Михаил булгаков роковые яйца - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Михаил булгаков роковые яйца - страница №2/3

пришлось в 19-м году и 20-м во время этой хи-хи... революции. Ну, конечно,

строгая тайна... профессор ознакомит государство с результатами работы, а

оно за это финансирует профессора. Ведь он построил камеру, вот интересно

было бы ознакомиться с чертежами этой камеры...

И тут гость вынул из внутреннего кармана пиджака белоснежную пачку

бумажек...

Какой-нибудь пустяк, 5. 000 Рублей, например, задатку, профессор

может получить сию же минуту... и расписки не надо... профессор даже

обидит полномочного торгового шефа, если заговорит о расписке.

- Вон!!! - вдруг гаркнул Персиков так страшно, что пианино в гостиной

начало издавать звук на тонких клавишах.

Гость исчез так, что дрожащий от ярости Персиков через минуту и сам

сомневался уже, был ли он или это галлюцинация.

- Его калоши?! - выл через минуту Персиков в передней.

- Они забыли, - отвечала дрожащая Марья Степановна.

- Выкинуть их вон!

- Куда же я их выкину. Они придут за ними.

- Сдать их в домовой кабинет. Под расписку. Чтоб не было духу этих

калош! В комитет! Пусть примут шпионские калоши!..

Марья Степановна, крестясь, забрала великолепные калоши и унесла их

на черный ход. Там постояла за дверью, а потом калоши спрятала в кладовку.

- Сдали? - бушевал Персиков.

- Сдала.

- Расписку мне.

- Да, Владимир Ипатьевич. Да неграмотный же председатель.

- Сию секунду. Чтоб. Была. Расписка. Пусть за него какой-нибудь

грамотный сукин сын распишется!

Марья Степановна только покрутила головой, ушла и вернулась через 1/4

часа с запиской:
"Получено в фонд от проф. Персикова 1 (одна) па кало. Колесов"
- А это что?

- Жетон-с.

Персиков жетон истоптал ногами, а расписку спрятал под пресс. Затем

какая-то мысль омрачила его крутой лоб. Он бросился к телефону,

вытрезвонил Панкрата в институте и спросил у него: "Все ли благополучно?"

Панкрат нарычал что-то такое в трубку, из чего можно было понять, что, по

его мнению, все благополучно. Но Персиков успокоился только на одну

минуту. Хмурясь, он уцепился за телефон и наговорил в трубку такое:

- Дайте мне эту, как ее, лубянку. Мерси... Кому тут из вас надо

сказать... у меня тут какие-то подозрительные субъекты в калошах ходят,

да... Профессор IV университета Персиков...

Трубка вдруг резко оборвала разговор, Персиков отошел, ворча сквозь

зубы какие-то бранные слова.

- Чай будете пить, Владимир Ипатьевич? - робко осведомилась Марья

Степановна, заглянув в кабинет.

- Не буду я пить никакого чаю... мур-мур-мур, и черт их всех

возьми... как взбесились, все равно...

Ровно через десять минут профессор принимал у себя в кабинете новых

гостей. Один из них приятный, круглый и очень вежливый, был в скромном,

защитном военном френче и рейтузах. На носу у него сидело, как хрустальная

бабочка, пенсне. Вообще он напоминал ангела в лакированных сапогах.

Второй, низенький, страшно мрачный был в штатском, но штатское на нем

сидело так, словно оно его стесняло. Третий гость вел себя особенно, он не

вошел в кабинет профессора, а остался в полутемной передней. При этом

освещенный и пронизанный стручками табачного дыма кабинет был ему насквозь

виден. На лице этого третьего, который был тоже в штатском, красовалось

дымчатое пенсне.

Двое в кабинете совершенно замучили Персикова, рассматривая визитную

карточку, расспрашивая о пяти тысячах и заставляя описывать наружность

гостя.


- Да черт его знает, - бубнил Персиков, - ну противная физиономия.

Дегенерат.

- А глаз у него не стеклянный? - спросил маленький хрипло.

- А черт его знает. Нет, впрочем, не стеклянный, бегают глаза.

- Рубинштейн? - вопросительно и тихо отнесся ангел к штатскому

маленькому. Но тот хмуро и отрицательно покачал головой.

- Рубинштейн не даст без расписки, ни в коем случае, забурчал он, -

это не Рубинштейнова работа. Тут кто-то покрупнее.

История о калошах вызвала взрыв живейшего интереса со стороны гостей.

Ангел молвил в телефон домовой конторы только несколько слов:

"Государственное политическое управление сию минуту вызывает секретаря

домкома Колесова в квартиру профессора Персикова с калошами", - и Колесов

тотчас, бледный, появился в кабинете, держа калоши в руках.

- Васенька! - негромко окликнул ангел того, который сидел в передней.

Тот вяло поднялся и словно развинченный плелся в кабинет. Дымчатые стекла

совершенно поглотили его глаза.

- Ну? - спросил он лаконически и сонно.

- Калоши.

Дымные глаза скользнули по калошам и при этом Персикову почудилось,

что из-под стекол вбок, на одно мгновенье, сверкнули вовсе не сонные, а

наоборот изумительно колючие глаза. Но они моментально угасли.

- Ну, Васенька?

Тот, кого называли Васенькой, ответил вялым голосом:

- Ну что тут, ну. Пеленжковского калоши.

Немедленно фонд лишился подарка профессора Персикова. Калоши исчезли

в газетной бумаге. Крайне обрадовавшийся ангел во френче встал и начал

жать руку профессору, и даже произнес маленький спич, содержание которого

сводилось к следующему: это делает честь профессору... Профессор может

быть спокоен... больше никто его не потревожит, ни в институте, ни дома...

меры будут приняты, камеры его в совершеннейшей безопасности...

- А нельзя ли, чтобы вы репортеров расстреляли? - спросил Персиков,

глядя поверх очков.

