Контактная метаморфоза - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Контактная метаморфоза - страница №2/4

Картина третья




Эмма и ДДД дома. Видно, что уже довольно долгое время идет у них нормальная, почти семейная жизнь. Чайком балуются, вместе хозяйничают. И вдруг – резкий телефонный звонок.
ДДД (опустив трубку и глаза). Это из Воронежа. Мне домой надо, внук звонил. Соскучили без меня.

ЭММА (мгновенно стерев палец о терку до крови, сует его в рот). Ну, если «соскучили»... «Морковь-с-кровью», блюдо называется… (Шутка не вышла). Ну, если «соскучили» – тогда, конечно...
Дмитрий Дмитриевич стискивает плечо Эммы Ивановны совершенно уголовным образом.
ДДД. Хорошая Вы моя... Совсем не я Вам нужен!

ЭММА (машинально). А кто?

ДДД. А тот, который... ну, снился Вам... на самом деле. Я – что... (И видно, что в первый раз за все время он очень аккуратно целует Эмму Ивановну в щечку – целых три раза).

ЭММА (опомнившись, хватает первый попавшийся под руку сверток). Это Вам! На счастье.

ДДД. Вы извините, если что не так! Я ведь по-простому...

ЭММА. Да что Вы, голубчик! Все было очень хорошо, все правильно было…
И убегает в ванную – плакать. А Дмитрий Дмитриевич разворачивает сверток. Большой Слон-из-кажется-слоновой-кости лежит на боку. ДДД жмурится…
ДДД. Дорогая… дорогая… какая…
Одевается, берет приготовленный уже чемодан, Слона под мышку и уходит. Захлопывается дверь.

Настоящее одиночество наступило, когда Эмма Ивановна, войдя в кухню, увидела стакан, на стенках которого собрались минеральные пузырьки. Это был его-стакан. Эмма Ивановна машинально взяла стакан и воду допила; воды не стало в стакане. Побродив по комнатам, нашла носок. Его-носок – веселенькой такой расцветки с крохотной дырочкой на пальце. Дырочку надо было заштопать. Заштопала. Поискала второй носок, второго не оказалось. «Что же я буду с одним-то носком делать?» – спросила она вслух, и стала на разные лады повторять эту фразу, боясь задать себе вопрос, что бы она делала с двумя. Очнулась от звонка в прихожей: Дмитрий-Дмитриевич-спрыгнул-с-поезда-и-пришел-за-носком!
ЭММА (подбежав к двери). Кто там?

Голос СЛ. Пожалуйста, откройте, Эмма Ивановна Франк.

ЭММА. Кому? Здравствуйте, магистр.
Почему-то именно это сказала она, стоя в дверях. Посетитель как-то-даже-несколько-отшатнулся – и его рука, не приподнявшись, словно бы приподнялась, заслоняя лицо от взгляда Эммы Ивановны.
СЛ (глазами показывая в прихожую). Вы... разрешите?

ЭММА (не двигаясь). Да-да, конечно.
Эмма Ивановна так и не сдвинулась, не понимая, что возможности пройти не дает гостю. Тот продолжал оставаться в дверях, она же продолжала смотреть на него, держа в руке веселенький носок.
СЛ. Я не вовремя. Эмма. Ивановна? Вы заняты чем-то?

ЭММА. Нет... Да. Просто Вы позвонили очень неожиданно, вот я и...

СЛ. Мне прийти в другой раз?
Помотав головой, Эмма Ивановна отступила в прихожую – на один только шаг. Посетитель тоже сделал шаг – дверь не закрывалась. Эмма. Ивановна еще отступила – гость еще немножко продвинулся. Проклятая дверь по-прежнему не закрывалась. Маленькими шагами прошли все же в прихожую – наконец закрылась дверь, чтоб ее!..
ЭММА. Вот Вы и вошли.

СЛ. Позволите мне снять пальто?

ЭММА (глядя посетителю прямо в глаза). Тут вешалка.

СЛ (тоже не отводя взгляда). Где?

