Книга судей, 14, 8 Глава первая лис и собаки - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Книга первая. Об одеянии монашеском 2 Глава 1 2 Глава о препоясании... 35 8106.91kb.
Книга первая Война в четырех стенах Глава первая 13 4382.16kb.
Книга первая Андрей Андреевич Громыко Памятное Книга первая 66 6931.83kb.
Книга первая книга вторая книга третья книга четвертая книга пятая... 9 2644.25kb.
Пушкин. Часть первая. Детство глава первая 7 1983.27kb.
* часть первая. Робинзон глава первая 19 5670.74kb.
Книга 3 Содержание Глава о павлине, епископе Поланском 2 Глава о... 7 711.89kb.
Первая. Непокоренный Севастополь Глава первая. До начала сражения 15 4112.63kb.
Книга 1 2 Вступление 2 Глава о гонорате, игумене Фундисского монастыря... 8 954.49kb.
Европейская хартия о статусе судей 1 81.66kb.
Книга первая. Рейд за Днепр часть первая 1 Война для меня началась... 33 9734.25kb.
Frank Van der Hoeven. Доцент кафедры городского дизайна Университета... 1 19.22kb.
- 4 1234.94kb.
Книга судей, 14, 8 Глава первая лис и собаки - страница №7/8


Глава третья

ИНШАЛЛА
Верный своему слову, Дик больше не ходил к Эжени. Он полностью предоставил девушку самой себе, но Кадижа по его приказанию заботилась о том, чтобы у нее было достаточно еды, одежды и всего прочего, что помогло бы скоротать время. Первое время он с трудом удерживался от того, чтобы не ворваться к ней, не схватить и не трясти до тех пор, пока она не признает его правоту, но постепенно, с течением дней и ночей, овладел собой и принялся искать средства к исполнению своего обещания.

Простейшим, да, впрочем, и единственным, был тот же способ, какой он в свое время планировал для себя: дать сигнал французскому, британскому или даже испанскому военному кораблю, курсирующему вдоль берегов, и отвезти ее на борт под флагом мира.

Что в таком случае будет с ним самим по возвращении на берег, Дик предпочитал не обдумывать. Сейчас это не особенно его волновало. Выставив на башнях наблюдателей, он сам осматривал пустынное море каждый день и иногда по ночам, не замечая хода времени и бессовестно пренебрегая своими обязанностями. Возрастающая дерзость, недобрые взгляды горожан не трогали его, и хотя слухи о беспокойстве и мятежах среди горных племен, сначала смутные, à потом все более настойчивые, множились, его уши были глухи к ним.

Но европейские корабли нечасто посещали здешние воды. В основном они их избегали. Английский фрегат куда то ушел, а других не появилось. И только гонец от рыжебородого Ахмара, примчавшийся на взмыленном коне и привезший Дику чудовищное послание, резко повернул его ко всем неожиданностям реального мира. Послание гласило:
«К Хасану эс Саиду, халифу Суса, F паше Таруданта, каиду Агадира – от всех присутствующих. Весь Сус в брожении, и здесь говорят, что ты пренебрегаешь своими обязанностями ради пленницы, которую спрятал в касбе и не послал к султану. Лерон Сол и Липарри вернулись из Мекнеса на той неделе с плохими вестями. Необходимо, чтобы ты приехал сюда немедленно!

Подписуюсь:

Мустафа эль Ахмар, Майкл Маллиган (Рыжая Борода)»
Дик выругал себя за небрежность и слепоту. Следовало быть настороже. Ясно, что ехать надо как можно скорее. Но сначала он принял все возможные меры предосторожности: установил у дверей гарема усиленную стражу, приказав не пускать никого, кроме Кадижи, и послал Эжени записку с предупреждением и успокоением, обещая вернуться по возможности скорее. Затем он взял свой отборный отряд и помчался в Тарудант.

Двумя днями позже, еще до полудня, они перевалили через гребень скалистого хребта, смотревшего на Тарудант с запада.

Огромный ирландец, рыжебородый Ахмар, выскочил навстречу Дику и заключил его в могучие объятия прежде, чем тот успел сделать десяток шагов. За спиной Майка, в затененной арке, мелькнули смуглое мрачное лицо Лерона Сола и встревоженные черные глаза Воленса Липарри. Прежде чем Дик успел что либо сказать, Майк схватил его за плечи и, держа на расстоянии вытянутых рук, радостно заорал, – больше для сторонних наблюдателей, чем для них самих.

– Дорогой ты мой! Не могу на тебя наглядеться! Мы уж начали думать, что ты вообще никогда не вернешься!



Когда они проходили через дверь между колоннами в большой прохладный зал, Дик заметил, что лица Сола и Липарри отнюдь не светятся радостью. В зале был Омар бин Брахим, тоже смотревший тревожно и отчасти с укоризной.

– Эс салму алейкум, йа сиди Хасан, – пробормотал он.

– Ва алейкум эс салам, йа сиди Омар, – ответил Дик коротко, избежав потока цветистых приветствий, которые непременно последовали бы, дай он повод.

Он взглянул на Сола и Воленса Липарри.

– Мне сказали, что вы меня ждете.

– Я же говорил тебе, что это безумие! – обвиняюще воскликнул Сол.

Дик стремительно повернулся к нему, но прежде, чем он успел произнести хоть слово, снова вмешался рыжебородый:

– Но, может быть, поговорим чуть позже, когда ты навестишь свое семейство?

– Потом! – бросил Дик почти свирепо. – Сначала я должен выслушать, что они хотят сообщить мне.

Майк Маллиган несколько смутился, но лица остальных явно просветлели – они убедились, что прежний огонь еще не погас.

Дик огляделся по сторонам и направился в ближайшую комнату, вполне годившуюся для совещания.

– Ближе к делу! Вы передали пленника в руки султана, Липарри?



Венецианец поклонился.

– Все было сделано точно по вашему приказанию, йа сиди Хасан. Он не пытался бежать, на нас никто не нападал, и мы доставили его живым в Мекнес.



Дик облегченно вздохнул.

– Значит, он мертв?



Но ответ Воленса Липарри словно начисто вышиб ветер из его парусов.

– К сожалению, нет, йа сиди!

– Как? Как же это? – задохнулся Дик.

– Такова правда, йа сиди! – Воленс Липарри склонил голову. – Султан Мулаи Исмаил стареет и дряхлеет, и приближенным стало гораздо проще повлиять на него. По слухам лалла Зидана, его фаворитка, мать этого самого Зайдана, просто веревки из него вьет. И болтают также, что, нашептав ему кое что про тебя, она вернула своему сыну милость султана и настроила его против тебя.

– Говорил же я, что оставлять эту женщину в своем доме – безумие, – повторил Лерон Сол.

– Так, значит, люди не лгут? – возмущенно воскликнул Майк Маллиган. – Ты действительно забрал у Зайдана его пленницу, французскую красотку, и оставил эту девку себе?



Омар бин Брахим помрачнел, но острый язык Дика сразу привел всех в чувство.

