Монголия и Кам - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Монголия и Кам - страница №20/21

По мере поднятия на Северо-Тэтунгский хребет дорога улучшилась, и мы без дождя, удачно, хотя и очень медленно, поднялись на перевал У-да-лин в 11 350 футов (3 460 м над морем), ведущий в ущелье Ярлын-гол. Спускаться же по северному склону нам пришлось иной, нежели в передний путь, более кружной дорогой, в обход крайне размытых ливнями горных тропинок; на этом добавочном боковом пути мы долгое время следовали в области альпийских лугов, осилив перевал Кир-хноп-па, поднятый над морем на 11270 футов (3 440 м). С вершин второстепенных отрогов открываются красивые горные ландшафты -- внизу мирно пасутся стада домашнего скота; вверху, в труднодоступных скалистых вершинах, робко наблюдают за проходящим караваном олени и куку-яманы; подле нас с дребезжащим шумом кружит бородатый ягнятник, вы видите его красивую голову, иногда повёртываемую в ту или другую сторону. Не верилось, что с подобного рода величественными картинами природы Центральной Азии мы уже прощались. Впереди на севере нежная, голубая окраска неба переходила в серую, дымчатую, характеризующую присутствие пустыни. Наконец один из боковых логов вывел караван в ярлынское ущелье, в ближайшее соседство монастыря Ши-мынь-сы, расположенного рядом с каменистой тесниной, в которой искусно высечено одно из божеств буддийского пантеона -- Майтреи. Отсюда дорога незаметно оставляет горы и выводит путника на равнину, поперечно пересекаемую большим китайским трактом, унизанным линией телеграфных столбов.

В нижнем поясе гор и прилежащей к ним полосе плоских холмов паслось множество стад курдючных баранов. По словам местных обитателей в давно прошедшие времена сюда приезжали воинственные тангуты, которые жгли селения, убивали жителей и в числе награбленных богатств угоняли и стада баранов. Таким путем курдючные бараны проникли до Цайдама, где эта порода успешно разводится монголами и по настоящее время.

Вечером 14 сентября, накануне выступления в дальнейший путь, явились ожидаемые подводы и были доставлены предметы продовольствия. Миссия Цорчжи-ламы считалась оконченной, и он, намереваясь засветло приехать в монастырь Ши-мынь-сы, пришел с нами проститься. При дружеском расставании монах растрогался: крупные слезы полились из его темных глаз, ещё минута -- и он... зарыдал. Подобного рода слезы я видел у туземцев впервые; они на меня произвели глубокое впечатление. Человек, чуждый нам по религии, языку, нравам, обычаям, был тем не менее близок нам по общечеловеческим, душевным качествам. От этого чортэнтанского ламы, равно и от других приятелей, обитающих в Нагорной Азии, я периодически получаю письма, сидя у себя в России за писанием книги.

Впереди, по направлению к северу, расстилалось холмистое луговое плато, которое Н. М. Пржевальский называл Чагрынской степью, по имени одного из левых притоков верхней Хуан-хэ -- Чагрын-гола. Последний звонко струил кристаллически-прозрачную воду по каменистому руслу, делясь на большие и малые рукава. Глубина брода этой реки не превышала 1,5--2 футов (45--60 см). В месте пересечения этой степи в северо-восточном направлении, через город Сун-шань-чен, общая картина её остается такой же, какой нам её рисует в своем живом описании H. M. Пржевальский {"Четвертое путешествие в Центральной Азии" стр. 109--110.}, маршрут которого проходит западнее, через другой китайский город Даджин. На нашем пути также повсюду виднелись богатые кормовые травы, среди которых резко выделялся ядовитый злак "хара-убусу" (Lolium). Среди животных нам удалось проследить здесь из млекопитающих: волков, лисиц, антилоп Пржевальского, зайцев, сусликов и пищух; из птиц -- нескольких орлов, сокола Гендерсона, кобчика, сокола-пустельгу, земляных вьюрков Давида и немногих других.

Населения в Чагрынской степи мало, так как эта степь не может привлечь к себе ни оседлых ни кочевых обитателей. Проходя по степи, путешественник с грустью отмечает разорённые и заброшенные деревни, среди которых лишь изредка заметны следы нового оживления. До последнего магометанского восстания в 1895--1896 годах в рассматриваемой местности проживало не мало дунган и китайцев. Перед началом мятежа дунгане быстро собрали свой скарб и переселились к юго-востоку от Синина, в долину Ми-ла-гоу, почти исключительно населяемую дунганами и саларцами. По дороге в Ча-коу-и повстанцы осадили маленькое китайское укрепление, в котором укрывался ду-сы с 30 солдатами. Дунгане потребовали сдачи, но китайцы заперлись и попрятались; тогда магометане сожгли ворога и, заняв цитадель, произвели поголовное избиение, за исключением самого ду-сы и его молоденьких дочерей, которых победители взяли себе в жены. Ду-сы счастливо спасся благодаря находчивости преданного ему солдата-дунганина, выпачкавшего кровью лицо и одежду начальника и в таком виде выведшего его за крепость, после чего китайский офицер незаметно бежал.

Второй ночлег в Чагрынской степи мы имели подле ничтожного городишки Сун-шань-чена, имевшего тем не менее два ряда крепостных глинобитных стен, помещавшихся одна внутри другой. Между наружной и внутренней стенами в полном смысле прозябало около 20 семейств пастухов, пасших купеческие стада баранов на прекрасных окрестных пастбищах. За двумя же стенами запрятался начальник "города" с гарнизоном в семь человек солдат, вооруженных кажется пистонными ружьями.

Сун-шань-чен расположен в открытой равнине, на 8820 футов (2 690 м) над морем; с северной и южной сторон его протекают небольшие, быстрые прозрачные речонки. Среди богатых трав кое-где залегают солончаки, на которые с жадностью устремились наши верблюды.

К северу от Сун-шань-чена горизонт замыкался невысокой плоской грядой, названной китайцами Лоу-ху-шань, простиравшейся от северо-запада на юго-восток. С юга горы значительно ниже нежели с севера, куда стремилось несколько ручьёв или речек, которые заботливыми китайцами тщательно отводились для наполнения глубоко вырытых бассейнов. По всему северному склону темнели леса ели, к которой более или менее часто примешивались: жимолость, боярышник, ива, таволга, золцтарник, курильский чай, смородина, малина и другие. Травы поблекли и склонили свои головки. Летом здесь китайцы собирают грибы, которые охотно употребляются ими в пищу. Препараторы, экскурсировавшие в ущелье, соседнем куаньгоученскому, добыли алашаньскую краснохвостку (Phoenicurus alashanicus), завирушку (Prunella strophiata) и шеврицу (Anthus maculatus); других птиц кроме отмеченных они наблюдали очень немного. По словам местных охотников в горах держатся кабарга, козуля, за которыми нередко промышляют волки.