ЭММА. Сбоку.

СЛ. Спасибо. (Медленно расстегивая пальто с тысячей, кажется, пуговиц). Вы уходить куда-то собирались?

ЭММА. Нет, а... что?

СЛ. Просто так подумал...
Вошли в комнату.
ЭММА (кивнула на кресло, сама же в кресло это и опустившись – без сил). Присаживайтесь. (Гость поискал глазами стул, сел далеко от Эммы Ивановны. Молчат). Пожалуйста, говорите. Спросите у меня о чем-нибудь.

СЛ. О чем бы, например?

ЭММА. Я не знаю.

СЛ. Хорошо, спрошу. Вы помните мое имя?

ЭММА. Да. Станислав Леопольдович.

СЛ. А имя Клотильда говорит Вам что-нибудь? Вы знаете это имя?
Эмма Ивановна кивнула. Гость молчит.
ЭММА. Знаю. (Кивает еще раз – на всякий случай). Это такое немецкое имя. Довольно редкое теперь. И что?

СЛ. Да ничего, в общем. У Вас оно с чем связано?
Эмма Ивановна немножко подумала - самую малость.
ЭММА. Клотильда... Будденброк. Она ела очень много.

СЛ. А еще?

ЭММА. Еще... очень набожная была.

СЛ. Да я не о Клотильде Будденброк, я о Вас. Что Вы еще можете об имени этом сказать?

ЭММА (устало). Ничего больше.

СЛ. Хорошо.

ЭММА. Хорошо?

СЛ. Не знаю, впрочем. Почему Вы назвали меня «магистр»?

ЭММА. Потому что... сон. Я Вас так во сне называла. Несколько недель назад. Но при чем тут Клотильда?

СЛ. Видите ли, это имя моей жены.

ЭММА (очень спокойно). Вы женаты.

СЛ. Она оставила меня много лет назад.

ЭММА (так же спокойно исправляясь). Вы были женаты.

СЛ. Был. Вот Клотильда... Кло и называла меня тогда «магистр». Я подумал что Вы, может быть, с ней знакомы, раз... раз знаете домашнее мое имя.

ЭММА. Нет, мы не знакомы.

СЛ. Значит, сон вещий.

ЭММА (без энтузиазма). Как интересно….(Повременила и добавила). Я догадалась, зачем Вы пришли.

СЛ. Это нетрудно: я ведь откликнулся на Ваше предложение.

ЭММА (усмехнувшись). Вы послушны. Хоть, помнится, и заставили себя долго упрашивать.

СЛ (поморщившись). Вы ничего не знаете обо мне, что же Вы так...

ЭММА (со вздохом). Но и Вы ничего обо мне не знаете… Я очень, очень устала. Я только что закрыла дверь за человеком, который говорил, что любит меня, и любил... и я думала, что люблю его, что могу любить его.
Станислав Леопольдович смотрит на носок в руке Эммы Ивановны.
СЛ. Носок. Веселенькой расцветки. Трогательно.

ЭММА (тихо возмутившись). Как Вы можете!

СЛ (почти смеясь). Вы его любите до сих пор?

ЭММА. Это мое дело! (Она защитила себя как смогла – и вдруг призналась). Сама не пойму. Просто не было никого – и как-то уже неважно стало... люблю, не люблю.

СЛ (по-прежнему глядя на носок). Важно. Это всегда важно.
Эмма Ивановна сжала носок в кулаке, сунула в карман платья.
ЭММА. Он навсегда уехал. В Воронеж. Домой. И сразу Вы пришли… (она опять усмехнулась) – на освободившееся, так сказать, место... Вы тоже ко мне на месяц? Или нет, даже на вечер один – без чемодана!

СЛ. У меня нет ничего, Эмма Ивановна, никаких вещей. Но я к Вам навсегда.

ЭММА. И он говорил: навсегда. А для Вас навсегда – это... сколько?

СЛ. Долго.

ЭММА. Как долго? До смерти?