Этот вопрос развеселил чрезвычайно гостей. Не только хмурый

маленький, но даже дымчатый улыбнулся в передней. Ангел, искрясь и сияя,

объяснил... что пока, гм... конечно, это было бы хорошо... о, видите ли,

все-таки пресса... хотя, впрочем, такой проект уже назревает в Совете

труда и обороны... честь имеем кланяться.

- А это что за каналья у меня была?

Тут все перестали улыбаться и ангел ответил уклончиво, что это так,

какой-нибудь мелкий аферист, не стоит обращать внимания... тем не менее он

убедительно просит гражданина профессора держать в полной тайне

происшествие сегодняшнего вечера, и гости ушли.

Персиков вернулся в кабинет, к диаграммам, но заниматься ему все-таки

не пришлось. Телефон выбросил огненный кружочек и женский голос предложил

профессору, если он желает жениться на вдове интересной и пылкой, квартиру

в семь комнат. Персиков завыл в трубку:

- Я вам советую лечиться у профессора Россолимо... - И получил второй

звонок.


Тут Персиков совершенно обмяк, потому, что лицо, достаточно известное

звонило из Кремля, долго и сочувственно расспрашивало Персикова о его

работе и изъявило желание навестить лабораторию. Отойдя от телефона

Персиков вытер лоб и трубку снял. Тогда в верхней квартире загремели

страшные трубы и полетели вопли Валькирий, - радиоприемник у директора

суконного треста принял вагнеровский концерт в Большом театре. Персиков

под вой и грохот, сыплющийся с потолка, заявил Марье Степановне, что он

уедет из Москвы, что он будет судиться с директором, что он сломает ему

этот приемник, потому, что, очевидно, задались целью его выжить вон. Он

разбил лупу и лег спать в кабинете на диване и заснул под нежные переборы

клавишей знаменитого пианиста, прилетевшие из Большого театра.

Сюрпризы продолжались и на следующий день. Приехав на трамвае к

институту, Персиков застал на крыльце неизвестного ему гражданина в модном

зеленом котелке. Тот внимательно оглядел Персикова, но не отнесся к нему

ни с какими вопросами и поэтому Персиков его стерпел. Но в передней

института, кроме растерянного Панкрата, навстречу Персикову поднялся

второй котелок и вежливо его приветствовал:

- Здравствуйте, гражданин профессор.

- Что вам надо? - страшно спросил Персиков, сдирая при помощи

Панкрата с себя пальто. Но котелок быстро утихомирил Персикова, нежнейшим

голосом нашептав, что профессор напрасно беспокоится. Он, котелок, именно

затем здесь и находится, чтобы избавить профессора от всяких назойливых

посетителей... что профессор может быть спокоен не только за двери

кабинета, но даже и за окна. Засим неизвестный отвернул на мгновение борт

пиджака и показал профессору какой-то значок.

- Гм... однако, у вас здорово поставлено дело, - промычал Персиков и

прибавил наивно, - а что вы здесь будете есть?

На это котелок усмехнувшись объяснил, что его будут сменять.

Три дня после этого прошли великолепно. Навещали профессора два раза

из Кремля, да один раз были студенты, которых Персиков экзаменовал.

Студенты порезались все до единого, и по их лицам было видно, что теперь

уже Персиков возбуждает в них просто суеверный ужас.

- Поступайте в кондуктора! Вы не можете заниматься зоологией, -

неслось из кабинета.

- Строг? - спрашивал котелок у Панкрата.

- У, не приведи Бог, - отвечал Панкрат, - ежели какой-нибудь и

выдержит, выходит, голубчик, из кабинета и шатается. Семь потов с него

сойдет. И сейчас в пивную.

За всеми этими делишками профессор не заметил трех суток, но на

четвертые его вновь вернули к действительной жизни, и причиной этого был

тонкий и визгливый голос с улицы.

- Владимир Ипатьич! - прокричал голос в открытое окно кабинета с

улицы Герцена. Голосу повезло: Персиков слишком переутомился за последние

дни. В этот момент он как раз отдыхал, вяло и расслабленно смотрел глазами

в красных кольцах и курил в кресле. Он больше не мог. И поэтому даже с

некоторым любопытством выглянул в окно и увидал на тротуаре Альфреда

Бронского. Профессор сразу узнал титулованного обладателя карточки по

остроконечной шляпе и блокноту. Бронский нежно и почтительно поклонился

окну.

- Пару минуточек, дорогой профессор, - заговорил Бронский, напрягая



голос, с тротуара, - я только один вопрос и чисто зоологический. Позвольте

предложить?

- Предложите, - лаконически и иронически ответил Персиков и подумал:

"Все-таки в этом мерзавце есть что-то американское".

- Что вы скажете за кур, дорогой профессор? - крикнул Бронский,

сложив руки щитком.

Персиков изумился. Сел на подоконник, потом слез, нажал кнопку и

закричал, тыча пальцем в окно:

- Панкрат, впусти этого, с тротуара.

Когда Бронский появился в кабинете, Персиков настолько простер свою

ласковость, что рявкнул ему:

- Садитесь!

И Бронский, восхищенно улыбаясь, сел на винтящийся табурет.

- Объясните мне, пожалуйста, - заговорил Персиков, - вы пишите там в

этих ваших газетах?

- Точно так, - почтительно ответил Альфред.

- И вот мне непонятно, как вы можете писать, если вы не умеете даже

говорить по-русски. Что это за "пара минуточек" и "за кур"? Вы, вероятно,

хотели спросить "насчет кур"?

Бронский почтительно рассмеялся:

- Валентин Петрович исправляет.

- Кто это такой Валентин Петрович?

- Заведующий литературной частью.

- Ну, ладно. Я, впрочем, не филолог. В сторону вашего Петровича! Что

именно вам желательно знать насчет кур?

- Вообще все, что вы скажете, профессор.

Тут Бронский вооружился карандашом. Победные искры взметнулись в

глазах Персикова.

- Вы напрасно обратились ко мне, я не специалист по пернатым. Вам

лучше всего было бы обратиться к Емельяну Ивановичу Португалову, в I

университете. Я лично знаю весьма мало...