Зимой в Лоу-ху-шане выпадает глубокий снег, долгое время не растаивающий в лесу и оврагах северного склона.

Со стороны Сун-шань-чена подъём на эти горы очень удобный, но спуск на север довольно крутой, хотя телеги свободно двигаются во всякое время года. С вершины Лоу-ху-шаня (перевал Гань-гоу-сянь-цзы в 9 090 футов -- 2 770 м над морем) открываются широкие виды: на юге в прозрачной атмосфере высится темная стена тэтунгских хребтов, над которыми простирались полоски голубого неба. На севере даль омрачалась желтовато-серой дымкой пыли, висевшей над широко расстилавшейся Алашаньской пустыней. Соседний окраинный хребет Ма-мо-шань и другие, разбросанные по окраине пустыни высоты и горки, представлялись в виде силуэтов.

Спускаясь с перевала по извилистому крутому ущелью, мы любовались попутно расположенным опрятным, красивым селеньицем Ту-да-дун, где наблюдались интересные пруды с запасом воды для орошения небольших горных полей. При выходе из ущелья мы свернули к востоку и, следуя вдоль окраины гор, достигли городка Куань-гоу-чена, где и разбили бивуак.

Город Куань-гоу-чень основан в третий год правления Сянь-фын, то-есть в 1853 году, и тогда же для него был выделен особый участок из уезда Хун-шуй. Официально как город, так и уезд называются Хун-шуй-фын-сянь, но у народа они больше известны под первым наименованием. Город процветал до четвертого года правления Тун-чжи, то-есть до 1865 года, когда магометане-повстанцы, руководимые Би-да-цаем и Ма-шэн-янем, разграбили и сожгли его, а жителей вырезали.

В течение нескольких затем лет он вновь отстроился и настолько густо заселился, что образовал предместье, но в седьмой год правления того же Тун-чжи, то-есть в 1868 году, новое дунганское нашествие не пощадило ни самого города ни его предместьев. В самое последнее восстание магометане очистили пригород, но город, окруженный высокой стеной, отстояли селяки, вооруженные солдатскими ружьями; большинство жителей, не доверяя больше этому несчастному городу, однако разъехалось.

В наше пребывание в пустующем городе и его предместье насчитывалось до 50 семейств, не считая администрации; все население, за исключением четырех мелочных торговцев, -- земледельческое; здесь сеют: ячмень, пшеницу, просо, горох, чечевицу, бобы, гречиху; в огородах кроме того прекрасно родятся овощи: картофель, капуста, лук, морковь, редька и тыква.

Уезд подчинен лянчжоускому дао-таю.

В 12 верстах к востоку-юго-востоку от Куань-гоу-чена расположен другой в таком же роде городок Юн-тай-чен.

Благодаря ясному небу я здесь, во вновь открытом городке (Куань-гоу-чене), произвел астрономическое определение географических координат. Этот пограничный пункт расположен под 87® 69' 45" северной широты и 103® 21' восточной долготы от Гринвича. Абсолютная же высота его простирается до 8 170 футов (2 490 м).

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

АЛА-ШАНЬ, ИЛИ ЮЖНАЯ МОНГОЛИЯ

Вступление.-- Попутные селения и городок Са-янь-цзии.-- Выход за Великую стену.-- Алашаньская пустыня -- пески Сырхэ.-- Встречные паломники.-- Приход в Дыи-юань-ин.-- Очерк Ала-шаня или Алаша: границы, население, нравы, привычки, управление, занятия, монастыри и храмы.-- Наше пребывание в Дын-юань-ине.-- Дальнейший путь к северу.-- Свидание с разыскивавшим экспедицию таранчей Абдулвагаповым.-- Характеристика поперечных горок.-- Пески Ямалык и колодец Хара-сухан.-- Осенний пролет птиц.

Южная часть пустыни Гоби заполнена сыпучими песками, средняя и северная -- множеством расчленённых и обособленных горных гряд, высот и холмов; наибольшей дикостью, безводьем и бесплодьем пустыня Гоби поражает в своей середине, между алашаньскими песками на юге и Гобийским или Монгольским Алтаем на севере; минимальная абсолютная высота Гоби, около 2 500 футов (750 м) отмечена в котловине Гойцзо, на ее восточном продолжении, а максимальная, в 7 270 футов (2 215 м), при пересечении одного из звеньев алтайской горной цепи -- Гурбан-сайхан.

19 сентября 1901 года мы оставили город Куань-гоу-чен и через два дня следования по большой колесной дороге прибыли в богатое верблюдами селение Бай-тунь-цзы, откуда начинается настоящая пустыня. В середине пройденного расстояния залегает восточная окраина даджинских гор, известных местным китайцам под названием хребта Мачан-шань. Последний прикрыт мощным слоем лёсса, из-под которого там и сям обнажаются всевозможные мелкозернистые песчаники.

Хребет Мачан-шань, находясь под влиянием сухого гобийского воздуха, выглядит темносерым, пустынным и производит крайне печальное впечатление, в особенности на безводных окраинах. По этим горам проходит историческое сооружение Китая -- Великая стена, являющаяся здесь впрочем в виде жалких развалин. От Куань-гоу-чена до начала равнинной пустыни местность круто падает, и водные источники, скрываются в землю прежде, нежели вновь обнаружат себя в местах встречи с другой покатостью, как, например, у селения Сы-эр-тань-пу. или в виде озера Янь-чы.

Укрепленное селение Сы-эр-тань-пу построено против вторжения тангутов во втором году правления Сянь-фын, то-есть в 1852 году; её цитадель несколько раз счастливо спасалась от рук восставших магометан. Ныне селение располагает 80 домами, сгруппированными на небольшом участке; в ближайших же окрестностях разбросанно проживают до 200 семейств того же земледельческого населения. Особенную прелесть селению придает сад местного старшины, небольшое озерко родниковых вод и гигантские тополи, издали манящие путника, утомленного пустынным зноем. Подле некоторых домов устроены углубления для сбережения дождевых летних вод, периодически приходящих из южных гор.