СЛ. Больше, Эмма Ивановна. Больше. Правда, есть одно обстоятельство... Но потом об этом. Вы не думайте, я все понимаю: очень я поздно пришел. Надо было мне первому... до него... А после уже – я считал себя не вправе: я наблюдал немножко за вами – издалека. Вы были счастливы... Я и не вмешивался...

ЭММА (она встала: сидеть не могла уже). Давайте-ка мы с Вами чаю крепкого...

СЛ (с поспешностью – странной). Спасибо. Я не могу чай пить, спасибо.

ЭММА. Не можете? Тогда кофе, да?

СЛ. И кофе не надо, спасибо.
Отказ был полным. Настаивать не имело смысла, но она продолжала.
ЭММА. У меня еще вина есть немножко. Знаете... сухое, хотите? (Гость покачал головой – энергично). Значит, совсем ничего? Или вот... водички минеральной?

СЛ (прижав руку к груди). Эмма Ивановна, не беспокойтесь, прошу Вас. Ничего не надо. Мне нельзя этого ничего.

ЭММА. А что, что Вам можно? Сок, компот, кисель – что? Простой воды выпейте! (Все это почти крикнула она, пожала плечами, села. Нет, так невозможно, я не знаю о чем с Вами говорить... Я вся издергалась.
Она снова поднялась. Отошла к окну.
СЛ. Ничего. (Гость полуприкрыл глаза). Сейчас... Я все сам. Я люблю Вас.
Эмма Ивановна не поняла сказанного. Она только испугалась – неизвестно чего. Кажется, слов, которые сама произносила чаще, чем «здравствуйте». Но испугалась до смерти.
СЛ. Не пугайтесь. Того, кто Вас любит, чего ж пугаться... А любовь всегда бывает или внезапно, или тогда уж никак. Меня, например, совсем не смущает, что совсем недавно на моем месте сидел Дмитриев-Дмитрий-Дмитриевич и рассказывал Вам про каких-то там кроликов… Я ведь знаю... да и Вы знаете: перед любовью обязательно должны быть какие-нибудь дмитриевы-дмитрии-дмитриевичи.

ЭММА. Дмитрии-Дмитриевичи?! (Вскинула голову, взглянула в упор). Откуда Вам известно имя?

СЛ. Имя?.. От Вас. Вы же сами пять минут назад его называли!

ЭММА (только на мгновение задумавшись). Вот что. Ни пять, ни десять минут назад это имя здесь не звучало. Не нужно считать меня слишком старой. Я пока еще отчетливо помню все, что говорю. И прежде чем мы продолжим наш разговор, я хотела бы знать, кто рассказал Вам о Дмитрии Дмитриевиче.


СЛ (он с улыбкой смотрел на Эмму Ивановну, а по окончании тирады – рассмеялся). Милая Эмма Ивановна, до чего же Вы грозны! Вот уж не предполагал, не предполагал... Не волнуйтесь, прошу Вас. Всё узнаете своим чередом – есть еще время. И я скажу Вам, как вычислил Дмитрия Дмитриевича – сам, без посторонней помощи. Но сначала... могу ли я попросить Вас ответить на один только вопрос?

ЭММА (холодно). На любой.

СЛ. Я вот говорил, что накануне любви всегда бывают какие-нибудь дмитриевы-дмитрии-дмитриевичи. Но во сне-то Вы, в конце концов, все равно меня видели... и вопрос в том, что Вы сейчас, в данный момент, ко мне чувствуете. От этого зависит, продолжать мне или нет. Слишком для меня много поставлено на карту.

ЭММА. Действительно много? (Покачала головой). Уж не целая ли жизнь?

СЛ. Если бы только жизнь! (Махнул рукой). На карту поставлено мое бессмертие.

ЭММА. Вы бессмертны, значит? (Пошутила, было, но осеклась. И растерялась. Она хотела как можно более честно ответить на вопрос о том, любит ли она этого человека, но не знала, что ответить, и не знала, как. После паузы). Не знаю. Если бы Вы задали мне свой вопрос раньше...