– Один момент, джентльмены! Одну минутку! Ахмар, чтобы я больше не слышал никаких гадостей по поводу лаллы Эжени – ни от тебя, ни от кого либо другого! И для вашего собственного благополучия запомните: леди, спасенную мною от издевательств Зайдана – он ведь тоже не отправил ее в Мекнес! – я знал еще задолго до того, как попал в Марокко, и любил ее больше жизни. Именно поэтому, во имя нашей давнишней дружбы, я сделал для нее то, что сделал, чего бы это мне ни стоило!

– Йа Аллах! – восторженно воскликнул Омар бин Брахим. – Ты поступил правильно! Сердце верного друга так просто не выбросишь!

– Пусть будет так, – согласился Воленс Липарри. – Но все же я боюсь, что дружба с этой женщиной дорого обойдется тебе, йа Хасан. Султан совсем плох, а после его смерти Зайдан войдет в силу! И тогда горе тебе! Он не успокоится, пока не изничтожит тебя и все, связанное с тобой!

– Иншалла! На все шля Аллаха!

Дик склонил голову.

– Я не позволю страху ослабить мое сердце. Ахмар! В твоем послании ты, кажется, намекал и на другие, более близкие неприятности?

– Намекал!

Майк Маллиган заволновался. В этой области он чувствовал себя увереннее.

– Повсюду в провинции волнения и неудовольствия – люди говорят, что ты пренебрегаешь обязанностями кади.

– Аит Абузеба задолжали дань за две полные луны, – решился вмешаться бин Брахим.

– И Аит бу Амран, – добавил Воленс Липарри.

– И Хамед бу Муса!

– И Аит Байрук!



Теперь все говорили сразу.

– Надо бы тебе показаться им! – предложил Ахмар.

– На это понадобятся месяцы, нет у нас столько времени.

Дик невесело усмехнулся, увидев на лицах друзей тень разочарования.

– Но есть другой, более быстрый способ разобраться с ними со всеми одновременно! С теми силами, которые находятся под нашим командованием, мы можем выйти с полдюжиной маневренных армий, и еще достаточно сил останется для защиты города на случай нападения. Воленс, ты возьмешь на себя Илидж и Аит бу Амран. Оуэн Конвей управится с Тизнитом и Аит Абузеба. Здесь можно объединить силы. Була Никко может напасть на Акка и Татта и поставить на колени Аит Байрук.



Остаток дня он провел, составляя диспозиции и набрасывая планы стремительных вылазок. Суждения его были здравыми и безошибочными, что поднимало боевой дух у всех – кроме Майка Маллигана. К данному моменту рыжебородый убедился, что Дик превосходит его как командир, что это послано ему в наказание, и к концу дня окончательно впал в тоску, столь характерную для ирландцев.

В Таруданте Дик провел три дня и три ночи – не больше. Но каждый из этих дней показался ему вечностью – вечностью, полной опасности. Его переполняли дурные предчувствия, он словно улавливал в воздухе веяния приближающихся бедствий и отчаянно боялся, что удар по Агадиру будет ударом и по Эжени, и потому трудился как безумный, торопясь закончить свои диспозиции, назначить командиров и оставить подробные указания заместителям в Таруданте.

Большую часть времени Дик проводил за работой, но несколько часов все же принадлежали семье; и впервые за все эти годы он почувствовал к домашним некоторое охлаждение. Вспоминая спор с Эжени и теории, которые сам выдвигал, Дик старался подавить и сгладить отчуждение, но это ему не очень удавалось. Невозможно было отделаться от чувства, что, если бы не семья и не узы, связывающие его с нею, он мог бы умчаться с Эжени в любое доступное для него безопасное место. Однако семья неотступно была при нем, воздвигая невидимую, но непреодолимую стену между ним и Эжени.

Дети были еще слишком малы, чтобы почувствовать перемены в настроении отца, разве что он стал несколько ворчливее, но женщины не могли не заметить этого. Он по прежнему считал своим долгом приходить к ним, и быть для каждой мужем и повелителем, но его не покидало чувство, ранее незнакомое, что он всего лишь жеребец производитель, обслуживающий на пастбище стадо кобыл! Дик был прямо таки одержим такой мыслью, и ни он, ни его женщины не получали никакого удовольствия от близости. Но лишь Азиза решилась заговорить об этом.

В последнюю ночь его пребывания в Таруданте Дик снова пришел к ней, поскольку Азизу он посещал первой и последней. Чувствуя себя чудовищно усталым, – в тот день он своротил гору неотложных дел – он тяжело опустился на роскошное широкое ложе и с облегчением вздохнул, предвкушая отдых. Жена прилегла рядом с ним почти робко, что вообще было не в ее привычках.

– Ты очень устал, господин мой Хасан! – прошептала она ласково.

– Аллах знает, – буркнул он.

– Ты обеспокоен в душе, муж мой?



Он не ответил.

– Это из за женщины франги в Агадире, которая приворожила тебя?



Он остро взглянул на нее, приподнявшись на локтях.

– Откуда ты знаешь о ней? – спросил он сердито.

– Это не секрет, – Азиза улыбнулась. – Все об этом знают.

– Тогда пусть все забудут! – воскликнул он раздраженно. – Она вовсе не привораживала меня!

– Но ты же любишь ее, – просто сказала Азиза.

Дик не отрицал этого и не стал бы, даже если бы и мог.

– А если и так? – спросил он с вызовом.

– Тогда почему бы тебе не жениться на ней, о мой господин, муж? Женись на ней, раз она так желанна для тебя, и привези ее сюда, пусть живет с нами.

Дик нетерпеливо передернул плечами, словно отметая ее слова.

– Она франги. Она не станет одной из нас. Я не могу жениться на ней.

– Тогда привези ее как рабыню.

Он бросил на нее свирепый взгляд.

– Когда же Аллах успокоит твой болтливый язык?



Азиза отшатнулась, отвернулась от него, и, упав на живот, спрятала лицо в груде подушек. Дик вдруг понял, что она тихонько плачет, и тут же почувствовал раскаяние.

– Азиза! – прошептал он. – Азиза, малышка! Прости меня! Я не хотел тебя обидеть – я говорил так грубо….



Жена тут же повернулась к нему, улыбаясь, обрадованная даже этой малой нежностью; ее руки обвили его шею, мокрое от слез радостное личико обратилось к нему.

Утром он отдал последние указания Омару бин Брахиму, назначив его халифом до своего возвращения. Затем вызвал Ахмара с его воинами и сам вскочил в седло, на своего могучего белого жеребца Шайтана. Он чувствовал себя несколько отдохнувшим и даже проникся теплым чувством к Азизе, дававшей ему так много и так мало просившей взамен. Пусть даже его первая жена – примитивная маленькая дикарка, она была преданной, понимающей женщиной, и в этот миг он просто обожал ее. Двинувшиеся вслед за ним Ахмад и эскорт сначала вытянулись в линию, потом сомкнулись и, сформировав строй, поехали быстрым аллюром.