Бронский восхищенно улыбнулся, давая понять, что он понял шутку

дорогого профессора. "Шутка - мало!" - черкнул он в блокноте.

- Впрочем, если вам интересно, извольте. Куры или гребеньчатые... Род

птиц из отряда куриных. Из семейства фазановых... - заговорил Персиков

громким голосом, и глядя не на Бронского, а куда-то в даль, перед ним

подразумевались тысяча человек, - ...из семейства фазановых... фазианидэ.

Представляют собою птиц с мясисто-кожным гребнем и двумя лопастями под

нижней челюстью... гм... хотя, впрочем, бывает и одна в середине

подбородка... Ну, что же еще. Крылья короткие и округленные... Хвост

средней длины, несколько ступенчатый, даже, я бы сказал, крышеобразный,

средние перья серпообразно изогнуты... Панкрат... принеси из модельного

кабинета модель номер 705, разрезной петух... впрочем, вам это не нужно?..

Панкрат, не приноси модели... Повторяю вам, я не специалист, идите к

Португалову. Ну-с, мне лично известно шесть видов дикоживущих кур... гм...

Португалов знает больше... в Индии и на Малайском архипелаге. Например,

Банкивский петух, или Казинту, он водится в предгорьях Гималаев, по всей

Индии, в Ассаме, в Бирме... Вилохвостый петух, или Галлюс Вариус, на

Ломбоке, Сумбаве и Флорес. А на острове Яве имеется замечательный петух

Галлюс Энеус. На юго-востоке Индии могу вам рекомендовать очень красивого

зоннератова петуха... Я вам покажу рисунок. Что же касается Цейлона, то на

нем встречаем петуха Стенли, больше он нигде не водится.

Бронский сидел, вытаращив глаза и строчил.

- Еще что-нибудь вам сообщить?

- Я бы хотел что-нибудь узнать насчет куриных болезней, - тихонечко

шепнул Альфред.

- Гм, не специалист я... вы Португалова спросите... А впрочем... Ну,

ленточные глисты, сосальщики, чесоточный клещ, железница, птичий клещ,

куриная вошь или пухоед, блохи, куриная холера, крупозно-дифтерийное

воспаление слизистых оболочек... Пневмокониоз, туберкулез, куриные

парши... мало ли что может быть... (искры прыгали в глазах Персикова)..

отравление, например бешеницей, опухоли, английская болезнь, желтуха,

ревматизм, грибок Ахорион Шенляйни... очень интересная болезнь: при

заболевании на гребне образуются маленькие пятна, похожие на плесень...

Бронский вытер пот со лба цветным носовым платком.

- А какая же, по-вашему мнению, профессор, причина теперешней

катастрофы?

- Какой катастрофы?

- Как, разве вы не читали, профессор? - удивился Бронский и вытащил

из портфеля измятый лист газеты "Известия".

- Я не читаю газет, - ответил Персиков и насупился.

- Но почему же, профессор? - нежно спросил Альфред.

- Потому что они чепуху какую-то пишут, - не задумываясь, ответил

Персиков.

- Но как же, профессор? - мягко шепнул Бронский и развернул лист.

- Что такое? - спросил Персиков и даже поднялся с места. Теперь искры

запрыгали в глазах у Бронского. Он подчеркнул острым, лакированным пальцем

невероятнейший заголовок через всю страницу газеты


"Куриный мор в республике".
- Как? - спросил Персиков, сдвигая на лоб очки...

6. МОСКВА В ИЮНЕ 1928 ГОДА


Она светилась, огни танцевали, гасли и вспыхивали. На Театральной

площади вертелись белые фонари автобусов, зеленые огни трамваев, над

бывшим Мюр и Мерилизом, над десятым надстроенным на него этажом, прыгала

электрическая разноцветная женщина, выбрасывая по буквам разноцветные

слова: "РАБОЧИЙ КРЕДИТ". В сквере против Большого театра, где бил ночью

разноцветный фонтан, толкалась и гудела толпа. А над Большим театром

гигантский рупор завывал:

- Антикуриная прививка в Лефортовском ветеринарном институте дала

блестящие результаты. Количество... куриных смертей за сегодняшнее число

уменьшилось вдвое...

Затем рупор менял тембр, что-то рычало в нем, над театром вспыхивала

и угасала зеленая струя и рупор жаловался басом:

- Образована чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой в

составе наркомздрава, наркомзема, заведующего животноводством товарища

Птахи-Поросюка, профессоров Персикова и Португалова... и товарища

Рабиновича!... Новые попытки интервенции!... - хохотал и плакал, как

шакал, рупор, - в связи с куриной чумой!

Театральный проезд, Неглинный и Лубянка пылали белыми, фиолетовыми

полосами, брызгали лучами, выли сигналами, клубились пылью. Толпы народа

теснились у стен у больших листов объявлений, освещенных резкими красными

рефлекторами:

"Под угрозой тягчайшей ответственности воспрещается населению

употреблять в пищу куриное мясо и яйца. Частные торговцы при попытке

продажи их на рынках подвергаются уголовной ответственности с конфискацией

всего имущества. Все граждане, владеющие яйцами, должны в срочном порядке

сдать их в районные отделения милиции".

На крыше "Рабочей газеты", на экране грудой до самого неба лежали

куры и зеленоватые пожарные, дробясь и искрясь, из шлангов поливали их

керосином. Затем красные волны ходили по экрану, неживой дым распухал и

мотался клочьями, полз струей, выскакивала огненная надпись:


"Сожжение куриных трупов на Ходынке".
Слепыми дырами глядели среди бешено пылающих витрин магазинов,

торгующих до 3 часов ночи, с двумя перерывами на обед и ужин, заколоченные

окна под вывесками: "Яичная торговля. За качество гарантия". Очень часто,

тревожно завывая, мимо милиционеров проносились шипящие машины с надписью:

"Мосздравотдел. Скорая помощь".

- Обожрался еще кто-то гнилыми яйцами, - шуршали в толпе.