СЛ. Я уже задавал Вам его раньше – много лет тому назад. Вы просто забыли. А тогда Вы сказали мне...
На этом самом месте зазвонил телефон.
ЭММА (подходя к аппарату, в сторону СЛ) Извините. Алло! Я слушаю, алло! (Слушает тревожно). Спасибо. Могу я узнать, с кем говорю? Да, я все поняла и... согласна с Вами. Еще раз благодарю Вас. Вы меня очень выручили. Всего доброго. Постараюсь.
Эмма Ивановна встряхнула волосами и спокойно взглянула на Станислава Леопольдовича: красивый крупный старик, глаза умнющие…
СЛ (с улыбкой). У вас совершенно античный профиль. Когда Вы говорили по телефону, я вдруг подумал: Эвридика... (Эмма Ивановна вздрагивает, проводит рукой по лбу: лоб мокрый). А Вы так и не ответили мне…

ЭММА. По поводу чего?

СЛ. По поводу того, как Вы сейчас ко мне относитесь... то есть что Вы чувствуете?
У Эммы Ивановны ноги подкашиваются: она почти падает в кресло.
ЭММА. Бедняга! (привычно обращается она к залу). О болезни там, на бульваре, говорил… Вот что это, оказывается, за болезнь. И сам он о ней знает... или иногда знает… И по телефону сейчас сказали: у вас опасный больной сидит – сбежал из сумасшедшего дома – сильное психическое расстройство – бред по поводу античной мифологии… Машина уже выехала – сразу его заберут, как от меня выйдет… (а теперь – к СЛ, почти беспечно). Как я отношусь к Вам? Я люблю Вас, Станислав Леопольдович. (Поморщился: не поверил ей. Понять бы, какого ответа он ждет...) И я... я хочу любить Вас вечно. Ведь и Вы этого хотите?

СЛ (с усмешкой). Еще более вечно?

ЭММА. Не понимаю Вас!

СЛ. Но я-то люблю Вас уже более двухсот лет.

ЭММА. Сколько же Вам сейчас?

СЛ. Двести пятьдесят семь. Это тех лет, которые я помню. Но боюсь, что не все помню.
Эмму Ивановну затрясло. Она встала и подошла к окну.
СЛ. Вы не удивлены?

ЭММА (с готовностью). Ничуть! Просто Вы очень молодо выглядите для своего возраста.
Гость опять усмехнулся. На сей раз усмешка вышла недоброй.
СЛ. Самообладание у Вас колоссальное… Вот уж никогда бы не подумал: там, на бульваре, Вы показались мне совершенно другой.

ЭММА (поспешно оправдываясь). Я разная. Но на самообладание не жалуюсь.

СЛ. Ну, в таком случае...
Что-то, по-видимому, встревожило сумасшедшего гостя: взгляд его сделался беспокойным и каким-то нездешним. Чем она могла его задеть? Вроде бы, вела себя по ситуации...
СЛ. В таком случае… если Вы готовы любить меня вечно… (тут он рассмеялся, но суховатым смехом), – и если у Вас такая выдержка, все в порядке: к тому, что я намерен сообщить, Вы отнесетесь как нужно. Перед Вами не человек, а тень, сбежавшая из Элизиума. В состав же Элизиума входит Атлантида – самостоятельное государство, где последнее время Ваш покорный слуга и обретался в качестве Тени Ученого...

ЭММА (не выдержав). Какого Ученого?

СЛ. Неважно. Имени все равно никто не помнит, давно это было... А годы жизни того Ученого – 1726 - 1798. И я как Тень Ученого умею материализовываться во что угодно – в настоящее время материализовался, например, в человека по имени Станислав Леопольдович, а был и…
Произнося свою безумную речь, совершенно преобразился Станислав Леопольдович: из кроткого, в общем, старика – в оратора, трибуна... маньяка, одержимого. Сумасшедший!
СЛ (прервавшись на полуслове). Значит, Вы все-таки считаете меня сумасшедшим?