На пути в Тарудант Дик вел отряд легким галопом, но на обратной дороге времени не терял. Они мчались во весь опор, остановившись только перекусить и переночевать и изредка давая коням возможность отдышаться. Как и в прошлый раз, люди и животные были измучены до предела задолго до того, как выбрались из холмов по извилистой дороге и увидели башни и минареты Агадира, встающие над обрывом, за которым простиралось синее море.

Спускаясь к городу, Дик ощущал на своих плечах весь груз этого нелегкого предприятия; его люди, гордые доблестью своего командира, были уверены, что в Таруданте он не терял времени ни днем, ни ночью. Рядом с ним, чуть позади, сгорбясь от усталости и мрачных мыслей, ехал Майк Маллиган – Рыжая Борода. На всем пути из Таруданта Дик, словно окутанный темной тучей невеселых размышлений, редко нарушал молчание.

В действительности, однако, он молчал, потому что думал, взвешивал, старался сообразить, что же делать с Эжени дальше. Было совершенно ясно, что нельзя больше медлить, ожидая корабль, который может так и не приплыть. Зато в любой момент может появиться Зайдан – или во главе мощной вооруженной группировки, или как одинокий мститель, побуждаемый природным злонравием. Дик не боялся его, но даже не сомневался в том, что тот первым делом примется искать Эжени. Так что надо было торопиться и поскорее убирать Эжени из Агадира. Но куда? В какое место можно отослать или увезти ее, чтобы обеспечить безопасное пристанище хотя бы на время? Юг и восток исключались – в этих направлениях лежала обширная пустыня. На западе простирался океан, но без кораблей и моряков от него было мало пользы.

Оставался только север. Но там располагался Мекнес, самое сердце Марокко, которого следовало избегать прежде всего.

Сначала Дик отказался от мысли о северном направлении – зачем совать голову в пасть льва? Но идея продолжала блуждать в его голове, и вскоре он вернулся к ней, спрашивая себя: а почему бы и нет? В самом деле, почему бы и нет? Несомненно, центр страны будет последним местом, где Зайдан вознамерится искать Эжени. Предположим, Дик отправит ее в Мекнес, но где она сможет там укрыться? У Клюни, конечно! Клюни Гленгарри с радостью сделает это для него, если не ради такой женщины, как сама Эжени.

Оставалась только одна проблема – переправить ее туда. Когда они перевалили через холмы и перед ними впервые блеснуло море, Дик обернулся, чтобы обратить внимание Майка Маллигана на прекрасный пейзаж, и при виде его рыжей бороды ответ нашелся сам собой. Кроме верного друга Клюни, можно безоговорочно положиться только на рыжебородого ирландского гиганта. Он вдруг понял, что подспудно все время думал об этом и потому то и настаивал на том, чтобы Майк оставался при нем.

На последней остановке, прежде чем войти в город, Дик подозвал Майка. Мрачное лицо ирландца тут же осветилось, и тяжесть печали слетела с его плеч, словно плащ, сорванный ветром. Он вскочил на ноги и поспешил к Дику.

– Значит, ты больше не сердишься на меня? – закричал он.



Дик удивленно посмотрел на него.

– Я думал, что ты не позволил мне ехать с остальными потому, что рассердился на меня.

– Ну что ты! – Дик улыбнулся. – Я оставил тебя при себе, Майк Маллиган, для сверхважного задания.

– Скажи же, какого? – торжественно вопросил Майк.

– Это может потребовать серьезных жертв, – предупредил Дик.

– Глупости! О каких жертвах ты говоришь? Мы же друзья!



Дик улыбнулся.

– Тебе придется сбрить бороду.

– Мне?

Великан уставился на него, побледнев под огненной щетиной. Он бесконечно гордился своим украшением, приводившим в восхищение женщин, и теперь нежно поглаживал бороду, словно она была частью тела, которую собирается отрезать безжалостный хирург.

– Сбрить мою замечательную бороду? Дорогой мой, ты не это имел в виду! А а, погоди, я, кажется, понял, что ты собираешься делать! Но зачем же такой ценой?

– Дело требует того, чтобы тебя не узнали, а твоя огненная борода прославила тебя до самого Тимбукту! Я пока не могу сказать тебе, в чем состоит задание. Но в мире есть всего лишь три человека, которым я доверяю: ты, Клюни Гленгарри и я! Клюни тут нет, сам я должен оставаться здесь. Вот почему, Майк, я прошу тебя, хотя и понимаю, что это будет тебе дорого стоить!

Могучий ирландец презрительно фыркнул.

– Да брось ты! Подумаешь, пучок рыжих волос! Я их один раз отрастил, отращу и другой! Для тебя, парень!



Дик ухмыльнулся и хлопнул его по плечу.

– Я знал, что могу рассчитывать на тебя, Майк! Но не спеши. Не срезай ни единого волоска до особого указания.

– Можешь быть спокоен – ни за что! – торжественно заверил его ирландец.

У Дика еще оставались некоторые сомнения в успехе этого предприятия, но, когда они прибыли в касбу, все опасения рассеялись, едва друзья спешились у входа. Не успели они перешагнуть порога, как прямо вслед за ними во двор влетел всадник на взмыленном коне. Когда он спустился на землю, колени его дрожали и подгибались. Спотыкаясь от усталости, гонец поднялся по ступенькам, и Дик узнал синий кафтан и широкие коричневые штаны гвардейцев Клюни. Он понял, что гонец примчался прямо из Мекнеса. От усталости тот едва бормотал.

– Сиди Хасан? Скажи, где найти правителя?

– Я и есть правитель.

– Ох, слава Аллаху! – выдохнул человек, вытаскивая из под одежды туго свернутый свиток. И не дожидаясь ответа, заснул прямо на ногах и упал бы ничком, если бы Майк Маллиган не подхватил и не удержал его легко, словно ребенка.



Пока Майк уносил измученного гонца, Дик развернул свиток и взглянул на послание.
«Хасан – привет. (Дик усмехнулся. Клюни предельно краток, как и всегда. Он терпеть не мог писать.) Исмаил мертв! В Марокко новый султан, и прескверный, если ты спросишь, кто. Бокхари – Черное Войско – взбунтовались и посадили пьяницу Ахмада эд Дахеби править на месте старика. Он закадычный друг Зайдана, который учит его, что делать, и поклялся быть твоим врагом до самой смерти. Зайдан уехал с Сиджилмассу, где собралось войско. Он может напасть на тебя от Дра. Так что берегись. Хочу предупредить тебя. Сделай необходимые распоряжения и беги, если можешь, потому что Дахеби объявит тебя вне закона, если потребует Зайдан. В городе большие волнения, но кровь еще не пролилась. Если надо, я готов действовать.

Клюни».
Дик свернул письмо и направился к лестнице. Около двери, ведущей в гарем, он задержался и приказал одинокому стражнику:

– Ступай вниз и найди Ахмара – рыжебородого. Передай, что я прошу его подняться и ждать меня здесь.