В Петровских линиях зелеными и оранжевыми фонарями сиял знаменитый на

весь мир ресторан "Ампир" и в нем на столиках, у переносных телефонов,

лежали картонные вывески, залитые пятнами ликеров: "По распоряжению -

омлета нет. Получены свежие устрицы".

В Эрмитаже, где бусинками жалобно горели китайские фонарики в

неживой, задушенной зелени, на убивающей глаза своим пронзительным светом

эстраде куплетисты Шрамс и Карманчиков пели куплеты, сочиненные поэтами

Ардо и Аргуевым.


Ах, мама, что я буду делать

Без яиц?? -


и грохотали ногами в чечетке.

Театр покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно в 1927

году при постановке пушкинского "Бориса Годунова", когда обрушились

трапеции с голыми боярами, выбросил движущуюся разных цветов электрическую

вывеску, возвещавшую пьесу писателя Эрендорга "Куриный дох" в постановке

ученика Мейерхольда, заслуженного режиссера республики Кухтермана. Рядом,

в Аквариуме, переливались рекламными огнями и блестя полуобнаженным

женским телом, в зелени эстрады, под гром аплодисментов, шло обозрение

писателя Ленивцева "Курицыны дети". А по Тверской с фонариками по бокам

морд, шли вереницею цирковые ослики, несли на себе сияющие плакаты.


В театре Корш

возобновляется "Шантеклер" Ростана.


Мальчишки-газетчики рычали и выли между колес моторов:

- Кошмарная находка в подземелье! Польша готовится к кошмарной

войне!!. Кошмарные опыты профессора Персикова!!

В цирке бывшего Никитина, на приятно пахнущей навозом коричневой

жирной арене мертвенно-бледный клоун Бом говорил распухшему в клетчатой

водянке Биму:

- Я знаю от чего ты такой печальный!

- Отциво? - пискливо спрашивал Бим.

- Ты зарыл яйца в землю, а милиция 15-го участка их нашла.

- Га-га-га-га, - смеялся цирк так, что в жилах стыла радостно и

тоскливо кровь и под стареньким куполом веяли трапеции и паутина.

- А-ап! - пронзительно кричали клоуны и кормленая белая лошадь

выносила на себе чудной красоты женщину, на стройных ногах, в малиновом

трико.


Не глядя ни на кого, никого не замечая, не отвечая на подталкивания и

тихие и нежные зазывания проституток, пробирался по Моховой, вдохновенный

и одинокий, увенчанный неожиданной славой Персиков к огненным часам у

Манежа. Здесь, не глядя кругом, поглощенный своими мыслями, он столкнулся

со странным, старомодным человеком, пребольно ткнувшись пальцами прямо в

деревянную кобуру револьвера, висящего у человека на поясе.

- Ах, черт! - пискнул Персиков, - извините.

- Извиняюсь, - ответил встречный неприятным голосом, и кое-как они

расцепились в людской каше. И профессор, направляясь на Пречистенку,

тотчас забыл о столкновении.


7. РОКК
Неизвестно, точно ли хороши были лефортовские ветеринарные прививки,

умелы ли заградительные самарские отряды, удачны ли крутые меры, принятые

по отношению к скупщикам яиц в Калуге и Воронеже, успешно ли работала

чрезвычайная московская комиссия, но хорошо известно, что через две недели

после последнего свидания Персикова с Альфредом в смысле кур в Союзе

республик было совершенно чисто. Кое-где в двориках уездных городков

валялись куриные сиротливые перья, вызывая слезы на глазах, да в больницах

попадались последние из жадных, доканчивая кровавый понос со рвотой.

Людских смертей, к счастью, на всю республику было не более тысячи.

Больших беспорядков тоже не последовало. Объявился было, правда, в

Волоколамске пророк, возвестивший, что падеж кур вызван ни кем иным как

комиссарами, но особого успеха не имел. На волоколамском базаре побили

нескольких милиционеров, отнимавших кур у баб, да выбили стекла в местном

почтово-телеграфном отделении. По счастью, расторопные волоколамские

власти приняли меры, в результате которых, во-первых пророк прекратил свою

деятельность, во-вторых стекла на телеграфе вставили.

Дойдя на Севере до Архангельска и Сюмкина Выселка, мор остановился

сам собой по той причине, что идти ему было дальше некуда, - в Белом море,

как известно, куры не водятся. Остановился он и во Владивостоке, ибо далее

был океан. На далеком Юге - пропал и затих где-то в выжженых пространствах

Ордубата, Джудьбы и Карабулака, а на Западе удивительным образом

задержался как раз на польской и румынской границах. Климат, что ли, там

был иной или сыграли роль заградительные кордонные меры, принятые

соседними правительствами, но факт тот, что мор дальше не пошел.

Заграничная пресса жадно обсуждала неслыханный в истории падеж, а

правительство советских республик, не поднимая никакого шума, работало не

покладая рук. Чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой

переименовалась в чрезвычайную комиссию по поднятию и возрождению

куроводства в республике, пополнилась новой чрезвычайной тройкой в составе

16 товарищей. Был основан "Доброкур", почетными товарищами председателя в

который вошли Персиков и Португалов.

В газетах под их портретами появились заголовки: "Массовая закупка

яиц за границей" и "Господин Юз хочет сорвать яичную компанию". Прогремел

на всю Москву ядовитый фельетон журналиста Колечкина, заканчивающийся

словами: "Не зарьтесь, господин Юз, на наши яйца, - у вас есть свои!"

Профессор Персиков совершенно измучился и заработался в последние три

недели. Куриные события выбили его из колеи и навалили на него двойную

тяжесть. Целыми вечерами ему приходилось работать в заседании куриных

комиссий и время от времени выносить длинные беседы, то с Альфредом

Бронским, то с механическим толстяком. Пришлось вместе с профессором

Португаловым и приват-доцентом Ивановым и Борнгартом анатомировать и

микроскопировать кур в поисках бациллы чумы, и даже в течении трех вечеров

на скорую руку написать брошюру: "Об изменениях печени у кур при чуме".