ЭММА. Да нет же, поверьте!..
Гость обреченно взглянул в глаза Эмме Ивановне – и все в них увидел... может быть, даже телефонный разговор увидел. Где-то Эмма Ивановна читала о том, что сумасшедшие дьявольски проницательны. Она съежилась под его взглядом.
СЛ. Я так долго готовился к этой встрече… (Он поднялся – впервые за весь вечер; Эмма Ивановна опять вздрогнула). Который теперь час? (СЛ посмотрел на небо).

ЭММА. Восьмой... десять минут восьмого. Вы спешите?

СЛ. Да. Дело в том, что через час или немножко больше мне нужно будет... в общем, я перестану быть виден.

ЭММА. Как это?!

СЛ (напоминает). Я – тень.

ЭММА (поспешно). А-а... Да-да, конечно, тень…

СЛ (разводит руками). Следовало бы исчезнуть на Ваших глазах, чтобы Вы поверили окончательно, но это крайняя мера. Зрелище не из заурядных... Впрочем, я избавлю Вас от него. Я мечтал о том, что Вы поверите мне на слово. И Вы поверили бы, если...
Гость прямо-таки ударил Эмму Ивановну взглядом.
ЭММА (смутившись) Если... что? Телефон тут ни при чем!

СЛ. Телефон? Да Бог с ним, с телефоном... Если бы Вы действительно любили меня – вот что я имел в виду.

ЭММА. Послушайте, Станислав Леопольдович...
Но он не дал Эмме Ивановне договорить: поднял руку и остановил ее жестом.
СЛ. Я уйду. Я уйду, как только Вы меня об этом попросите, клянусь Вам... чем хотите. Не надо придумывать никакого срочного дела – дослушайте, я не сделаю вам зла.
Теперь она почти спокойно глядела на Станислава Леопольдовича, а он… Он, что же... плачет? Тень не может плакать! Значит, не тень. А если не тень – так сумасшедший, все-таки сумасшедший. Жаль...
ЭММА. Нет, Вы меня послушайте, Станислав Леопольдович. Я сейчас скажу Вам одну вещь. (Эмма Ивановна закрыла глаза – от ужаса перед тем, что делает. Но не остановилась). Мне – Вы видели – позвонили. И все рассказали про Вас. Там (она вытянула руку в сторону окна) ждет машина. Вас собираются забрать, как только Вы выйдете отсюда. Идемте, я покажу черный ход.
Она не открывала глаз. Если он сейчас задушит ее – так ей и надо.
СЛ. Откройте глаза, Эмма Ивановна. Мне хочется в них посмотреть.
Глаза пришлось открыть: не задушит, стало быть. Но как же он измучил ее!..
СЛ. Мне ни к чему уходить через черный ход – повторяю, я могу исчезнуть в любую минуту. Но даже если бы мне действительно что-то угрожало... Вы спасали меня, я понимаю и ценю... я бы и тогда не ушел через черный ход. Вы забыли одну частность: я люблю Вас. Ладно. Давайте попробую по-другому. Попробую объяснить Вам, что мы с Вами, именно мы с Вами обречены (он почти прокричал слово «обречены») любить друг друга, только друг друга – и никого больше. Нас обрекла на это... история, если хотите. Помните, я спросил про имя – Клотильда... Кло? Вы должны, Вы обязаны вспомнить! Это Ваше имя.

ЭММА. Меня зовут Эмма Ивановна Франк. (Сказала и встрепенулась).

СЛ. Вы что-то вспомнили?

ЭММА (решительно). Нет. Ничего.

СЛ. М-м-м… (это был стон) М-м-м… Что ж Вы так не бережете воспоминаний своих! Ну, допустим... теперь Вас действительно зовут Эмма Ивановна Франк. А раньше?