Когда он вошел, Эжени стояла у окна, задумчиво глядя на море, залитое солнечным светом. Она была одета в прозрачные, подобные дымке, гаремные одежды – несмотря на сезон, стояла жара. Дик стиснул зубы. Отступать было поздно, и, честно говоря, когда она повернулась в ответ на стук, уже не хотелось. Дик даже на мгновение отшатнулся, пораженный ее красотой. Сон, хорошее питание, забота и комфорт сотворили чудеса, и теперь она гораздо более походила на ту Эжени, которую он обнимал в Вирджинии. Щеки и все тело налились плотью, лицо снова обрело мягкие краски, яркие глаза сияли. Груди натягивали легкую ткань, и Дик разглядел очертания нежных сосков, напрягшихся при виде его от невольного желания. Небольшие бедра мягко круглились, плечи, руки, ноги вернули свои нормальные изящные формы. Он заметил, что теперь на руках и ногах Эжени не видны выступающие кости и синие вены.

Но все эти мысли пронеслись в его мозгу, словно вспышка. Должно быть, Эжени тоже позабыла, как охотно приняла его обещание не приходить к ней, поскольку радостно воскликнула «Дик!», и радость в ее голосе была неподдельной.

– Эжени, дорогая моя! – услышал он собственный голос, и, когда они встретились на середине комнаты, губы их прильнули друг к другу с нетерпеливой страстью, которую невозможно было скрыть.



Только задохнувшись, они прервали поцелуй и подняли головы, смеясь как дети от восторга, что снова вместе. Дик улыбнулся.

– Я не ожидал подобного приема!



Он держал ее руки в своих, она устремила на него смеющиеся глаза, но, казалось, внезапно вспомнила, что у него есть, по крайней мере, еще две жены.

– Я не должна была… – запротестовала она, но совсем не убедительно, и Дик снова привлек ее к себе.



Эжени не сопротивлялась. Ее руки обвили его шею, и теплое тело плотно прижалось к нему.

– Дик! Дик! – бормотала она. – Куда ты ушел? Почему тебя так долго не было? Я здесь так одинока, а делать совершенно нечего. Целыми днями сижу и гляжу в окно на океан!



Он сочувственно заглянул ей в глаза.

– Ты не боялась?



Она в раздумье покачала головой.

– Нет, просто тут очень скучно, одиноко! Мне жаль, что мы поссорились, ведь я прекрасно знаю, что люблю тебя и ты любишь меня. Теперь мы снова вместе… Ты больше не оставишь меня одну?



Глаза его чуть затуманились. Дело может оказаться сложнее, чем представлялось. Но нельзя подвергать ее бессмысленному риску. Он покачал головой.

– Боюсь, что на некоторое время наши пути должны разойтись, моя дорогая. Очень жаль, но так нужно.

– Но почему? Почему, Дик?

Она еще крепче прижалась к нему.

– Я не могу остаться с тобой, Эжени.



Он мягко расцепил ее руки.

– И не могу ничего объяснить – нет времени, Очень скоро…



Он умолк, впервые осознав, что под прозрачными тонкими одеждами ничего нет. Эжени отчаянно покраснела.

– М м м!



Он улыбнулся, восхищение в голосе и во взгляде сгладило бесцеремонность.

– Одиночество пошло тебе на пользу. Ты очаровательна. Но через минуту у нас появится компания – один джентльмен, истинный джентльмен, моя дорогая, который будет сопровождать тебя в Мекнес. Там, я думаю, мы лучше всего сможем спрятать тебя. Ох!



Дик выскользнул из своего легкого селхама и завернул в него Эжени. Она растерянно глядела на него.

– Мекнес?

– Позже я объясню тебе все. А сейчас…

Он вдруг вспомнил, что все еще сжимает в руке послание Клюни, и подал ей свиток.

– Вот! Прочти, а я схожу за Майком. Может быть, это письмо кое что объяснит тебе.



Не дожидаясь ответа, Дик вышел. Эжени развернула свиток и прочитала письмо. Она поняла, что старый султан умер, и теперь правит новый, что Дик в опасности и ужасный Зайдан угрожает ему. Вернулся Дик в сопровождении огромного человека с огненно рыжей бородой – таких она никогда в жизни не видела. На великане были селхам и феска, лицо было выдублено солнцем до цвета старой седельной кожи, но борода выдавала его происхождение, а голос и черты лица были типично ирландскими.

– Это Майк Маллиган, моя дорогая, – Дик улыбался. – Он лучше известен здесь под именем Ахмар – Рыжая Борода.

– Понятно, почему. Мсье Маллиган!

– Майк будет сопровождать тебя в Мекнес, Эжени. Майк и еще сотни четыре солдат – но командовать будет он.



Рыжебородый явно собирался что то сказать, но, услышав слова Дик, лишился дара речи. Челюсть у него отвисла, и он застыл, разинув рот, очевидно, впервые услыхав об этом.

– Вот какое поручение я имел в виду, – ухмыльнулся Дик. – А это мадемуазель де Керуак – ты уже слышал о ней от меня.



Рыжебородый пришел в себя и поклонился.

– Честное слово, я не в силах выразить свое удовольствие от встречи с вами, мисс! – провозгласил он, и, заметив, что на девушке поспешно наброшенный селхам Дика, бросил на друга понимающий взгляд. – Если бы я знал, чего он хочет от меня, я бы сразу согласился. Но он ничего не сказал мне до этой минуты, я и понятия не имел, о чем пойдет речь.

– Мне кажется, Ричард любит быть таинственным, мсье! – улыбнулась Эжени.

– Ладно, больше не буду напускать на себя таинственность, – пообещал Дик, вынул свиток из пальцев Эжени и подал его могучему ирландцу. – Вот, прочти.



Он подождал, пока Майк старательно разбирал по буквам письмо.

– Ну, теперь ты все понял? Сейчас больше, чем когда либо, важно забрать ее отсюда как можно быстрее, и дом Клюни в Мекнесе будет самым надежным укрытием, пока я не смогу приехать за ней.

– Конечно, ты прав, приятель. И даю тебе слово, что отнесусь к этому со всей серьезностью!

Дик кивнул.

– Хорошо. Теперь внимательно послушайте меня, оба, потому что поступить надо именно так, как я скажу. Наш план должен удаться, ради Эжени – и ради меня, потому что я люблю ее больше самой жизни!



Она вспыхнула и потупила глаза, но друзья не заметили ее смущения. Дик объяснил, что он имел в виду, и дал Майку самые четкие указания. Он должен был взять два эскадрона – харка – все силы, оставшиеся в Агадире. Воинам следовало снять форму, даже ту, что предназначалась для боевых действий, и одеться по собственной прихоти, чтобы выглядеть достаточно пестрой толпой. Если их спросят, они могут выдать себя за ополченцев, направляющихся в столицу на военную службу. Эжени, переодетая, поедет вместе с ними – это вызовет меньше подозрений. Широкий джеллаба скроет ее фигуру, длинные волосы спрячутся под тюрбаном, лицо, руки и нога надо затемнить ореховым соком – тогда она станет совсем неотличимой от мавра. По прибытии в Мекнес Майку надлежит лично передать Эжени под опеку Клюни, объяснить ему – только ему одному – положение дел и попросить спрятать девушку до прибытия Дика.