В этом селении имеется школа и учитель, занимающийся пока лишь с тремя мальчиками; остальные 12--15 учеников должны были прибыть через месяц, после уборки полей и огородов, -- китайцы вообще приучают своих детей к земледельческому труду с раннего возраста.

О приходе экспедиции в Бай-тунь-цзы и о снабжении её перевозочными средствами было заблаговременно сообщено чиновником, командированным сюда из городка Куань-гоу-чена; поэтому наш караван был здесь встречен большой толпой китайцев, собравшихся поглазеть на невиданных людей. Прежде всего в Бай-тунь-цзы бросается в глаза обилие верблюдов, воздух наполнен их запахом, отовсюду несутся голоса этих животных, на каждом шагу видны отпечатки их широких лап. Действительно, песчано-солончаковая равнина с сухим, теплым климатом и характерной пустынной растительностью представляет отличные условия для разведения этих вьючных животных. Все население Бай-тунь-цзы, в котором насчитывается до 150 домов, имеет верблюдов, бедные около 2--5, богатые -- до 100, и жители в большей или меньшей степени заняты прибыльной перевозкой тяжестей, направляемых в Синин, Нин-ся, Калган и другие города Китая. Главными предметами перевозки служат шерсть, верблюжья и баранья в передний путь и предметы необходимости в оседлом и кочевом хозяйстве -- в обратный. Уход за верблюдами китайцы изучили довольно обстоятельно, хотя некоторые из их приемов отличаются от монгольских; независимо от сего зажиточные китайцы имеют у себя в услужении монголов, которые большей частью и сопровождают караваны.

Помимо верблюдов местные китайцы успешно разводят ещё и баранов, кроме того держат понемногу коров и лошадей. Так как в Азии караванное, движение развивается преимущественно с осени, оканчиваясь весной, то в свободное летнее время, пользуясь соседством солёного озера Янь-чы, китайцы добывают в нем соль в размере 150 тыс. пудов ежегодно. Для взимания соляного налога или пошлины в Бай-тунь-цзы находится таможенный чиновник. Означенный солёный бассейн имеет в окружности около 15 верст и лежит почти на той же абсолютной высоте, на которой и прилежащее селение Бай-тунь-цзы -- 5 080 футов (1 550 м). Наиболее углубленная его часть занята горько-солёными водами, наиболее же возвышенная -- пышными солянками и другими травами, охотно поедаемыми верблюдами.

21 сентября обновленный караван оставил богатое верблюдами селение и, пересекши солончаки, длинной вереницей растянулся по северным высотам, сложенным из темнобуро-красного туфа кварцевого порфира. Ранним утром с озера Янь-чы снимались стая за стаей серые гуси и большие кроншнепы, с громким криком или свистом отлетавшие к югу. На полуденном скате высот мы переступили южную границу Ала-шаня, отмеченную двумя песчаниковыми обелисками, которые были испещрены монгольскими письменами, знаменующими: "В четвертое лето тридцатого числа, тридцать шестого года правления Дао-Гуана земельная граница Цин-вана, высочайше утвержденная" {В этом тексте какая-то неточность, так как Дао-гуан царствовал лишь 30 лет, с 1820 по 1850 г.}.

Общая картина местности до резиденции алаша-вана представляется следующей: восточная часть горизонта заполнена горами, западная же представляет море сыпучих песков, среди которых подобно островам выступают порядочные горы Ябарай и другие значительно меньшие, там и сям разбросанные по равнине. С Чагрынской степи в Дын-юань-ин ведут три дороги: первая, восточная, самая кружная, но и самая удобная, проходящая вдоль подножья алашаньских гор, среди китайско-монгольского земледельческого населения; вторая, западная, или даджинская, изученная H. M. Пржевальским, и третья, средняя, или куаньгоученская, кратчайшая и интересная по своей новизне; экспедиция остановилась на последней. Наш путь до соединения с путём H. M. Пржевальского, вблизи колодца Шангын-далай, проходит окраиной песков, пересекая широкие или узкие их языки, высунувшиеся в юго-восточном направлении ниже и выше Чжуи-вэя. С каждым днем маршрут экспедиции приближался к Алашаньскому хребту, который из-за пыльной мглы ни разу не показался нам в деталях. Приходилось ограничиваться ближайшими наблюдениями над яркожелтым мелким сыпучим песком, песчаными конкрециями, обточенными тем же песком, и незначительными обнажениями всё тех же мелко- или крупнозернистых мезозойских гобийских песчаников.

При ключе Сяо-шао-ба-шуй залегает песчаник светлорозово-зеленый, мелкозернистый, глинисто-слюдистый, довольно твердый (мезозойский); по левому обрывистому берегу сухого русла Ла-пай-цзин, в нижней, более мощной толще, -- песчаник светлосеро-лиловый, мелкозернистый, довольно рыхлый, а в верхней -- песчаник светлорозовато-бурый, крупнозернистый, довольно рыхлый, глинисто-известковистый, переходящий в мелкозернистый гобийский конгломерат.

Песчаные рукава, пересеченные нами, кажутся с вершин гобийских высот в виде широких блестящих лент, разложенных пышными складками на темносерой земной поверхности. Сырхэские барханные пески лежат на песчано-каменистом грунте, нередко прорезанном сухими галечными руслами, в большинстве случаев засыпанными тем же песком.

Преобладающее направление этих барханов -- северо-северо-восточное, обдувающих же их ветров -- или северо-восточное, или противоположное этому направлению, то-есть юго-западное, судя по крайней мере по сложному строению самих барханов. Иногда пески тянутся длинными змееобразными грядами, с резко выраженными гребнями, поднимающимися до 50--70 или даже до 100 футов (от 15 до 30 м). С вершин подобных барханов песчаное море представляется замечательно красивым: местами яркожелтые волны словно в настоящем море располагаются одна за другой в строгом порядке, местами, наоборот, несколько волн группируются вместе и поднимаются одна на другую, причём в конце концов образуются характерные бреши или воронкообразные углубления.

Третий по счету рукав сырхэских песков состоит из барханных гряд, значительно меньших размеров, более разрозненных, местами вытянутых в восточно-западном направлении, с округлыми плоскими гребнями и особенно рыхлыми северными склонами.