Работал Персиков без особого жара в куриной области, да оно и

понятно, - вся его голова была полна другим - основным и важным - тем, от

чего его оторвала куриная катастрофа, то есть от красного луча.

Расстраивая здоровье, урывая часы у сна и еды, порою не возвращаясь на

Пречистенку, а засыпая на клеенчатом диване в кабинете института, Персиков

ночи напролет возился у камеры и микроскопа.

К концу июля гонка несколько стихла. Дела переименованной компании

вошли в нормальное русло и Персиков вернулся к нарушенной работе.

Микроскопы были заряжены новыми препаратами, в камере под лучом зрела со

сказочной быстротой рыбья и лягушачья икра. Из Кенигсберга на аэроплане

привезли специально заказанные стекла и в последних числах июля, под

наблюдением Иванова, механики соорудили две новых больших камеры, в

которых луч достигал у основания ширины папиросной коробки, а в раструбе -

целого метра. Персиков радостно потер руки и начал готовиться к каким-то

таинственным и сложным опытам. Прежде всего, он по телефону сговорился с

народным комиссаром просвещения, и трубка наквакала ему самое любезное и

всяческое содействие, а затем Персиков по телефону же вызвал товарища

Птаху-Поросюка, заведующего отделом животноводства при верховной комиссии.

Встретил Персиков со стороны Птахи самое теплое внимание. Дело шло о

большом заказе за границей для профессора Персикова. Птаха сказал в

телефон, что он тотчас телеграфирует в Берлин и Нью-Йорк. После этого из

Кремля осведомились, как у Персикова идут дела и важный ласковый голос

спросил, не нужен ли Персикову автомобиль?

- Нет, благодарю вас. Я предпочитаю ездить в трамвае, - ответил

Персиков.

- Но почему же? - спросил таинственный голос и снисходительно

усмехнулся.

С Персиковым все вообще разговаривали или с почтением и ужасом, или

же ласково усмехаясь, как маленькому, хоть и крупному ребенку.

- Он быстрее ходит, - ответил Персиков, после чего звучный басок в

телефон ответил:

- Ну, как хотите.

Прошла еще неделя, причем Персиков, все более отдаляясь от затихающих

куриных вопросов, всецело погрузился в изучение луча. Голова его от

бессонных ночей и переутомления стала светла, как бы прозрачна и легка.

Красные кольца не сходили теперь с его глаз, и почти всякую ночь Персиков

ночевал в институте... Один раз он покинул зоологическое прибежище, чтобы

в громадном зале Цекубу на Пречистенке сделать доклад о своем луче и о

действии его на яйцеклетку. Это был гигантский триумф зоолога-чудака. В

колонном зале от всплеска рук что-то сыпалось и рушилось с потолков и

шипящие дуговые трубки заливали светом черные смокинги цекубистов и белые

платья женщин. На эстраде, рядом с кафедрой, сидела на стеклянном столе,

тяжко дыша и серея, на блюде, влажная лягушка величиною с кошку. На

эстраду бросали записки. В числе их было семь любовных, и их Персиков

разорвал. Его силой вытаскивал на эстраду представитель Цекубу, чтобы

кланяться. Персиков кланялся раздраженно, руки у него были потные, мокрые

и черный галстук сидел не под подбородком, а за левым ухом. Перед ним в

дыхании и в тумане были сотни желтых лиц и мужских белых грудей, и вдруг

желтая кобура пистолета мелькнула и пропала где-то за белой колонной.

Персиков ее смутно заметил и забыл. Но уезжая после доклада, спускаясь по

малиновому ковру лестницы, он вдруг почувствовал себя нехорошо. На миг

заслонило черным яркую люстру в вестибюле и Персикову стало смутно,

тошновато... Ему почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко

и жарко по шее... И дрожащею рукой схватился профессор за перила.

- Вам нехорошо, Владимир Ипатьевич? - набросились со всех сторон

встревоженные голоса.

- Нет, нет, - ответил Персиков, оправляясь, - я просто

переутомился... да... Позвольте мне стакан воды.

Был очень солнечный августовский день. Он мешал профессору, поэтому

шторы были опущены. Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого

света на стеклянный стол, заваленный инструментами и стеклами. Отвалив

спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил и сквозь полосы

дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую

дверь камеры, где, чуть подогревая и без того душный и нечистый воздух в

кабинете, тихо лежал красный сноп луча.

В дверь постучали.

- Ну? - спросил Персиков.

Дверь мягко скрипнула и вошел Панкрат. Он сложил руки по швам, и

бледнея от страха перед Божеством, сказал так:

- Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.

Подобие улыбки показалось на щеках ученого. Он сузил глазки и молвил:

- Это интересно. Только я занят.

- Они говорять, что с казенной бумагой с Кремля.

- Рок с бумагой? Редкое сочетание, - вымолвил Персиков и добавил, -

ну-ка, давай его сюда!

- Слушаю-с, - ответил Панкрат и как уж исчез за дверью.

Через минуту она скрипнула опять и появился на пороге человек.

Персиков скрипнул на винте и уставился в пришедшего поверх очков через

плечо. Персиков был слишком далек от жизни он ею не интересовался, но тут

даже Персикову бросилась в глаза основная и главная черта вошедшего

человека. Он был страшно старомоден. В 1919 году этот человек был бы

совершенно уместен на улицах столицы, он бы был терпим в 1924 году, в

начале его, но в 1928 году он был странен. В то время, как наиболее даже

отставшая часть пролетариата - пекаря ходили в пиджаках, когда в Москве

редкостью был френч - старомодный костюм, оставленный окончательно в конце

1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зеленые штаны, на

ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой конструкции пистолет

"маузер" в желтой кобуре. Лицо вошедшего произвело на Персикова то же

впечатление, что и на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что то

развязанное было в коротких ногах с плоскими ступнями. Лицо иссиня-бритое.

Персиков сразу нахмурился. Он безжалостно похрипел винтом и, глядя на

вошедшего уже не поверх очков, а сквозь них, молвил:

- Вы с бумагой? Где же она?

