную выверку

счетов.
Удивительно, что армия не проявила особой благодарности за все эти

щедрости. Она приняла золото без особой благодарности, празднества без

радости, почести без энтузиазма. Старые македонские части, которые

оставались верными, несмотря на все трудности обратного пути, стали особенно

неуправляемыми по мере того, как их осыпали благодеяниями. Все, что им

давали, казалось им должным, и ничто не могло их удовлетворить. Скверное

настроение постоянно царило в их рядах; они ставили в упрек царю то, что он

отдалялся от них, отгораживаясь восточной пышностью, и слишком уважительно

относился к побежденным народам. Они хотели бы иметь возможность вести себя

всегда как победители, и обращаться с покоренными как с рабами.
Первые волнения, еще незначительные, имели место в Сузах, когда Селевк

представил подготовленное им новое воинское формирование персов; тридцать

тысяч новобранцев перестраивались по македонскому образцу, проявив

выносливость и умение маневрировать. У ветеранов это вызвало зависть; они

были раздасадованы и едва ли не уничтожены, удостоверившись, что побежденные

ими народы смогли выставить такую искусную армию, блиставшую молодостью и

предназначенную однажды заменить их.
Позже, на берегу Персидского залива, Александр основал новую

Александрию, двадцать четвертую, и последний из созданных им городов. А

через несколько недель он поднялся вверх по течению Тигра, отдавая

распоряжения о перестройке стоящих на его пути крепостей.


Он уводил своих ворчащих греков, разгневанных македонян, которые

роптали, недовольные слишком длинными переходами, и жаловались, что их

заставляли заниматься строительными работами. "Пусть царь берет персов, раз

уж он их так любит", -- говорили воины.


И многие военчальники разделяли чувства простых воинов потому, что

видели вокруг Александра азиатских сановников, занимавших все больше

должностей в управлении и командовании.
Армия была собрана в Описе, где перекрещивались четыре великих пути

Малой Азии: в Сузы, Экбатан, Вавилон и Тир. И там от имени Александра было

объявлено, что он распускает десять тысяч из числа ветеранов: тех, кто имел

белых коней, чьи спины согнул возраст, чья походка стала тяжелой от ран и

тех, кто начал брюзжать уже с берегов Инда.
Тут вспыхнул настоящий мятеж. Те же самые воины, которые столько раз

требовали возвращения в Грецию, со странной непоследовательностью

взбунтовались в тот момент, когда им была дарована свобода; они отказывались

быть распущенными по частям, они хотели быть отпущенными все вместе или же

чтобы не был отослан никто. Александр, говорили они, отделывается от них

сейчас, когда они ему больше не нужны, чтобы заменить их персами, ибо теперь

все говорило за то, что он больше любил персов, чем своих соратников. Таким

образом, побежденные получат больше от своего поражения, чем они,

победители, от своих тяжких побед. Еще они кричали, что царь предал их,

отказался от них так же, как отказался от своей страны; они отказывались

уехать, если Александр не вернется с ними, или они тут же разбегутся и

оставят его одного с персами.


Поистине, они сами не знали, чего хотели. Отставка, которая только что

выпала на долю десяти тысяч из них (и впредь будет настигать их по очереди),

показалась им невыносимой, тогда как они так часто желали ее. Они не могли

смириться с тем, что постарели, устали и что приключение кончилось; и их

гнев, который вспыхивал по любому поводу, был в действительности направлен

против царя, который более десяти лет обеспечивал их судьбу. Поднялся

сильный шум, и ветераны начали бряцать оружием.
Услышав крики, раздававшиеся из лагеря македонян, и осведомленный о

том, что там происходит, Александр приказал собрать во дворе перед дворцом

военачальников и представителей простых воинов.
Он оказался перед вопящей сворой, среди которых узнал множество

гетайров и своих лучших воинов. Он хотел обратиться к ним, но в первый раз

не смог заставить их слушать себя. От гнева он побледнел. Сгрудившиеся

вокруг него Гефестион, Евмен, Пердикка, Птолемей и Кратер умоляли его быть

осторожным, потому что эта толпа действительно была готова забросать его

камнями. Но он, спустившись со ступенек, пошел на бунтарей, в то время как

встревоженная охрана сгруппировалась для его защиты. Сопровождаемый криками

и угрожающими жестами, он направился прямо к главарям, которых схватил за

волосы и яростно столкнул их головами по двое так, что у них чуть не

раскололись черепа. Так. он швырнул дюжину тел на руки страже. "Смерть им!"

-- завопил Александр. И он отдал команду немедленно исполнить приговор на

крыше дворца. Остальные в ужасе отпрянули, и наступила тишина.