Подобно баданджарэнгским, сырхэские пески кажутся немыми, безжизненными, а порой, в особенности вначале, даже удручающими, пока глаз не привыкнет к однообразному желтому фону и скорее заметит в выемках или в воронкоообразных углублениях или деревцо саксаула, или другой какой-либо куст, свойственный пустыне, или даже небольшую площадку зелёного камыша, приятно гармонирующего с общей золцтисто-желтой окраской песков. Рядом с растительной жизнью -- кустарником или камышом -- нередко обнаруживается и животная: из маленьких едва заметных простым глазом норок осторожно высовываются мордочки остроголовых или плоскоголовых быстрых ящериц, -- вот выбежала одна, другая; обе повернули головки в вашу сторону, напряженно следя за вами и играя своими подвижными, извивающимися в кольца, хвостиками. По красивой, мелковолнистой песчаной поверхности в свою очередь наблюдаешь бесконечные узорчатые пути различных жуков; чаще других в это время попадались у дороги навозники, трудившиеся над тяжелыми комочками или катышками, в которых заключено будущее потомство. Из особенно интересных жуков, собранных экспедицией в песках, по исследованию известного русского энтомолога А. П. Семенова {А. П. Семенов-Тян-Шанский.}, оказались новые виды из рода Ahermes -- Ahermes kaznakowi и A. kozlowi.

Весь путь через пустыню до Дын-юань-ина мы прошли в 11 дней, в среднем делая в день около 30 вёрст.

В середине этой пустынной дороги, при наилучшем и большом колодце "Ихэ-худук", мы встретили порядочно кочевников, группировавшихся на протяжении нескольких вёрст по направлению к монастырю Цокто-куре. Последний был дважды разгромлен мятежниками-дунганами, но ныне, отстроенный и выбеленный, он вновь производил приятное впечатление; здесь отрадно зеленело несколько десятков тополевых подсадков. Среди монастырских построек удобно приютились фанзы местных торговцев китайцев и некоторых из зажиточных алашаньских монголов, проявляющих наибольшую склонность к окитаиванию. У встреченных нами кочевников алашаньцев имелись большие стада верблюдов и баранов, с которыми паслось немало и лошадей.

Водоносный горизонт в Алашаньской пустыне, судя по крайней мере по попутным колодцам, проходит на глубине 3 или 5 футов (90--150 см); y всех виденных нами колодцев вода с большей или меньшей примесью соли и горечи. В местности наименьшего поднятия над морем -- 4 220 футов (1 290 м) -- при урочище Тосун, имеется ряд солёных луж, на которых держалось много гусей, уток-крякв и чирят, турпанов и чибисов; неподалеку от перечисленных птиц, между зарослей дэрэсуна, ютились степные курицы (Otis tarda); в нашу орнитологическую коллекцию из этого урочища попали: интересный вид голубя (Streptopelia tranquebariea humilis), чеккан (Oenanthe deserti), завирушка Козлова (Prijnella kozlowi) и немногие другие. Сбор растений уже прекратился, наступал семенной сезон.

Утром 29 сентября мы вступили в восточное предместье Дын-юань-ина. Сам город, обнесенный стеной, имеющей по углам башни, отстоял в двух верстах от нашего лагеря, расположившегося иа том самом месте, где последний раз бивуакировал H. M. Пржевальский {"Четвертое путешествие", стр. 95--99.}.

Пользуясь ясным состоянием неба, я в первый же вечер произвел астрономическое наблюдение, результатом которого и дополнительных данных, добытых при колодце Улан-татал, получились географические координаты этого пункта: северная широта 38® 49' 59" и восточная долгота от Гринвича 105® 17' 0". Город Дын-юань-ин на новых картах перенесен к западу на несколько вёрст {Абсолютная высота Дын-юань-ина 4 970 футов (1 520 м).}.

До прихода монголов в Ала-шань, или "Алаша", как говорят местные коренные обитатели, известный под этим названием район, ограниченный на востоке и юге культурной полосой китайского населения, на западе кочевьями эцзинголских торгоутов, на севере землей монголов Халхи и, наконец, на севере-востоке кочевьями уротов, оставался незаселенным, хотя через него и были проложены дороги по всем направлениям.

В начале царствования второго богдохана царствующей ныне {Во время работы экспедиции (ред.).} в Китае династии в Илийском крае произошли среди олцтов беспорядки, и около тысячи семейств, во главе с одним тайчжи, вынуждены были бежать с Или в Алаша. Беглецы поселились, главным образом, в горах Ябарай, откуда производили лихие набеги за Ала-шаньский хребет, равно к северу и западу от своего главного стана. Нападая на оседлых китайцев, они в то же время не пропускали ни одного каравана монголов или торгоутов, направлявшихся в ту или другую сторону. Подобно могучему пауку, воинственный тайчжи опутал пески сетью разъездов и быстро посылал подкрепление в нужный район пустыни. Так длилось 20 лет, в течение которых пришельцы главной массой никогда не расставались с горами Ябарай. За этот промежуток времени китайские власти пытались если не усмирить совершенно, то хотя бы наказать дерзких олцтов, но попытки не увенчались успехом. Однако тайчжи и его ближайший советник, известный под кличкой "Ганцы-нюдутэй-лама", то-есть "Одноглазый лама", видели, что рано или поздно им придется поплатиться за разбой и, чтобы обеспечить себе в будущем спокойное владение занятыми землями, решили принести повинную богдохану.

В 37 году правления настоящей манчьжурской династии, то-есть в 1681 году нашей эры тайчжи и Одноглазый лама, в сопровождении более или менее влиятельных олцтов, отправились в Пекин, где были ласково приняты богдоханом Кан-си, современником Петра Великого. Олцты "чистосердечно" сознались во всех своих проступках, в грабежах и разбоях, объяснив все это крайней нуждой, заставившей их искать себе пропитание этим путем. Но убедившись, что жить таким преступным образом нехорошо, они явились просить устроить их законным порядком на незаселенных алашаньских местах. Повинная была принята, проступки прощены и кроме того богдохан командировал с тайчжи одного сановника, которому предписано было указать район олцтских кочевий. Указанные границы остаются в силе и до сего времени.