Вошедший видимо был ошеломлен тем, что увидел. Вообще он был мало

способен смущаться, но тут смутился. Судя по глазкам, его поразил прежде

всего шкап в 12 полок, уходивший в потолок и битком набитый книгами.

Затем, конечно, камеры, в которых, как в аду, мерцал малиновый, разбухший

в стеклах луч. И сам Персиков в полутьме у острой иглы луча, выпадавшего

из рефлектора, был достаточно странен и величественен в винтовом кресле.

Пришелец вперил в него взгляд, в котором явственно прыгали искры почтения

сквозь самоуверенность, никакой бумаги не подал, а сказал:

- Я Александр Семенович Рокк!

- Ну-с? Так что?

- Я назначен заведующим показательным совхозом "Красный Луч", -

пояснил пришлый.

- Ну-с?


- И вот к вам, с секретным отношением.

- Интересно было бы узнать, покороче, если можно.

От слова "товарищ" Персиков настолько отвык, что сейчас оно резануло

ему ухо. Он явно раздражился.

Пришелец расстегнул борт куртки и высунул приказ, напечатанный на

великолепной плотной бумаге. Его он протянул Персикову. А затем без

приглашения сел на винтящийся табурет.

- Не толкните стол, - с ненавистью сказал Персиков.

Пришелец испуганно оглянулся на стол, на дальнем краю которого в

сыром темном отверстии мерцали безжизненно, как изумруды, чьи-то глаза.

Холодом веяло от них.

Лишь только Персиков прочитал бумагу, он поднялся с табурета и

бросился к телефону. Через несколько секунд он уже говорил торопливо и в

крайней степени раздражения:

- Простите... Я не могу понять... Как же так? Я... без моего

согласия, совета... Да, ведь, он черт знает что наделает!!

Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на табурете.

- Извиняюсь, - начал он, - я завед...

Но Персиков махнул на него крючочком и продолжал:

- Извините, я не могу понять... Я, наконец, категорически протестую.

Я не даю своей санкции на опыты с яйцами... Пока я сам не попробую их...

Что-то квакало и постукивало в трубке, и даже издали было понятно,

что голос в трубке, снисходительный, говорит с малым ребенком. Кончилось

тем, что багровый Персиков с громом повесил трубку и мимо нее в стену

сказал:

- Я умываю руки.



Он вернулся к столу, взял с него бумагу, прочитал ее раз сверху вниз

поверх очков, затем снизу вверх сквозь очки, и вдруг взвыл:

- Панкрат!

Панкрат появился в дверях, как-будто поднялся по трапу в опере.

Персиков глянул на него и рявкнул:

- Выйди вон, Панкрат!

И Панкрат, не выразив на своем лице ни малейшего изумления, исчез.

Затем Персиков повернулся к пришельцу и заговорил:

- Извольте-с... Повинуюсь. Не мое дело. Да мне и неинтересно.

Пришельца профессор не столько обидел, сколько изумил.

- Извиняюсь, - начал он, - вы же, товарищ?...

- Что вы все товарищ да товарищ... - хмуро пробубнил Персиков и

смолк.

"Однако", - написалось на лице у Рокка.



- Изви...

- Так вот-с, пожалуйста, - перебил Персиков, - вот дуговой шар. От

него вы получаете путем передвижения окуляра, - Персиков щелкнул крышкой

камеры, похожей на фотографический аппарат, пучок, который вы можете

собрать путем передвижения объективов, вот N_1... и зеркало N_2, -

Персиков погасил луч, опять зажег его на полу асбестовой камеры, - а на

полу в луче можете разложить все, что вам нравится, и делать опыты.

Чрезвычайно просто, не правда ли?

Персиков хотел выразить иронию и презрение, но пришелец их не

заметил, внимательно блестящими глазками всматриваясь в камеру.

- Только предупреждаю, - продолжал Персиков, - руки не следует совать

в луч, потому что по моим наблюдениям он вызывает разрастание эпителия...

а злокачественны они или нет, я, к сожалению, еще не мог установить.

Тут пришелец проворно спрятал свои руки за спину, уронив кожаный

картуз, и поглядел на профессора. Его руки были насквозь прожжены йодом, а

правая у кисти забинтована.

- А как вы, профессор?

- Можете купить резиновые перчатки у Швабе на Кузнецком, -

раздраженно ответил профессор. - Я не обязан об этом заботиться.

Тут Персиков посмотрел на пришельца словно в лупу.

- Откуда вы взялись? Вообще... почему вы?..

Рокк, наконец, обиделся сильно.

- Извини...

- Ведь, нужно же знать, в чем дело!.. Почему вы уцепились за этот

луч?..

- Потому, что это государственной важности дело...



- Ага. Государственной? Тогда... Панкрат!

И когда Панкрат появился:

- Погоди, я подумаю.

И Панкрат покорно исчез.

- Я, - говорил Персиков, - не могу понять вот чего: почему нужна

такая спешность и секрет?

- Вы, профессор, меня уже сбили с панталыку, - ответил Рокк, вы же

знаете, что куры издохли все до единой.

- Ну так что же из этого? - завопил Персиков, - что же вы хотите их

воскресить моментально, что ли? И почему при помощи еще неизученного луча?

- Товарищ профессор, - ответил Рокк, - вы меня, честное слово,

сбиваете. Я вам говорю, что нам необходимо возобновить у себя куроводство,

потому что за границей пишут про нас всякие гадости. Да.

- И пусть себе пишут...

- Ну, знаете, - загадочно ответил Рокк и покрутил головой.

- Кому, желал бы я знать, пришла в голову мысль растить кур из яиц.

- Мне, - ответил Рокк...

- Угу... Тэк-с... А почему, позвольте узнать? Откуда вы узнали о

свойствах луча?

- Я, профессор, был на вашем докладе.

- Я с яйцами еще не делал!.. Только собираюсь!

- Ей-Богу, выйдет, - убедительно вдруг и задушевно сказал Рокк, - ваш

луч такой знаменитый, что хоть слонов можно вырастить, не только цыплят.