ЭММА. Когда... раньше?
Мысль о том, что Станислав Леопольдович сумасшедший, начала куда-то ускользать... именно в тот момент, когда он выглядел совершенно уже безумным: глаза блестят, весь лоб в поту («Не тень ведь, не тень!» – залу).
СЛ (бормочет действительно, как сумасшедший). Раньше... давно… в сороковых годах осьмнадцатого столетия. (Голос его стал совсем глухим). Тогда Вы были Клотильдой Мауэр, Кло, моей женой!.. И мы любили друг друга – не в первый раз, как я полагаю, но оставим это, оставим... Итак, в сороковых годах осьмнадцатого столетия мы с Вами любили друг друга. Вам же снилось это! (Он горько покачал головой). Разве можно забывать свои сны? Снов своих нельзя забывать... У меня тогда был маленький домик, домик моего отца, – весь в плюще. И двор при домике – весь в красном гравии. И Вы, Вы!.. Что в Вас было тогда, Кло? Ах, одна, одна только тирольская песенка была в Вас – крохотная старинная песенка, всеми на земле к тому времени забытая уже, – раньше забытая: лет за двести до Вашего появления на свет. Где Вы взяли ее, где взяла она Вас – не знаю. Но без песенки этой не было Вас для меня. Все, все с песенки этой началось тогда: я, помню, прислуживал в храме – и люди, прихожане, на Пасху Христову пели... И вот, слышу вдруг: один голосок выбивается из хора – неправильный голосок, колоратурка такая, явно выбивается. Смотрю по сторонам: нашел – девушка, ребенок почти, лет тринадцати. Волосы совсем льняные... прямые – сосулечки. И хрустальные глаза: прямо перед собой смотрят и тоже поют: про дол зеленый. А вокруг никто не замечает, что один голос – выбивается, что про дол зеленый. Я совсем близко придвинулся – песенка и пропала. Потом все из церкви – я за Вами. «Что это Вы пели в храме?» – спрашиваю. А Вы смутились и молчите. Я настаиваю. Тогда Вы и говорите – тихонько: «Это моя песенка. Мне бабушка ее завещала. Тирольская песенка... мирская» – «Разве можно мирскую – в храме?» – «А нельзя?» Тут уж я смутился. Стою столбом, а Вы мне: «Догоняйте!» – и бежать... И я догонял Вас – я Вас пять лет потом догонял... и догнал, и обнял, помните? И всё просил песенку мне эту тирольскую... мирскую спеть. И Вы пели – просто, как дети поют, каждый раз – безотказно: дол зеленый, йо-хо! Только песенка и была в Вас, Кло... Она главным в Вас была: а всего-то слов двадцать, остальное – повторы да припев тирольский, ничего больше. Но душа Ваша, Кло, – та самая песенка про дол зеленый, как же Вы могли забыть об этом, как могли разрешить себе забыть... даже став Тенью Кло, но не буду, не буду про тени! Пока не буду, рано пока... Так, что еще? Вы называли меня «магистр», «магистр Себастьян», а я тогда не был еще магистром – школяром был, студентом в Гейдельберге. Я изучал теологию, а Вы стали моей женой. И я забросил теологию. Я ничего не делал – только любил, видит Бог. Лет шесть или семь я не читал, не упражнялся в вере и молитве, я не ходил в храм, потому что Вы стали божеством моим, милая, милая Кло!.. И подумать только, как беззаботно, как весело жили мы! Взгляните на птиц небесных, они не сеют и не собирают в житницы... Бог свидетель, я опомнился не слишком поздно. Ради Вас, Кло, дóлжно было мне становиться кем-то: шутливое прозвище «магистр» уже чуть ли не обижало меня. И я принялся читать, принялся писать – ежедневно, без остановки, до глубокой ночи. Я стал наконец магистром, Кло! Но Вас не было уже со мной, то есть нет... физически Вы были еще, мы жили вместе – всё в том же маленьком домике моего отца... только в сердце своем Вы давно оставили меня. На Вас смотрело слишком много глаз – я посмеивался над Вами, я постоянно шутил по поводу этих глаз, когда нельзя уже было шутить: слишком многие любили Вас и слишком многим тогда Вы платили любовью. А однажды после публичной моей лекции, Вы отправились в дом Вебера, из дома Вебера – в другой дом, потом – в третий... О Боже, праведный Боже, что Вы сделали с жизнью своей, бедная, бедная моя Кло!..