Тайчжи был награжден княжеским званием "бэйлэ" и штатом управления, соответствующим новому его положению. Монголы бросили грабежи в перешли к мирному занятию -- скотоводству. Богдо-хан избавил население "песчаной страны" от всяких повинностей и податей. Эти привилегии стали известны в окрестностях, и в хошун бэйлэ потянулись монголы отовсюду с имуществом, стадами и население стало быстро разрастаться. К концу жизни третьего бэйлэ алашаньский хошун насчитывал уже около 10 тыс. семейств, богатых стадами верблюдов, но зато располагавших сравнительно небольшим количеством остального скота, в особенности лошадей. Во всяком случае слава алашаньского хошуна, как очень богатого, скоро достигла и пекинского двора.

Во время управления хошуном четвертого бэйлэ в провинции Гань-су вспыхнуло дунганско-саларское восстание, и алашаньские монголы должны были по повелению богдохана принять деятельное участие в подавлении мятежа.

Алашаньский бэйлэ освободил Лань-чжоу-фу и преградил движение саларов на Куку-нор устройством крепости, известной под названием Бар-хото, развалины которой мы видели в передний путь экспедиции, по долине речки Цункугин-гол. Салары были не только задержаны, но и разбиты на-голову.

За этот подвиг алашаньский бэйлэ был пожалован княжеским титулом "цин-ван", и тогда же богдохан выдал за него одну из дочерей. Все вышеизложенное произошло в 47 году правления Цянь-Луна, четвертого богдохана маньчжурской династии.

Отправляя в Ала-шань свою дочь, богдохан подарил цин-вану, кроме приданого имуществом и людьми маньчжурами, ещё 10 тыс. лан серебра на устройство дворца в укреплении Дын-юань-ин и столько же для раздачи монгольскому населению. Таким образом китайскую принцессу сопровождал огромный поезд, в состав которого вошло 40 семейств маньчжуров, прежняя прислуга дочери богдохана и целая труппа актеров со всеми принадлежностями для театральных представлений. До этого же времени алашаньские бэйлэ не имели постоянных построек и жили в юртах, кочуя с места на место со своими стадами.

К прибытию принцессы укрепление Дын-юань-ин, что значит "Отдаленный ин-фан", было расширено: возвели новую городскую стену, внутри построили дворец со службами и театральным залом и прочее. Торговля нового городка быстро увеличивалась. Но зато, с тех пор как алашаваны начали жениться на принцессах крови, стали увеличиваться и расходы на содержание огромного числа прислуги маньчжуров и на прихоти и роскошь при дворе ванов. Население Алаша беднело и уменьшалось. Лучшего состояния и максимальной цифры в 10 тыс. семейств эта страна достигла при управлении ею четвертым бэйлэ. Ныне число алашаньцев сократилось до 8 тыс. человек, и, вероятно, сократится ещё больше, так как поборы с населения не уменьшаются, наоборот -- растут с каждым годом. В последнее время не только сами ваны, но и все их сыновья вступают в брак с китайскими принцессами, с которыми попрежнему приезжает в Дын-юань-ин многочисленная прислуга из маньчжур. Теперь, например, при дворе алаша-вана считается 200 семейств маньчжуров, живущих по-здешнему в роскоши на счет монгольского населения.

Для проживания в Пекине ван устроил себе подворье, которое по богатству и роскоши далеко превосходит дворец в Дын-юань-ине. Содержание подворья с обслуживающими его 300 маньчжуров, равно периодические поездки князя или его сыновей в Пекин стоят огромных денег, всеми правдами и неправдами собираемых с обедневшего населения. При поездке в Пекин ван, кроме большого количества серебра, берет под провоз себе и двора около тысячи верблюдов. Эти верблюды раздариваются или продаются, а вырученные деньги также расходуются. К возвращению из Пекина население Алаша вновь отправляет за ваном и его двором не менее тысячи верблюдов; даже из этого числа владельцы животных получают обратно не более половины, остальное, по образному выражению монголов, "съедает ван". Переводя на наши деньги, каждая поездка алаша-вана в Пекин обходится его подчиненным монголам в 100 тыс. рублей, что в связи с прочими расходами на содержание алашаньского двора равносильно скорому разорению страны.

Собственно олцтов в Алаша имеется теперь не более 4 тыс. человек, то-есть половины общего населения; другие же 4 тыс. составляются из пришельцев -- халхасцев, торгоутов, харчинцев и прочих монгольских народностей. В самом Дын-юань-ине население еще более смешанное: оно состоит из 200 семейств маньчжуров, почти стольких же семейств китайцев, 150 семейств монголов; кроме того человек 100 лам и около 70 кавалеристов, несущих службы при княжеском дворе.

Если путешественник захочет видеть в Восточном или Южном Алаша чистокровного монгола-олцта, в его платье и обстановке, то он едва ли удовлетворит свое желание. Алашаньцы этих частей сильно, окитаились: и мужчины и даже женщины носят китайское платье, в юртах завели китайскую обстановку, едят китайские кушанья из китайской посуды, поют китайские песни, а когда нужно, то и говорят по-китайски, хотя свой монгольский язык в большей или меньшей чистоте ещё сохраняют, за исключением настоящих китаистов, вводяших в разговорную речь не только отдельные слова, но даже и целые фразы. Особенно отражается китайская цивилизация на богатых и чиновных монголах, которые вместо юрт строят себе дома китайской архитектуры.

При дворе алаша-вана слышна исключительно китайская речь. Нынешний ван и его старший сын -- наследник -- не говорят по-монгольски, если не считать некоторых заученных фраз и отдельных слов, произносимых с китайским акцентом.

В местах наибольшего соприкосновения алашаньских монголов с китайцами кочевой быт первых понемногу утрачивается; за счет уменьшения скотоводства эта часть населения занимается земледелием и транспортировкой клади от Алаша до Калгана или Пекина. Алашаньцы охотно также перевозят и многочисленных паломников в Лхасу.

Население же более удаленных, глухих мест Алаша всё еще старается сохранить монгольский облик, занимаясь попрежнему только скотоводством. Но и здесь мужской элемент начинает одеваться в китайское платье, да и молодые модницы также не прочь принарядить свои головы в китайские платки, а ноги в мужские китайские сапоги, сшитые из плиса или ластика; пожилые же женщины еще упорно отстаивают свой национальный костюм, в особенности безрукавку -- цэгэдэк, убранство головы и самоё прическу.