- Знаете что, - молвил Персиков, - вы не зоолог? нет? жаль... из вас

вышел бы очень смелый экспериментатор. Да... только вы рискуете...

получить неудачу... и только у меня отнимаете время...

- Мы вам вернем камеры. Что значит?

- Когда?


- Да, вот, я выведу первую партию.

- Как вы это уверенно говорите! Хорошо-с. Панкрат!

- У меня есть с собой люди, - сказал Рокк, - и охрана...

К вечеру кабинет Персикова осиротел... Опустели столы... Люди Рокка

увезли три большие камеры, оставив профессору только первую, его

маленькую, с которой он начинал опыты.

Надвигались августовские сумерки, серость овладела институтом,

потекла по коридорам. В кабинете слышались монотонные шаги - это Персиков,

не зажигая огня, мерил большую комнату от окна к дверям... Странное дело:

в этот вечер необъяснимо тоскливое настроение овладело людьми, населяющими

институт, и животными. Жабы почему-то подняли особенно тоскливый концерт и

стрекотали зловеще и предостерегающе. Панкрату пришлось ловить в коридорах

ужа, который ушел из своей камеры, и когда он его поймал, вид у ужа был

такой, словно тот собирался куда глаза глядят, лишь бы только уйти.

В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета Персикова. Панкрат

появился на пороге. И увидал странную картину. Ученый стоял одиноко

посреди кабинета и глядел на столы. Панкрат кашлянул и замер.

- Вот, Панкрат, - сказал Персиков и указал на опустевший стол.

Панкрат ужаснулся. Ему показалось, что глаза у профессора в сумерках

заплаканы. Это было так необыкновенно. Так страшно.

- Так точно, - плаксиво ответил Панкрат и подумал: "Лучше б ты уж

наорал на меня!"

- Вот, - повторил Персиков и губы у него дрогнули точно так же как у

ребенка, у которого отняли ни с того, ни с сего любимую игрушку.

- Ты знаешь, дорогой Панкрат, - продолжал Персиков, отворачиваясь к

окну, - жена - то моя, которая уехала пятнадцать лет назад, в оперетку она

поступила, а теперь умерла оказывается... Вот история, Панкрат милый...

Мне письмо прислали...

Жабы кричали жалобно и сумерки одевали профессора, вот она... ночь.

Москва... где-то какие-то белые шары за окнами загорались... Панкрат,

растерявшись, тосковал, держа от страха руки по швам...

- Иди, Панкрат, - тяжело вымолвил профессор и махнул рукой, ложись

спать, миленький, голубчик, Панкрат.

И наступила ночь. Панкрат выбежал из кабинета почему-то на цыпочках,

пробежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под него початую

бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного стакана. Закусил

хлебом с солью, и глаза его несколько повеселели.

Поздним вечером, уже ближе к полуночи, Панкрат, сидя босиком на

скамье в скупо освещенном вестибюле, говорил бессонному дежурному котелку,

почесывая грудь под ситцевой рубахой.

- Лучше б убил, ей-Бо...

- Неужто плакал? - с любопытством спрашивал котелок.

- Ей... Бо... - уверял Панкрат.

- Великий ученый, - согласился котелок, - известно, лягушка жены не

заменит.

- Никак, - согласился Панкрат.

Потом он подумал и добавил:

- Я свою бабу подумываю выписать сюды... чего ей в самом деле в

деревне сидеть. Только она гадов этих не выносит нипочем...

- Что говорить, пакость ужаснейшая, - согласился котелок.

Из кабинета ученого неслышно было ни звука. Да и света в нем не было.

Не было полоски под дверью.


8. ИСТОРИЯ В СОВХОЗЕ


Положительно нет прекраснее времени, нежели зрелый август в

Смоленской хотя бы губернии. Лето 1928 года было, как известно,

отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным

урожаем... Яблоки в бывшем имении Шереметевых зрели... леса зеленели,

желтизной квадратов лежали поля... Человек-то лучше становится на лоне

природы. И не так уж неприятен показался бы Александр Семенович, как в

городе. Лицо его медленно загорело, ситцевая расстегнутая рубашка

показывала грудь, поросшую густейшим черным волосом, на ногах были

парусиновые штаны. И глаза его успокоились и подобрели.

Александр Семенович оживленно сбежал с крыльца с колоннадой, коей

была прибита вывеска под звездой:

Совхоз "Красный луч"

и прямо к автомобилю-полугрузовичку, привезшему три черных камеры под

охраной.


Весь день Александр Семенович хлопотал со своими помощниками,

устанавливая камеры в бывшем зимнем саду - оранжерее Шереметевых... К

вечеру все было готово. Под стеклянным потолком загорелся белый матовый

шар, на кирпичах устанавливали камеры, и механик, приезжавший с камерами,

пощелкав и повертев блестящие винты, зажег на асбестовом полу в черных

ящиках красный таинственный луч.

Александр Семенович хлопотал, сам влезал на лестницу, проверяя

провода.


На следующий день вернулся со станции тот же полугрузовичок и

выплюнул три ящика, великолепной гладкой фанеры, кругом оклеенной ярлыками

и белыми по черному надписями:
VORSICHT: EIER!!

ОСТОРОЖНО: ЯЙЦА!!


- Что же так мало прислали? - удивился Александр Семенович, однако

тотчас захлопотался и стал распаковывать яйца. Распаковывание происходило

все в той же оранжерее и принимали в нем участие: сам Александр Семенович,

его необыкновенной толщины жена, Маня, кривой бывший садовник бывших

Шереметевых, а ныне служащий в совхозе на универсальной должности сторожа,

охранитель, обреченный на житье в совхозе, и уборщица Дуня. Это не Москва,

и все здесь носило более простой, семейный и дружественный характер.

Александр Семенович распоряжался, любовно посматривая на ящики,

выглядевшие таким солидным компактным подарком, под нежным закатным светом

верхних стекол оранжереи. Охранитель, винтовка которого мирно дремала у

дверей, клещами взламывал скрепы и металлические обшивки. Стоял треск...