Затем воинам предстоит разойтись и найти квартиры – каждому для себя, рассредоточившись по всему городу. Дик полностью исключал возможность того, чтобы преследованиям подвергся целый полк. Они должны будут, однако, держать через офицеров связь с Майком до того дня, когда могут понадобиться Дику, чтобы помочь ему и Эжени добраться до Сусы на севере.

Закончив свою речь, Дик ухмыльнулся.

– Вот так, Майк. Теперь беги и быстро выбирайся из под этого рыжего куста. На рассвете встречаемся на нижнем дворе – я провожу вас в путь.



Эжени не могла удержаться от восклицания:

– Ты хочешь, чтобы он сбрил такую замечательную бороду?

– Она сияет, как костер на вершине горы!

Майк Маллиган бросил на Эжени ехидный взгляд.

– Разве вы не знаете, мисс, об ужасных вещах, которые мужчины требуют от тех, кто их любит?



Он подмигнул и вышел. Эжени засмеялась, но вскоре внезапно посерьезнела и подошла поближе к Дику.

– Ричард, – сказала она жалобно, – почему ты не можешь поехать вместе с нами?



Он осторожно взял ее лицо в ладони.

– Ты забыла о моих обязанностях?



Она на мгновение прикрыла глаза, пытаясь скрыть боль, затаившуюся в них.

– Я не покину своих, любимая, – вымолвил он. – Сейчас они больше, чем когда либо, нуждаются во мне. Но я не оставляю надежд на наше будущее, моя дорогая.

– Не понимаю…

Она жадно глядела на него.

– Я попытаюсь перевезти их в Мекнес. Тогда я стану для них источником опасности, а не защитником, потому что новый султан, эд Дахеби, уже объявил меня вне закона. Если меня схватят, а вместе со мной и их, – то и женщин, и малолетних детей, предадут той же смерти, которая уготована для меня. Вот почему я хочу передать их под защиту Абдаллаха. Затем я исчезну из поля зрения обитателей этой страны. Хасана эс Саида больше не будет. И мы, любовь моя, обретем свободу!



Она потянулась к нему.

– Я рада, что ты сам заговорил об этом. Теперь я спокойна.



Он коснулся ее щеки и снял свой селхам с ее плеч.

– Оставайся в этой одежде, дорогая. Разреши мне только забрать свой селхам. Я пойду вниз и соберу вещи, необходимые тебе для путешествия. К заходу солнца я вернусь и мы вместе пообедаем, а потом останемся в этой комнате до тех пор, пока не услышим, как муэдзин призывает на рассветную молитву!



Призыв на закатную молитву раздался в тот момент, когда Дик открыл наружную дверь и шагнул обратно в уединенные пустынные помещения гарема. Он принес с собой два больших узла, бросил их на ложе, сжал Эжени в объятиях и с жадностью прильнул к ее губам. Колени девушки дрожали, ноги подгибались, она всем телом приникла к нему. Эжени казалось, что горячие язычки нежного пламени лижут ее напряженные и жаждущие бедра, живот и грудь. Она и не заметила, как сильные руки любимого бережно уложили ее среди подушек, только внезапно всем телом ощутила его, и в ушах загремели тысячи водопадов. Безграничное наслаждение охватило все ее естество. Потом они долго лежали в объятиях друг друга. Дик целовал и нежно ласкал ее грудь, щеки, плечи, губы. Эжени отвечала ему тем же.

Должно быть, прошло немало времени, прежде чем они поняли, что уже темно. Тогда Дик поднялся, принес медные лампы, похожие на ту, какой пользовался Алладин, чтобы вызывать джинна, и зажег их. Эжени развязала принесенные им узлы и оглядела одежду: короткие штаны, туфли шлепанцы без каблуков, серый кафтан, мешковатый коричневый джеллаба, красную феску и длинное белое полотнище для тюрбана.

Эжени тут же пожелала примерить все это и, не смущаясь тем, что он не отвернулся, выскользнула из гаремного прозрачного одеяния и натянула узкие белые штаны. Она гордилась своими длинными ногами, плоским животом и высокой крепкой грудью. Дик помог ей облачиться в гандуру и кафтан, а потом показал, как через голову надеть джеллаба и расположить на плечах как положено, с искусной небрежностью. Со всей серьезностью он объяснял ей, что специально приобрел одежду попросторней, чтобы очертания ее груди были незаметны под платьем. Эжени рассмеялась и звучно поцеловала его за находчивость, а потом он показал ей, как накручивать тюрбан и подоткнуть конец так, чтобы он не разматывался.

Эжени так и не могла потом вспомнить, что они ели на ужин. Она запомнила только то, что Дик превзошел самого себя, заказывая блюда, а стряпня Кадижи была выше всяческих похвал. Когда ужин был окончен, блюда унесли и старуха ушла, Эжени медленно поднялась, одну за другой сняла одежды мальчика и расстегнула пояс. Белые штаны соскользнули по гладким бедрам и упали на пол. Дик задул лампу. Они ощупью нашли друг друга, их теплые тела встретились, и Дик поднял любимую на руки и понес на широкое ложе.

Уже миновала полночь, но до рассвета еще было далеко. Эжени проснулась, нежно коснулась щеки Дика, и он тут же открыл глаза.

– Дик! – прошептала она. – Мой Дик! Ты не сказал мне, когда ожидать твоего возвращения.

– Сейчас уже почти начало Раджаба. Следующий месяц – Шаабан, потом придет Рамадан, месяц мира и поста, когда по ночам с крыш доносятся звуки рога. Дело может занять больше двух месяцев. Так что слушай рога Рамадана. Услышав их в первый раз, ты будешь знать, что я недалеко. Я приеду за тобой прежде, чем прозвучит последний рог!

– Я буду ждать, Ричард! – прошептала она.



Утром они проснулись раньше, чем запели муэдзины. Дик встал и втер темный ореховый сок в ее лицо, шею, руки и ноги, потом помог ей одеться и намотал тюрбан – Эжени клялась, что не снимет его до самого Мекнеса, потому что ни за что не сумеет намотать снова.

Больше они не могли придумать ничего, оправдывающего задержку, и потому вышли из комнаты, спустились по лестнице, все больше и больше замедляя шаг на каждой ступеньке, и, наконец, оказались во дворе. Серый рассвет только начинал шарить в темных уголках. Укрывшись за толстой колонной, они обменялись последним долгим и страстным поцелуем и спустились в нижний двор, где их уже ждал Майк Маллиган, гладко выбритый – пришлось дважды взглянуть на него, прежде чем они узнали своего друга. Майк держал в поводу двух коней. Повод одного он передал Эжени. Дик помог ей подняться в седло. Когда верхом сел и Майк, было уже достаточно светло, чтобы различать лица.

– Надо отправляться.



Майк кивнул Дику и приветственно поднял руку.

– Береги себя!



– Береги ее! С Богом!