Кроме этих, так сказать, наружных признаков окитаивания, алашанцы и по духу, и по привычкам, и по обычаям стали почти китайцами. Они переняли от китайцев их важную осанку, манеру говорить, встречать и провожать гостя со всеми китайскими церемониями. Эти монголы уже перестали справлять праздники по-монгольски. Новый год празднуется по-китайски. Скачек, борьбы и прочего здесь нет, но зато процветает пьянство; городское население пристрастилось к опиуму и азартным играм на деньги. Постоянное общение с китайцами, с проезжими богомольцами и торговцами сделало из алашаньцев пронырливых, мелочных, жадных и наглых торгашей, превзошедших в этом отношении даже китайских торговцев.

Кстати, скажу несколько слов и о китайцах, с некоторых пор начавших селиться на алашаньских землях. С самого начала основания резиденции вана в Дын-юань-ине китайцам разрешалось приезжать сюда только с товарами, без семейств; и лишь 15 лет тому назад, когда правитель Алаша оказался в большом долгу у китайцев, последние начали понемногу перевозить в Дын-юань-ин свои семьи, на что ван смотрел "сквозь пальцы". В настоящее время все китайцы -- торговцы и ремесленники -- живут в городе как у себя на родине. Могущие отойти под культуру хлеба лучшие алашаньские земли, располагающиеся вдоль западного подножья Алашаньского хребта, также начали переходить в цепкие руки китайцев. Китайцы торговцы уже не ограничиваются торговлей в одном Дын-юань-ине: их лавки разбросаны везде, где только сосредоточены кочевья алашаньцев. За право торговли в Алаша китайцы вносят вану незначительный налог, равно не обременительна плата и за арендуемые ими пахотные земли.

В первой половине минувшего столетия дунгане имели одинаковые с китайцами права на въезд и торговлю в Дын-юань-ине, но после восстания в 60--70-х годах они были изгнаны из страны, и им не разрешалось даже во время переезда оставаться на одном месте свыше трех суток. После же восстания, происходившего в 1895--1896 годах, дунганам запрещено останавливаться проездом через Ала-шань более нежели на одну ночь, затем они должны следовать дальше.

Всё алашаньское население с ваном во главе подчинено маньчжурскому чиновнику "цзурган-и-цзангину", проживающему в городе Нин-ся. Решения дел посылаются к нему на его рассмотрение и утверждение. Непосредственные власти в Алаша: ван, два тусулакчи, цзахиракчи, мэйрэн, два цзалана, восемь цзангинов, по числу восьми сотен, на которые делится Алаша, и, наконец, восемь хундэ. Все эти чиновники утверждаются высшими властями в Пекине. Кроме этого официального штата у вана имеется еще неофициальный, численностью не менее 200 человек, разных званий и положений, которых жалует и разжаловывает сам ван по собственному усмотрению.

Все чины администрации делятся на две очереди, обязанные состоять при дворе вана по шести месяцев. Ван поручает чиновникам разбирательство тяжб, ссор, драк и прочих преступлений. На обязанности дежурной части управления лежит и общий надзор за порядком как в самой резиденции вана, так и во всех владениях Алаша.

Ни один из алашаньских чиновников жалованья не получает, живут они на свои средства, пользуясь от города лишь казенной квартирой во время отбывания очередной службы.

Для удобства при сборах налогов и назначении повинностей все восемь сотен, или "сумунов", разделены ещё на 33 участка -- "баг", управляемых старостами, известными под названием "дамыл". Личная ли это выдумка вана или она разрешена и предусмотрена высшими властями в Пекине, выяснить не удалось; но нам с таким делением сумунов приходится знакомиться впервые. Странно, что с дамылами сносятся уже не начальники сотен, а главное управление в Дын-юань-ине помимо цзангинов.

Восточные и южные алашаньцы, как то и замечено выше, "садятся на землю" и, работая рядом с учителями китайцами, достигают более или менее очевидных результатов. С другой же стороны близость пустыни дает возможность успешно разводить верблюдов и в свободное время заниматься извозом. Лошадей и баранов эта часть населения Алаша держит сравнительно немного.

Что касается до остального пустынного района страны, то в нем исключительно занимаются скотоводством, правильнее было бы сказать верблюдоводством, так как Алашаньская пустыня наиболее богата верблюдами, в ущерб баранам, рогатому скоту и лошадям, для которых здесь уже не предоставляется таких удобств, как "для кораблей пустыни", хотя в числе предметов сбыта Алаша очень видное место занимают именно бараны и лошади. Верблюдов же алашаньцы держат для собственной надобности, ради прибыльного извоза и шерсти. Верблюжья и баранья шерсть -- главные предметы отпускной торговли края.

Шерсть или вывозится самими монголами, или же скупается на месте китайцами, агентами английских и немецких фирм в Тянь-цзине. По приблизительному подсчету монголов ежегодное количество вывозимой из Алаша шерсти достигает 20 млн. гинов, или, что то же, 750 тыс. пудов (12 295 т), причем 500 тыс. пудов (8 197 т) приходится на долю верблюжьей шерсти, а 250 тыс. пудов (4 098 г) -- на долю бараньей. Стоимость бараньей шерсти колеблется от 5 до 8 рублей за пуд (16 кг), верблюжьей же -- от 8 до 12 рублей.

Помимо скота и шерсти из Алаша вывозится еще и соль, которая добывается из озёр Джаратай-дабасу и Цаган-булун. Последнее расположено в песках, к западу от Дын-юань-ина. Соль монголы сплавляют вниз по Желтой реке, китайцам, с которыми устраивают мену на хлеб. 100 лет тому назад соляные богатства Алаша принадлежали Пекинскому двору, присылавшему сюда своих специальных чиновников; но тогда добыча соли приносила китайскому правительству только убытки. После того богдохан подарил солёные бассейны населению Алаша, которое извлекает из них большие выгоды.

Пустынники алашаньцы за отсутствием культурного зерна, собирают дикое -- семена сульхира (Agriophyllum gobicum). Поджаренные и перемолцтые ручными мельницами, зерна сульхира дают приличную муку, или дзамбу, вполне заменяющую алашаньцам ячменную или овсяную. Из сухой сульхирной муки алашаньские монголы приготовляют толхан, или крутое месиво, -- неизменную пищу кочевого населения всей вообще Центральной Азии. Каждая монгольская семья заготовляет на зиму сульхира в количестве не менее 60 мер. Сульхир собирают осенью, в сентябре месяце, и на месте же его произрастания обмолачивают на любой природной площадке, служащей током. Обилием сульхира в Алашансько-Гобийской пустыне обусловливается и огромное количество больдуруков (Syrrhaptes paradoxus), прилетающих в алашаньские пески на зимовку.