Сыпалась пыль. Александр Семенович, шлепая сандалями, суетился возле

ящиков.

- Вы потише, пожалуйста, - говорил он охранителю. - Осторожнее. Что ж



вы не видите - яйца?..

- Ничего, - хрипел уездный воин, буравя, - сейчас...

Тр-р-р... и сыпалась пыль...

Яйца оказались упакованными превосходно: под деревянной крышкой был

слой парафиновой бумаги, затем промокательной, затем следовал плотный слой

стружек, затем опилки и в них замелькали белые головки яиц.

- Заграничной упаковочки, - любовно говорил Александр Семенович,

роясь в опилках, - это вам не то, что у нас. Маня, осторожнее, ты их

побьешь.

- Ты, Александр Семенович, сдурел, - отвечала жена, - какое золото,

подумаешь. Что я никогда яиц не видала? Ой... Какие большие!

- Заграница, - говорил Александр Семенович, выкладывая яйца на

деревянный стол, - разве это наши мужицкие яйца... Все, вероятно,

брамапутры, черт их возьми! немецкие...

- Известное дело, - подтвердил охранитель, любуясь яйцами.

- Только не понимаю, чего они грязные, - говорил задумчиво Александр

Семенович... Маня, ты присматривай. Пускай дальше выгружают, а я иду на

телефон.


И Александр Семенович отправился на телефон в контору совхоза через

двор.


Вечером в кабинете зоологического института затрещал телефон.

Профессор Персиков взъерошил волосы и подошел к аппарату.

- Ну? - спросил он.

- С вами сейчас будет говорить провинция, - тихо с шипением

отозвалась трубка женским голосом.

- Ну. Слушаю, - брезгливо спросил Персиков в черный рот телефона... В

том что-то щелкало, а затем дальний мужской голос сказал в ухо

встревоженно:

- Мыть ли яйца, профессор?

- Что такое? Что? Что вы спрашиваете? - раздражился Персиков, -

откуда это говорят?

- Из Никольского, Смоленской губернии, - ответила трубка.

- Ничего не понимаю. Никакого Никольского не знаю. Кто это?

- Рокк, - сурово ответила трубка

- Какой Рокк? Ах, да... это вы... так что вы спрашиваете?

- Мыть ли их?.. прислали из-за границы мне партию куриных яиц...

- Ну?

- ...А они в грязюке какой-то...



- Что-то вы путаете... Как они могут быть в "грязюке", как вы

выражаетесь? Ну, конечно, может быть немного... помет присох... или

что-нибудь еще...

- Так не мыть?

- Конечно, не нужно... Вы, что, хотите уже заряжать яйцами камеры?

- Заряжаю. Да. - Ответила трубка.

- Гм, - хмыкнул Персиков.

- Пока, - цокнула трубка и стихла.

- "Пока", - с ненавистью повторил Персиков приват-доценту Иванову, -

как вам нравится этот тип, Петр Степанович?

- Это он? Воображаю, что он напечет из этих яиц.

- Д... д... д... - заговорил Персиков злобно, - вы вообразите, Петр

Степанович... ну, прекрасно... очень возможно, что на дейтероплазму

куриного яйца луч окажет такое же действие, как и на плазму голых. Очень

возможно, что куры у него вылупятся. Но, ведь, ни вы, ни я не можем

сказать, какие это куры будут... может быть, они ни к черту негодные куры.

Может быть, они подохнут через два дня. Может быть, их есть нельзя! А

разве я поручусь, что они будут стоять на ногах. Может быть, у них кости

ломкие. - Персиков вошел в азарт и махал ладонью и загибал пальцы.

- Совершенно верно, - согласился Иванов.

- Вы можете поручиться, Петр Степанович, что они дадут поколение?

Может быть этот тип выведет стерильных кур. Догонит их до величины собаки,

а потомства от них жди потом до второго пришествия.

- Нельзя поручиться, - согласился Иванов.

- И какая развязность, - расстраивал сам себя Персиков, бойкость

какая-то! И, ведь, заметьте, что этого прохвоста мне же поручили

инструктировать. - Персиков указал на бумагу, доставленную Рокком (она

валялась на экспериментальном столе) - ...а как я его буду, этого невежду,

инструктировать, когда я сам по этому вопросу ничего сказать не могу.

- А отказаться нельзя было? - спросил Иванов.

Персиков побагровел, взял бумагу и показал ее Иванову. Тот прочел ее

и иронически усмехнулся.

- М-да... - сказал он многозначительно.

- И, ведь, заметьте... Я своего заказа жду два месяца и о нем ни

слуху, ни духу. А этому моментально и яйца прислали и вообще всяческое

содействие...

- Ни черта у него не выйдет, Владимир Ипатьевич. И просто кончится

тем, что вернут нам камеры.

- Да, если бы скорее, а то ведь они же мои опыты задерживают.

- Да вот это скверно. У меня все готово.

- Вы скафандры получили?

- Да, сегодня утром.

Персиков несколько успокоился и оживился.

- Угу... я думаю, мы так сделаем. Двери операционной можно будет

наглухо закрыть, а окно мы откроем...

- Конечно, - согласился Иванов.

- Три шлема?

- Три. Да.

- Ну вот-с... Вы, стало быть, я и кого-нибудь из студентов можно

назвать. Дадим ему третий шлем.

- Гринмута можно.

- Это который у вас сейчас с саламандрами работает?.. Гм... он

ничего... хотя, позвольте, весной он не мог сказать, как устроен

плавательный пузырь у голозубых, - злопамятно добавил Персиков.

- Нет, он ничего... Он хороший студент, - заступился Иванов.

- Придется уж не поспать одну ночь, - продолжал Персиков, только вот

что, Петр Степанович, вы проверьте газ, а то черт их знает, эти доброхимы

ихние. Пришлют какую-нибудь гадость.

- Нет, нет, - и Иванов замахал руками, - вчера я уж пробовал. Нужно


<< предыдущая страница   следующая страница >>