Тогда Александр поднялся на ступени. "Теперь вы выслушаете меня!" --

воскликнул он. Звенящим от гнева голосом он напомнил им, чем они обязаны ему

и, прежде всего, в каком положении их нашел Филипп. "В большенстве своем вы

были жалкими мужланами, одетыми в шкуры животных. Вы пасли баранов, без

большого успеха боролись в горными племенами для их защиты. Филипп повел вас

в города и деревни; он заменил вам шкуры на форму воинов; он дал вам законы

и ввел нравы цивилизованного народа. Избыток жизненных благ, несомненно,

погубил вас; вы больше не вспоминаете, в каких условиях вы жили раньше- И не

потому вы начали вопить, как безумные, что я уволил большее количество

воинов, чем оставил; зло гнездится выше, и есть нечто другое, что

подстерекает вас к дезертирству. Быть может, блеск золота и серебра ослепил

вас; вам нужно вернуться к деревянной посуде, к ивовым щитам и жалким ржавым

мечам, которыми вы пользовались в начале вашей жизни. Ибо Филипп сделал вас

хозяевами варваров, которые окружали вас; он завоевал для вас пангийские

золотые копи, он научил вас торговать; он открыл моря для ваших кораблей; он

распространил ваше господство на Фракию, Фесалию, Фивы, Афины, Пелопонес и

на всю Грецию. Но все это, хотя и кажется само по себе великим, ничто по

сравнению с тем, что вы получили благодаря мне! Вы часто говорите, что

сожалеете о Филиппе; вы забываете, что перед смертью он столкнулся с

невозможностью дальше кормить вас. Что я нашел в казне после его смерти,

кроме нескольких золотых кубков? Шестьдесят талантов. И пятьсот талантов

долга. Мне пришлось еще одолжить восемьсот, и с этим я победил для вас мир".


Известно было красноречие, которое вдохновляло его перед сражением; но

никогда его голос не был таким сильным, речь более мощной, чем в эту минуту,

когда противником его были его же солдаты.
"Я заставил вас пересечь Геллеспонт, -- продолжал он, -- в то время,

когда персы безраздельно владели морями. Я разбил сатрапов Дария при

Гранике; я присоединил к вашим владениям все провинции Малой Азии; множество

городов я взял штурмом, другие покорились мне сами; все, что там было, я

раздал вам. Богатства Египта и Кирены, которые мне достались без боя, пошли

вам; Сирия, Палестина, Месопотамия -- ваша собственность; Вавилон, Бактрия и

Сузы принадлежат вам; состояние мидийцев, роскошь персов, драгоценности

индийцев -- ваши; вам принадлежит внешний океан! Вы стали младшими и

старшими военачальниками, вы стали наместниками! А что я оставил себе в

награду за всю накопившуюся усталость, кроме корфиры и вот этой диадемы? Я

ничего не взял себе в собственность; никто не может указать на богатство,

которое принадлежало бы мне, кроме тех богатств, которые я храню для вас

всех и которые являются общим достоянием. А, впрочем, для чего послужило бы

мне накопление ценностей? Я ем ту же пищу, что и вы, стол моих

военачальников более изобилен, чем мой, я так же сплю в палатках, как и вы,

и не позволяю себе больше отдыха. Мне даже случается бодрствовать ночью,

заботясь о ваших интересах, о вашем благе, в то время, как вы спокойно

спите. Есть ли среди вас хоть один, кто может подумать, что пострадал за

меня больше, чем я за него. Бросьте! Пусть любой из вас, кто был ранен,

разденется и покажет свои шрамы; а я покажу свои!"


Двумя руками он разорвал ворот своей пурпурной туники и обнажил грудь,

испещренную рубцами, полученными от ударов копья при Иссе, дротика в Газе,

от стрелы маллийцев.
"На моем теле, по крайней мере, спереди, нет места, где бы не было

ранений! Меч, копье, снаряды, выпущенные из катапульты, камни -- из пращи --

нет такого оружия, от которого я не принял бы ударов во имя любви к вам,

вашей славе, в целях вашего обогащения. Несмотря на это, я продолжаю вести

вас с победами по земле и по морю, через реки, горы и долины. Я праздновал

ваши свадьбы одновременно со своими, ваши дети будут породнены с моими. Я

оплатил все ваши долги, не слишком тщательно выясняя, как вы могли их

наделать, получая такое высокое денежное содержание и захватывая столько

трофеев. Большинство из вас награждены венком почета. Погибшие в бою были

пышно похоронены. Бронзовые статуи многих из вас были воздвигнуты на родине;