Во всех владениях алаша-вана считается девять монастырей и храмов: Барун-хит, или Западный монастырь, и Цзун-хит, или Восточный монастырь, лежат на западном и восточном склонах Алашаньского хребта; далее, третий монастырь, или храм, расположен в самой резиденции цин-вана -- в Дын-юань-ине; четвертый монастырь -- Джаратай-дугун -- в горах, лежащих к востоку от солёного бассейна -- Джаратай-дабасу. Все перечисленные монастыри официально известны китайскому императорскому двору и пользуются поддержкой, остальные же пять -- Долон-худук-сумэ, Цокто-куре, Хурестын-сумэ, Цаган-тунгы и Харунэн-агуй, или Лобун-чумбу, -- расположенные там и сям по стране, этой привилегией не пользуются. Кроме этих девяти монастырей, в песках и других местах Алаша, до предпоследнего дунганского восстания, существовало немало кумирен, уничтоженных дунганами. Некоторые из них возобновлены, но большинство лежат в развалинах и возобновления в них не предвидится, так как, по словам монголов, буддизм, некогда стоявший здесь высоко, лет 60 тому назад, вследствие усилившегося окитаивания монголов, начал падать. Лам стало меньше, да они и не пользуются тем уважением, которое им оказывалось прежде.

На второй же день, приведя себя в порядок, я с своими сотрудниками, в сопровождении конвоя, отправился к цин-вану.

Управитель Алаша являл собой представительного, здорового, хотя и с некоторой бледностью в лице, китайского чиновника, умевшего держать себя с должным достоинством. Ван выразил свое удовольствие по поводу того, что видит меня второй раз и уже в роли руководителя экспедиции, или амбаня.

Впервые с цин-ваном я познакомился 18 лет назад, когда ещё, будучи юношей, участвовал в четвертом путешествии H. M. Пржевальского, о котором алаша-ван много раз вспоминал с самой лучшей стороны. Несколько портретов великого путешественника украшало стену кабинета наряду с другими семейными или фамильными фотографиями князя.

Всеми делами по управлению ведал сам ван, которому минуло 57 лет и который, как и прежде, редко расставался с кабинетом, занимаясь чтением китайских книг и газет. Событиями мира алаша-ван интересовался гораздо больше прочих китайцев и периодически, раз в три года, совершал и совершает поездки в Пекин. В последнее время подобные поездки, по словам управителя Алаша, для него лично стали крайне необходимыми, как противодействие ужасной скуке и душевному угнетению, навеваемому близостью монотонной пустыни.

Обратно к себе на бивуак мы проехали несколько иной дорогой, через внешнюю торговую улицу Дын-юань-ина, где толпилось много приезжих из соседней пустыни монголов. Китайские лавки полны товаром, потребным для кочевого населения. Нам больше всего здесь понравились так называемые алашаньские шерстяные ковры, изготовляемые китайцами в Нин-ся; эти, прекрасной ткани и оригинальных цветов и рисунков, изделия китайских мастеров делятся на два типа -- китайский и монгольский: первый увозится в пределы собственно Китая, второй тип сбывается монголам. На дынюаньском базаре чаще всего можно найти монгольские ковры -- покрывала жертвенников или бурханных столов с изображением известных восьми драгоценностей ("ашта мангала"), а также ковровые убранства седел или просто коврики, подстилаемые в юртах для почетных гостей.

2 октября мы оставили шумный Дын-юань-ин с приятной мыслью об Урге и сразу очутились в тихой монотонной пустыне.

Как и всегда, первоначальный переход наш был очень небольшой, -- всего лишь в 9 вёрст, приведший караван на колодец Курэтэ. Здесь мы оставили путь H. M. Пржевальского, отошедший вправо, восточнее солёного озера Джаратай-дабасу, и направились к середине гор Баин-ула. Пустыня представляет большие удобства в смысле самого передвижения каравана, так как ей не свойственны так называемые преграждения дороги: непроходимые болцта, карнизы, крутые спуски и подъёмы; здесь путника страшит одно лишь расстояние, но и то прокладывается чуть не по прямому направлению. Обстоятельно завьюченный караван обыкновенно следует в пути безостановочно, в особенности головной эшелон, по которому путешественник и соразмеряет весь дневной переход. Сухая, с весьма доступными горами и многими обширными долинами, Гобийская пустыня мало изнуряет здоровых, откормленных верблюдов, которые легко идут от утренней до вечерней зари, довольствуясь 8-часовым отдыхом ночью. Освобожденные из-под вьюков и отпущенные на пастьбу, они играют, неуклюже подпрыгивая вверх и разбрасывая по сторонам большие толстые ноги.

Нынешний год, благодаря сравнительно частым дождям, отмечен в Гоби небывалым урожаем пустынной растительности, нередко сплошным ковром залегавшей на десятки верст по сторонам дороги. Сульхир уродился также прекрасно, о чем свидетельствовали часто сложенные скирды этого дикого хлеба. По словам престарелых монголов, подобные урожайные годы случаются раз в 100 лет; поэтому не все поколения монголов могут видеть свою "пустыньку" в таком богатом убранстве. По случаю тех же обильных дождей на нашем пути по низинам то и дело попадались не только оголенные блестящие поверхности, но дажи и лужи сохранившейся воды. Порой заставляли обращать на себя внимание одиночки или небольшие группы робких хара-сульт, грациозными прыжками исчезающих вдали, реже взлетали дрофы или с шумом бури проносились над головой пустынники-больдуруки. На северо-западе из отдаленных высот и гор мираж -- "этот злой дух пустыни" -- строил целые системы хребтов фантастических очертаний.