(Станислав Леопольдович, не стесняясь, вытирал слезы – широкими, грубыми жестами, а слезы текли и текли, текли и текли. Эмма Ивановна не плакала. Ясными сухими глазами смотрела она на этого сумасшедшего, который метался по комнате и душу ей наизнанку выворачивал воспоминаниями о жизни не бывшей, не бывшей, не имевшей возможности быть! Но буйствовал голос – совсем глухой теперь, страшный. А гость закрыл лицо руками и сидел так). Нет, я вспомню сейчас, я вспомню... Я не хотел сегодня об этом, о песенке тирольской! Но вот, оказывается, за тем и пришел к тебе, чтобы сказать про песенку, про дол зеленый... Есть ли он сейчас в тебе, где он? (Мука была в глазах его, и Эмма Ивановна подалась вперед – сказать что-то...) Молчи, молчи! Я сейчас, я должен вспомнить…(И тихо, как из-под земли, он запел, нет - завыл, без музыки... без мелодии, без ритма):
Дол зеленый, йо-хо,

дол зеленый, йо-хо...

Собирались...

Собирались... Собирались... Ах, я забыл, Кло! Я не помню, вот дурак старый, забыл про дол зеленый!.. Ты же потом мне много раз пела... да уж не так, но был в тебе дол зеленый, всегда был. И потом – тоже, через много лет, когда ты изменилась, страшно изменилась и я встречал тебя... изредка, всегда с кем-то другим, вдруг – в глазах, в голосе, в походке: дол зеленый, йо-хо! То, чего ни в ком не было... ни в одной праведнице, схимнице ни в одной, – все, хватит, я могу умереть от этого. (Он умолк и внезапно захохотал). Умереть? Я? Нет, ты послушай, Кло!.. Я-могу-умереть-от-этого, ну же, смейся! Тень, которая боится умереть! Тень, которая дважды, трижды, четырежды мертва... И которая умирала каждый раз, увидев тебя... ты была красивой, ты была безумно красивой, Кло! Каждый шел за тобой, не будучи в силах не идти, – ты думаешь, это случайно, что в теперешнем твоем витальном цикле не тебя преследуют – ты преследуешь, Кло! Даже в последние годы – по московским бульварам, в воронежском сквере: здесь, на земле, и там, в Элизиуме ты ищешь любовь, красавица Кло... Эмма Ивановна Франк! И не находишь любви. И летят мимо тени – мимо, мимо, мимо... вот какая расплата, страшная расплата...



ЭММА. Остановитесь. Остановитесь, я не могу больше. Я люблю Вас. (Станислав Леопольдович сел и опустил голову). Полчаса назад или... час я говорила Вам, что мне позвонили. Да Вы и сами слышали. Кто-то сказал, что Вы сумасшедший. Что у Вас систематический бред по поводу античной мифологии. Мне посоветовали обещать Вам все, что Вы будете просить. Я поверила... я то верила, то не верила, что Вы безумны. Теперь я точно знаю: Вы безумны.

СЛ (не поднимая головы). И... что же?

ЭММА (торжествующе). Я люблю Вас! Станислав Леопольдович, голубчик, я ведь тоже сумасшедшая, мы все сумасшедшие, кругом одни сумасшедшие... да здравствуют сумасшедшие! Но надо уметь сойти с ума – так! Сойти с ума на любви... неизвестно к кому! Какое счастье, что Вы сумасшедший, а не тень!.. (И, бросившись к Станиславу Леопольдовичу – он отпрянул было – она обняла его и хотела поцеловать. Но в тот же самый миг, словно обжегшись, отдернула руки и... и смотрела на них, будто не ее это руки, будто чужие. И только потом – вздрогнула: всем телом, всем существом своим. Кожа гостя была холодна, как мрамор. Она потрогала свои губы пальцами, подняла глаза). Что это было?