их близкие освобождены от всякой службы и от всех налогов. Под моим началом

никто не познал позора смерти при отступлении. И теперь я предполагал

отправить по домам тех, кто стал неспособен нести службу, дав им столько

благ, что они вызвали бы зависть соседей. Но раз вы желаете уехать все,

убирайтесь все! Вовсе не для того, чтобы помешать вам уехать, я обращаюсь к

вам в последний раз! Вы можете отправиться куда хотите -- мне это

безразлично. Возвращайтесь же домой и объявите родным, друзьям, как вы

обошлись с Александром, победителем персов, мидийцев, бактрийцев и скифов,

который перешел горы Кавказа и прошел Каспийские ворота, переправился еще

через Гидасп, Акесин, Гидраот и поступил бы так же с Гифасисом, если бы вы в

страхе не отступили; который вышел к внешнему океану по двум устьям Инда,

углубился в пустыню Гедросии, откуда никогда не возвращалась ни одна армия,

и через Карманию вывел вас к Персиде. Убирайтесь и расскажите, как,

вернувшись в Сузию, вы бросили своего царя, оставив его под защитой одних

только побежденных иноземцев. Какую славу вы обретете в глазах людей, какую

заслугу -- в глазах богов! Уезжайте! Я не хочу больше видеть вас, ни одного

из вас".
Потрясенные, молчаливые и дрожащие, собравшиеся увидели, как он в

разорванной одежде возвращался во дворец. Три дня, запершись в своих покоях,

он никого не принимал, кроме Гефестиона, которому даже не отвечал.
Он не хотел ни умываться, ни бриться, ни менять одежду. Уныние охватило

лагерь, все бродили растерянные, не зная, какое решение принять. Они не

могли предположить, что их угрозы будут иметь такие последствия. Расстаться

со своим царем таким образом казалось им невозможным. Все прошлое, которое

он напомнил им, заставило их почувствовать всю прочность уз, которые они

хотели разорвать.


Внезапно, на третий день Александр созвал всех военачальников и

персидских сановников для назначения их на разные гражданские и военные

должности (чтобы создать новые воинские формирования). Многие из них стали

"родственниками царя" наподобие тех "кузнецов царя", которые окружали Дария.

Александр принял решение образовать когорты, которые станут называться

"верные персидские пехотинцы", "верные персидские конники", "персидская

когорта воинов с серебряными щитами", "царский эскорт персидской конницы",

предназначенные заменить собой гетайров.


Когда эта новость распространилась, все македоняне собрались перед

дворцом, бросили оружие на пороге, умоляя царя выйти к ним, обещая выдать

всех зачинщиков мятежа, крича, что отдают свои жизни в его руки, что он

может вести их, куда угодно, но они не покинут его дверей ни днем, ни ночью,

пока он не простит их. Прошло несколько часов, и Александр появился наконец.

Македоняне в слезах бросились ему в ноги. Он сделал знак, что хочет

обратиться к ним, но не смог. Он сам был так взволнован, что слезы лишили

его голоса. Один из старейших командиров-гетайров, Калин, находившийся в

первом ряду, закричал: "Нам особенно обидно, Александр, что некоторых персов

ты называешь "родными", что ты их приветствуешь поцелуем, в то время как мы

не имеем права на такую честь".
Александр перебил его: "Но вы все без исключения мои родственники --

моя семья. Отныне я не стану вас называть по-другому!..".


Тотчас же Калин бросился в объятия царя, чтобы получить поцелуй,

который стал причиной стольких волнений. И все присутствующие хотели того

же, в суматохе они подталкивали друг друга к Александру, душили его в

объятиях, прижимались губами к его щекам, рукам, одежде до тех пор, пока все

не получили возможность дотронуться до него; потом, собрав оружие и испуская

крики радости, они закружились вокруг него в бешеном хороводе.


Через несколько дней десять тысяч отпущенных ветеранов отправились по

домам, как это было решено, но со слезами и посылая благословения своему

царю. Ими командовал Кратер, только что получивший должность наместника

Македонии, чтобы заменить на этом посту Антипатра. Олимпия достигла своей

цели, добившись отставки старого наместника. Семидесятилетний Антипатр

получил приказ: сразу после замены его Кратером привести контингент молодых

новобранцев и дать отчет об одиннадцати годах правления.

XVIII. СМЕРТЬ ПАТРОКЛА

Затем Александр отправился провести лето в Экбатанах, обычной

резиденции персидских царей в жаркое время года. Он отпраздновал свою

тридцать вторую годовщину в царском дворце, крыша которого была из

серебряных черепиц, а стены залов обшиты панелями из золота. Там он

занимался устранением беспорядка, причиненного управлением Гарпала, и в

особенности приготовлениями к большому африканскому походу, о котором думал

вот уже много месяцев. Он приказал построить флот в тысячу боевых кораблей;

все порты Эгейского, Финикийского и Персидского морей принялись за работу.

Было начато строительство дороги вдоль морского побережья: она должна была

идти от Александрии Египетской к Кирене и от Кирены к Карфагену. По ней

Александр собирался отправить часть своей армии, пока сам он будет плыть

вокруг Африки.



<< предыдущая страница   следующая страница >>