Мы все были крайне поражены неожиданным приездом вслед за нами, на колодец Улан-татал, русско-подданного таренчи Касим-ахун Абдулвагапова, командированного российским консульством в Урумчи, как значилось в бумаге, переданной мне посланцем, "для разыскания членов и следов экспедиции, покинувшей Россию в 1899 году под начальством поручика Козлова". Со слов хорошо говорившего по-русски Абдулвагапова мы поняли, что в апреле 1901 года в Урумчи появился монгол с вестью о гибели нашей экспедиции где-то в Восточном Тибете. Об этом монгол открыто говорил всем встречным на базаре людям и смело подтвердил при личном допросе консулу В. М. Успенскому. Некоторое доверие к себе пришелец приобрел, согласно показанию Касима, толковыми рассказами о членах экспедиции, о их деятельности в пути, с допустимым подробным изложением о том между прочим, что во время критического положения экспедиции он, монгол, находился в двухнедельном пути к югу от нас, куда он был командирован начальником экспедиции для приискания хороших мест в смысле охоты и пастбищ, что, выполнив задачу, он возвращался в стан экспедиции, но по дороге встречным ламой -- товарищем по школе, был уговорен вернуться, если ещё дорога ему жизнь, так как на экспедицию будто бы напало до двух тысяч нголоков, по всей вероятности уже покончивших с русскими.

Теперь для нас стало ещё яснее, в какой тревоге находились все те, кому были дороги интересы экспедиции и кто так или иначе был связан с нами. Некоторым облегчением путешественникам служило лишь то обстоятельство, что экспедиция возвращалась на родину с чувством удовлетворения, посильно выполнив свою трудную и ответственную задачу.

Первыми горами на пути экспедиции от Дын-юань-ина были горы Баин-ула, протянувшиеся обособленным невысоким кряжем в юго-западном -- северо-восточном направлении. Баин-ула слагается из кирпично-красного мягкого гобийского песчаника, мелкозернистых гнейсов, розово-зеленого гранито-гнейса, темнозеленого мелкозернистого диорита и желто-розового среднезернистого аплита.

За горами Баин-ула, на пути к колодцу Эцзэгэ и даже далее, до гор Харан-ула, общий характер местности мало изменяется: те же гигантские волны гряд или столовидных высот и те же, залегающие между ними, сухие песчано-каменистые русла, в совокупности обнажающие: белый прозрачный пластинчатый гипс, темнорозовый крупнозернистый гранит, розовато-зеленый сиенит, зелено-серый гранито-гнейс, темнозеленый амфиболит и темносерый гнейсо-гранит. С востока дорогу сопровождают высокие барханы сыпучего песка почти на всем означенном расстоянии. Местность, прилежащая к барханам, изобилует караганой, хармыком, можжевельником, полынкой, песью дурью, кипцом, дэрэсуном, сульхиром и другими пустынными формами растительности, также виднелись и отдельные деревья или небольшие группы ильма. Из птиц, кроме многочисленных больдуруков, чаще других попадались: жаворонки -- рогатый, хохлатый и чилийский, саксаульская сойка (Podoces hendersoni), черные вороны. Кочевое население ютилось там и сям по пустыне, группируясь однако в более или менее близком соседстве с колодцами, присутствие которых всегда определял пасшийся вразброд монгольский рогатый скот.

В последние дни, 7 и 8 октября, северные ветры понизили дневную температуру с 16,5 до 3®, а ночную до 10® мороза и наполнили воздух тонкой пылью, которая с одной стороны сокращала горизонт, а с другой -- залепляла глаза, в особенности во время сильных порывов ветра; тем не менее, в эти два дня, мы всё-таки осилили свыше семидесяти вёрст.

Горы Харан-ула могут считаться непосредственным продолжением гор Ябарай, протянувшихся в том же северо-восточном -- юго-западном направлении. В месте нашего пересечения наиболее массивные выходы горных пород отстояли на порядочном расстоянии; вблизи же нашего маршрута обнажались: темнофиолетово-серый сланец, бело-розовый гранит, светлорозовато-серый гнейсо-гранит и светлосерый, мелкозернистый, биотитовый гранит.

Вдоль южной окраины рассматриваемых гор тянется большая караванная дорога из Гань-чжоу в Калган, открытая нами в передний путь экспедиции. Вблизи этой дороги, на нашем втором ее пересечении, при отличном урочище Шара-бурду, мы встретили одинокую фанзу, в которой проживал торговец-китаец, кое-чем снабжавший караваны.

Тотчас за Харан-ула вновь расстилаются обширные барханные пески, известные монголам под названием Ямалык. В области этих песков, имевших прежний характер, экспедиция провела почти два дня, в течение которых продвинулась к северу на 80 с лишком вёрст, прежде нежели достигла лучшего гобийского колодца -- Хара-сухай. У северной окраины песков Ямалык, на всем их протяжении, стелется полоса саксаулового леса, отдельные деревья которого часто достигают двухсаженной высоты. Окрестные монголы специально приезжают сюда за саксаулом на топливо. На нашем пути, среди саксауловых зарослей, отмечен колодец Дзангин-худук, но мы на нем не остановились с целью лишний день провести на следующем -- Хара-сухае.

Ещё с ямалыкских барханов мы увидели на севере горизонта горы Шарцзан-шили, названные так по имени кумирни, приютившейся вблизи их юго-западной окраины, и другие -- Ульцзэ-сай-хан, отстоявшие несколько севернее. Вдоль южного подножья Шарцзан-шили темнели ильмы. По мере приближения к Хара-сухаю показалась и кумирня Шарцзан-сумэ, находившаяся в ведении старшего гзгэна Барун или Цзун-хита. В Шарцзан-сумэ в это время состояло около 40 лам во главе с да-ламой; в шестом же и десятом месяцах, во время хуралов, здесь собирается их до 100 и более человек.

Миновав затем невысокую горную грядку, сложенную из мелкозернистого известняка и светлосерого и белого кварцев, экспедиция прибыла наконец в Хара-сухай. Солнце скрылось за горизонт; на скаты отдаленных гор легла красивая красно-синяя дымка.

При двойном колодце Хара-сухай мы встретили шаньсийских китайцев, проживавших в фанзе и занимавшихся покупкой верблюжьей и бараньей шерсти.

Любители и знатоки огородничества, они сумели и в пустыне развести маленький огородик, в котором хорошо родятся кукуруза, тыква, морковь, капуста, редиска, лук, чеснок и прочее.

Теперь несколько слов о последнем осеннем пролете птиц, который мы наблюдали в эту осень частью в Восточном Цайдаме, частью в Восточном Нань-шане и частью в Южной и Средней Гоби. Ни в одном из этих мест массового, или так называемого "валового пролета" пернатых видеть не приходилось; приведенный ниже список составился преимущественно из наблюдений сравнительно небольших стай, групп или даже одиночек.


<< предыдущая страница   следующая страница >>