СЛ (ровным голосом). Это тень.

ЭММА. Но зачем?
Эмма Ивановна опустилась в кресло, обхватила голову и, раскачиваясь во все стороны, закричала: "А-а-а, а-а-а-а", – без силы, без интонации.
СЛ (тихо). Не кричите.
Эмма Ивановна подчинилась сразу. Они молчали – недолго: день шел к концу.
ЭММА. Когда Вы исчезнете?

СЛ. Кажется, через полчаса. (Он снова взглянул на небо).

ЭММА. А когда появитесь снова?

СЛ. Зачем Вам это, Эмма Ивановна?

ЭММА. Я спрашиваю – когда? Я люблю Вас. Я Вас больше всех на свете люблю. Так... когда же? Через год? Через десять лет? Я буду ждать Вас, если... если не умру. Я не пойду больше на бульвар – никогда.

СЛ. Я могу материализовываться каждый день. Но на Атлантиде есть закон... один из законов: нельзя открывать живым тайну бессмертия. За это тень рассредоточивают. То есть, попросту говоря, уничтожают. Если кто-нибудь узнает...

ЭММА. Кто может узнать?

СЛ. Любая тень.

ЭММА. И... сейчас? Здесь, с нами, тоже есть какая-нибудь чужая тень?

СЛ. Нас в любую минуту подслушивают. И подглядывают за нами в любую минуту. Мы никогда этого не замечаем.

ЭММА. Что же делать?

СЛ. Надеяться на порядочность присутствующих здесь теней. Не бойтесь, дорогая моя, любимая моя Эмма. Ивановна!

ЭММА. Нет, Кло! Пусть я буду Кло, ладно? И «на ты».

СЛ. Хорошо, Кло.

ЭММА. Как же мы будем жить, магистр Себастьян?

СЛ. Как получится, Кло. Как получится и... и сколько получится.
Она медленно, очень медленно подошла к нему и провела рукой по его лбу.
ЭММА. Холодно.

СЛ. Холодно.

ЭММА. Скоро?

СЛ. Скоро.

ЭММА. А может быть...

СЛ. Не может быть.

ЭММА. Даже если мы свет во всех комнатах?..

СЛ. Глупышка...
Оба вздрогнули от телефонного звонка – долгого, как история их души.
ЭММА. Подойти, магистр?
Станислав Леопольдович пожал плечами. «Воронеж вызывает», – сообщил ненужный женский голос, «У меня никого нет в Воронеже», – ответила Эмма Ивановна и трубку опустила. И пошла к окну. Небо было печальным.
ЭММА. Сколько осталось? Мало?

СЛ. Несколько минут... очень мало. Мне лучше уйти, я не хочу, чтобы ты...

ЭММА (быстро, не слушая). Ничего, мне хватит. (Она вышла на середину комнаты и остановилась, опустив руки).
Это была старая женщина в нелепом зеленом платье, из кармана которого торчал пестрый носок чужого человека. Но это была красивая женщина, которая знала, как она красива. Она набрала много-много воздуха – может быть, даже слишком много, потому что закашлялась, но, справившись с кашлем, произнесла, словно извиняясь:
ЭММА. Мне казалось, я не помню, но вот же... помню. Было бы кощунственно забыть навсегда. Слушай:
Дол зеленый, йо-хо,

дол зеленый, йо-хо, –

собирались вместе,

начинали песню

про зеленый дол.
Дол зеленый, йо-хо,

дол зеленый, йо-хо, –

птица пролетела,

песню подхватила

про зеленый дол.
Дол зеленый, йо-хо,

дол зеленый, йо-хо, –

кто ж найдет отныне

песню на чужбине

про зеленый дол?
Дол зеленый, йо-хо,

дол зеленый, йо-хо, –

а все та же птица

с песней возвратится

про зеленый дол!
Доля моя, доля –

птица в чистом поле!

дол зеленый, йо-хо,

дол зеленый, йо-хо, –

мой зеленый дом!..


<< предыдущая страница   следующая страница >>