Майк резко взмахнул рукой, и копыта застучали по каменным плитам. Они тронулись друг за другом, проехали через ворота, и Дик видел, как Эжени подъехала к огромной арке, повернулась в седле и махнула ему рукой. Он помахал в ответ. В следующий миг тьма под воротами поглотила ее.
Глава четвертая

ЧАША БЕЗУМИЯ
После их отъезда Дик еще долго неподвижно стоял на ступенях касбы, глядя на черный проем арки, напоминавший замочную скважину, где исчезла маленькая пестрая процессия. Ему казалось, что в тишине голубого рассвета стук копыт словно в насмешку ясно доносится до него из за стен. Он прислушивался, а звуки становились все тише, неразборчивее, расстояние приглушало их, и, наконец, они превратились в едва различимый шорох. А потом и его не стало слышно.

Тогда он повернулся и побрел назад в касбу – без цели, просто позволяя ногам нести его. Звенящая пустота наполняла высокие комнаты и выложенные плиткой коридоры нижнего этажа. Наверху, в комнате с балконом и в теплых помещениях гарема сами стены, казалось, дразнили Дика, смеясь над его одиночеством, словно спрашивая, как он себя чувствует теперь, когда сердце опустело, словно раковина, как и это покинутое, полное видений место.

Неудивительно, что в таких обстоятельствах Дик с трудом смог собраться с мыслями и обратить ум на решение проблем, которые – он прекрасно знал это – требовали неотложного вмешательства. Эжени уехала, и больше всего ему хотелось запереться в комнате, где они вкушали счастье, и наплевать на все остальное. Но он не имел права так поступить.

Начал Дик с того, что разослал гонцов – следовало вернуть войска, отправленные из Таруданта во время его прошлого приезда. Это даст для защиты Суса еще пятнадцать тысяч человек в придачу к уже имеющимся восемнадцати тысячам, что составит войско, достаточное для любого командира. Однако его одолевали странные предчувствия. Кто же враг? Хотел бы он знать это. Дик был уверен, что может встретиться с Зайданом один на один и одолеть его. Но с Зайданом, за спиной которого силы всей империи? Здесь он уже не был так уверен в себе.

Он послал известие Омару, сообщив, что решил отозвать отряды в Тарудант, чтобы сгруппировать силы в одном месте, и предложил ему призвать для защиты города и окрестностей племена, на которые можно положиться. Только после того, как гонец умчался на восток, ему пришла в голову мысль: если сообщение Клюни эд Дахеби правдиво, его действия могут быть истолкованы как подготовка мятежа против ненадежного султана.

Эта мысль заставила его напряженно искать новые пути. Но пока делать больше было нечего. В любом случае лично он, несомненно, уже объявлен вне закона!

Дик не сразу утвердился в своих предположениях и несколько дней размышлял об этом, но затем решил немедленно вернуться в Тарудант. К тому времени все отряды, кроме разве что Ханса Эдлемана из Вадинуна, наиболее отдаленного места, уже вернутся. Ему пора быть на месте.

Когда он готовился к отъезду, примчался взмыленный гонец из отряда Майка Маллигана и принес прескверные новости.

При виде его Дик побелел как полотно, но сдержался и провел гонца в уединенную комнату в башне – он не доверял оставшимся в касбе так, как доверял своим.

– Что случилось? С вами приключилась беда?

– Истинная чертовщина, ваша честь! – ответил гонец с таким акцентом, словно только что вылез из ирландских болот. Дик понял, почему Майк выбрал именно его. – Все шло превосходно. Мы добрались аж до Могадора, и никто нас ни о чем не спросил! Но там мы узнали, что сам эд Дахеби во главе огромного войска вышел из Марракеша и направился на юг.

– Что? Что ты говоришь?

– Истинная правда! – заверил его гонец со всей серьезностью.

Нахмурясь, Дик подергал себя за бороду. Если все обстояло именно так, это значило только то, что Зайдан – у Ахмада эд Дахеби не хватило бы ума – вырвал лист из его книги. Именно Зайдан убедил нового султана выступить против Хасана эс Саида. Убедив эд Дахеби в его измене, он, судя по всему, сам собирается столь же молниеносно нанести удар с востока – из Сиджилмасса.

– Абдаллах тоже с ним? И эль Аббас?



Гонец покачал головой.

– Прежде чем послать меня, Майк все выяснил. Понятно, что Абдаллах сейчас не самый любимый брат эд Дахеби, раз уж они идут войной против его же зятя! Нет, ваша честь, Абдаллах поддерживает порядок в Мекнесе, и эль Аббас, его человек, остался вместе с ним.



Дик кивнул. Хитрость Зайдана даже восхитила его. Они с эд Дахеби умели хранить тайну – Клюни явно не имел ни о чем понятия, отправляя своего гонца.

– Полковник Маллиган говорит, – продолжил гонец, – что теперь уже ничего не поделать, и что, простите, ваша честь, вы слепы, если не видите этого. Возвращайтесь! Возвращайтесь вместе со мной. Он велел уговорить вас, и мы все поедем в Мекнес или еще куда нибудь!



Дик улыбнулся, но покачал головой.

– Поблагодари полковника Маллигана, но передай, что об этом не может быть и речи. Скажи ему, что у меня есть обязанности в Таруданте. А из за таких известий моя поездка туда еще более необходима. Пусть он едет в Мекнес как можно скорее и выполняет мои приказания.



Дик отправился в путь на следующее утро, на рассвете. Предварительно он вызвал начальника гарнизона и приказал закрыть городские ворота и во время его отсутствия удерживать город в случае нападения. Темная тень, скользнувшая по лицу начальника, свидетельствовала о том, что он уже знает больше, чем Дик. Выехав за ворота и пустив Шайтана быстрым, прямо таки пожирающим мили аллюром, Дик признался себе, что происходящее сильно потрясло его. Если с севера надвигается эд Дахеби и в любой момент перед ним может захлопнуться дверь в Агадире, все оказывается гораздо сложнее, чем он предвидел. С одной женой, даже с двумя можно было бы, замаскировавшись, проскользнуть через сужающееся кольцо. Но с целым домом – с женами, наложницами, детьми, рабами, не говоря уже о Соле – это будет нешуточная задача!

Дик беспокоился не только о семье, поскольку приказал своим воинам вернуться в Тарудант, и, по видимому, почти все были уже в городе. Неужели он завел их в ловушку?

Он мчался всю ночь, остановившись лишь на час, чтобы подкрепиться парой холодных бобовых лепешек, завалявшихся в седельной сумке, глотнуть воды из фляги и дать передохнуть Шайтану.

Во время этой поездки, несясь во весь опор, Дик не видел ни оборотней, ни дьяволов, его не беспокоили грабители с большой дороги. Правда, раза три до него донесся хриплый, рычащий кашель черногривого льва, и однажды этот звук раздался так близко, что Шайтан шарахнулся, а Дик решил, что зверь преследует его. Луна была на ущербе, и не раз, когда дорога углублялась в темное, скалистое ущелье, где Дик не мог разглядеть собственной руки, ему ничего не оставалось, как доверить свою голову Шайтану и, закрыв глаза, положиться на надежные ноги жеребца.

От Аггадира до Таруданта двадцать лиг – и Дик, выехав на рассвете, за один день добрался до скалистого хребта в трех лигах от городского оазиса. Ночная тьма сгущалась перед рассветом. Ничего не было видно, лишь впереди смутно вырисовывался гребень гор. Дик предоставил усталому Шайтану самому выбирать дорогу среди огромных камней. Преодолевая этот последний барьер, они поднимались невыносимо медленно.

Веки Дика опустились, и он задремал, хотя ни за что не признался бы в этом. Но когда они начали спускаться, что то разбудило его, заставив выпрямиться и насторожиться в седле. Он не улавливал никакого звука. Ответ дало обоняние. Это был дым – в этот час и в таком месте не должно быть дыма от костра. Но дым поднимался в воздухе – много дыма. К нему примешивались и другие запахи, знакомые Дику по множеству сражений: запах человеческой крови и плоти, целый день пролежавшей под палящим солнцем, запах поля битвы, откуда никто не потрудился убрать трупы. Успевшие уже посинеть, вздуться и лопнуть от газов разложения. Ночной воздух был тяжелым и тошнотворным.

Дик перевалил последний холм и, прежде чем приблизиться к городскому оазису с дальнего края, подъехал к тому месту, где дорога изгибалась, описывая дугу в добрую милю вокруг скалистого отрога. Стало светлее, скалы вокруг отсвечивали металлическим блеском, словно призраки, но долину и город внизу скрывала тьма; их озаряли лишь слабые красноватые отблески от подножия холмов с севера. Дик не мог разобрать, городские ли это огни или бивуачные костры армии, разбившей лагерь вне городских стен. В любом случае, это не сулило ничего хорошего. Холодная рука ужаса сжала его внутренности – не за себя, а за тех, кто ждал там в страхе и надежде, – повинуясь внутреннему голосу, он остановил коня и наклонился вперед, приглядываясь и пытаясь понять, что же там происходит.

Слева произошло какое то слабое движение, как будто шевельнулся бесформенный камень.

– Кто здесь? – рявкнул он.



Скала, к которой он обращался, оставалась неподвижной, но справа и слева, впереди и сзади, зашевелились другие камни, и призрачные фигуры медленно двинулись вперед. Быстро оглядевшись по сторонам, Дик вытащил тяжелый ятаган. Было ясно, что его окружали. В памяти промелькнули истории о грабителях, нападавших на ночные караваны – несомненно, это они, если внизу уже произошло побоище.

– Это ты, Дик? – донесся из серой тьмы свистящий шепот, и Дик опустил оружие.

– Конвей! Какого черта?

– Мы узнали твоего белого коня, – последовал ответ. – Мы так и думали, что ты приедешь этой дорогой – специально караулили.



Призрачные фигуры приблизились, и Дик соскочил с коня, почувствовав мгновенный прилив бодрости. Конвей! Хитрый уэльсец! Он припомнил, что Конвей отправлялся усмирять Тизнит и Аит Абузеб. Несомненно, возвращаясь, он заметил, что внизу что то не в порядке, и засел со своим отрядом среди скал, чтобы дождаться Дика. Конвей вышел из темноты.

– Боже, как же я рад, что мы нашли тебя! – Дик отметил, как устало и грустно звучит его голос. – Там внизу какая то чертовщина!



Дик кивнул.

– Этого я и боялся. Но у нас здесь почти целое войско. Конечно, силы неравны, но если мы воспользуемся старой тактикой… Я рад, что вы не спустились.

– Что?

Дик не видел выражения лица Конвея, но догадываясь, что тому почему то не по себе, нетерпеливо заговорил:

– Если ты дошел сюда из Тизнита и твой отряд не понес урона…



Он замолчал. Наступила долгая напряженная тишина.

– Отойдем, – вымолвил Конвей, взял Дика за локоть и повел между скал.



Они прошли около сотни ярдов, через гребень и вниз по западному склону, и теперь были скрыты и от дороги, и от города. Здесь, в небольшом природном углублении среди нагромождения скал, горел маленький костер. Подошел человек, взял Шайтана за повод, отвел в сторону. Только теперь Дик заметил с десяток людей, неподвижно лежавших на одеялах ногами к огню. С полдюжины других – их головы, тела, руки и ноги были перевязаны окровавленными тряпками – сгрудились подальше, потому что от боли не могли спать. Не больше двух десятков человек подошли к костру вслед за Диком и Конвеем.

Дик оглядел молчаливую кучку людей, и сердце его упало: не больше пяти шести человек были из отряда Конвея.

– Что это? – спросил он, заранее зная ответ.

– Все, что осталось! – мрачно ответил Конвей.

– Не может быть…



Колени Дика подогнулись, и он почти упал на землю у костерка.

– Рассказывай!



Дело обстояло еще хуже, чем он представлял. Все воины вернулись в город, по его приказу – все, кто успел: Конвей из Тизнита, Липарри из Илига, даже Ханс Эдлеман из Вадинуна. Тридцать тысяч воинов усилили гарнизон Таруданта, хотя это ничему не помогло! Зайдан, ставший правой рукой нового султана, совершил стремительный марш, напомнивший прежние атаки самого Дика. Он привел превосходящие силы из Тафилелта и Сиджилмасса, ударил через Акку и Татта и разгромил отряды Була Хукко и Хоао Перрейры, словно простые бандитские шайки, прежде, чем они успели понять, кто на них напал.

Позже, когда Омар бин Брахим приказал запереть ворота Таруданта и засесть в осаду, шестнадцать тысяч солдатских голов забросили катапультами через городские стены – в предупреждение защитникам, какой милости им следует ожидать. Обезглавленными телами были забиты почти все каналы, по которым в город поступала вода из реки, а та, что просачивалась в ничтожных количествах, была отравлена трупным ядом.

Однако держались они стойко и удержали не только город, но и Дар Бейда. Конвей считал, что можно было даже продержаться до появления Дика, и он, несомненно, повел бы их в отчаянную, сокрушительную атаку, что, возможно, позволило бы одолеть силы Зайдана. Но прежде чем они успели подготовиться к осаде, из горных ущелий вырвалась армия эд Дахеби, в два раза превышавшая по численности армию Зайдана, – против нее осажденные устоять не могли. Простым превосходством сил враг проломил стены и преследовал защитников по улицам и аллеям, на базарах и даже во дворе самой крепости. Двадцать четыре часа продолжалось жестокое кровавое сражение внутри городских стен. Невозможно было сделать и шага, чтобы не споткнуться о тело или не испачкаться в крови, а в стенах Дар Бейда мощеный двор стал таким скользким, что сражающиеся едва могли удержаться на ногах! Там стоял гвардейский полк, и именно там схватка была наиболее отчаянной.

Дик с трудом обрел дар речи.

– А моя семья?



Оуэн Конвей прервал рассказ на полуслове и проглотил комок, застрявший в горле.

– Ну же? – закричал Дик, потеряв самообладание.



Он никогда не повысил бы голоса на валлийца, не будь так потрясен.

– Говори! Я спросил о моей семье!



Конвей с состраданием взглянул на него.

– Все мертвы, – ответил он коротко.

– Мертвы?

Дик с ужасом осознал, что во всем виноват он.

Конвей покачал головой.

– Ты бы ничем не мог помочь им, – сказал он тихо.

– Ну нет! – свирепо прошептал Дик и поднял на Конвея страдающий взгляд. – Моя… Моя жена, мои жены?

Конвей сжал губы.

– Мертвы.



Он не хотел говорить больше, Дик ясно видел это.

– А мои женщины? – едва слышно спросил он.

– Все – все мертвы.

– А дети?



Дик еще цеплялся за надежду.

Но Конвей отвел взгляд от его измученного, искаженного болью лица.

– По крайней мере, с ними разделались быстро! – сказал он.

– Нет! Боже мой, нет! – простонал Дик. Он долго молчал. Потом спросил с горечью: – А Сол? Лерон Сол тоже?

Конвей повесил голову. Это должно было изображать кивок.

– Все! Все, кто жил в твоем доме или служил в нем! Мне очень жаль…



Дик закрыл лицо руками, подавленный страшным известием. Воцарилось долгое молчание. Затем Конвей бесстрастным тоном поспешил довести свой доклад до конца.

Немногим, очень немногим – только горстке людей, которую Дик сейчас видел – удалось пробиться к дверям, потом, медленно отступая, в коридоры дворца, пока не стало ясно, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Они слышали, как люди Зайдана вламывались в верхние комнаты – но описать это невозможно – и именно тогда убедились в том, что сражаться дальше бессмысленно, остается только спасаться. Только немногим счастливчикам удалось скрыться: четверо сумели уйти через уборные и выплыть по канализации, несколько человек спрыгнули со стен, остальные забаррикадировались в башне и спустились вниз по веревкам, связанным из нарезанных полосками ковров. Когда стемнело, они разыскали друг друга и, поскольку знали о скором приезде Дика, поднялись сюда, чтобы задержать его и помешать угодить прямо в смертельную ловушку – ведь именно он был тем главным призом, о котором мечтал Зайдан. Обнаружив, что Дика в городе нет, он вылетел на двор крепости, весь в крови, изрыгая страшные ругательства.

Дик с трудом дослушал до конца и поднялся.

– Я пойду туда! – мрачно сказал он. – Я дам ему возможность убить и меня – если не убью его первым! Ведите сюда моего коня!

– А какой в этом смысл? – возмущенно воскликнул Конвей. – В долине двести тысяч солдат, и каждый из них только и высматривает тебя и твоего белого коня! Тебе не добраться до него – во всяком случае, с саблей в руках, уж поверь мне!

– Я должен отыскать мою семью, моих детей и достойно похоронить их!



Конвей покачал головой.

– Твои намерения делают тебе честь, но это бесполезно. Ты не найдешь от них и кусочка. Думаешь, Зайдан не позаботился об этом?



Но Дик, разгневанный, не признавал разумных доводов.

– Ведите же моего коня, черт возьми!



Он повернулся и шагнул в сторону часовых, скрывавшихся у подножия холма в тени деревьев. Конвей, встревоженный безумным блеском его глаз, незаметно кивнул полудюжине людей, стоявших возле Дика. Они поняли, что его необходимо остановить, и, хотя все это им совсем не нравилось, набросились на него, скрутив руки так, чтобы он не мог дотянуться до оружия. Дик пытался вырваться, но под их весом упал навзничь. Спина его выгнулась, голова с неприятным стуком ударилась о каменистую землю. На мгновение ему показалось, что голубое утреннее небо, туманный воздух, высокие желтые скалы, бородатые лица людей, удерживавших его, – все завертелось стремительной каруселью. Потом все исчезло в ослепительной вспышке и наступила умиротворяющая тьма…

Открыв глаза, Дик обнаружил, что лежит среди скал возле костра. Солнце стояло выше, но ненамного – наверное, прошло часа два. Вокруг никого не было, кроме Оуэна Конвея, сидевшего неподалеку. Дик мог поклясться, что утром уэльсец был выбрит. А теперь его лицо украшала густая кудрявая бородка, еще не особенно большая, но начало было неплохое.

Но борода Оуэна Конвея волновала Дика сейчас меньше всего. Ему казалось, будто голову раскроили индейским томагавком, а потом предоставили ветру выдуть все ее содержимое. Он сел и застонал, обхватив голову руками. Конвей взглянул на него и ухмыльнулся.

– Привет! Наконец то ты очухался.

– Наконец?

Дик с сомнением посмотрел на небо.

– Взгляни на солнце. Не прошло и двух часов. Что случилось?

– Ты приложился головой, когда упал, и тут же отключился. Болит голова? Пожалуй, стоит тебе сказать, что это случилось три дня назад!

– Три дня?



Дик попытался встать на ноги, но от усилий голова у него пошла кругом.

– Легче, легче! – удержал его Конвей. – Да, три дня.

– Я должен… – начал Дик, но никак не мог сообразить, что же он должен сделать.

– Ты должен похоронить своих? – закончил за него Конвей. – Ты все время твердил одно и то же – после того, как стукнулся головой. Надо ли напоминать тебе о том, что я уже говорил: Зайдан хорошо позаботился об этом, и, приехав в Тарудант, ты не найдешь от них и следа? Нет, нет, Дик! Запомни, что я скажу: твоих близких больше нет, и ты ничего не можешь для них сделать, разве только молиться.

– Есть еще Зайдан, – упрямо сказал Дик.

Конвей кивнул.

– Это да. И, если я не ошибаюсь, он получил ночью какое то известие, потому что утром мы видели, как он отправился в путь.

– Как отправился? Куда?

– Сегодня утром он уехал в Агадир.

– Агадир! – воскликнул Дик, внезапно все вспомнив.

– Должно быть, он рассчитывает найти там тебя, – предположил Конвей.



Дик не ответил. Он думал. В свете нового поворота событий остальное было неважно. Все прошло, погибших не воскресить. Но теперь возникла новая опасность! Прошло почти три недели с тех пор, как отряд Майка покинул Агадир. Но они, вынужденные двигаться медленно, еще не успели достичь Мекнеса. Если Зайдан доберется до Агадира и узнает, куда они направились, – Мекнеса им не увидеть никогда!

С другой стороны, если Зайдана задержать, они успеют добраться до столицы и залечь на дно. Но с такой горсткой людей нечего и надеяться на это, да он и не имел права просить их, рисковать собой. Нет! На сей раз придется идти одному против двенадцати тысяч человек – именно столько Конвей насчитал в отряде Зайдана. Дик мрачно усмехнулся, понимая, что, хотя в глубине сознания забрезжил план, любой план, где один человек должен выступить против тысяч врагов, может очень легко провалиться.

В течение дня пульсирующая боль в голове ослабела и прошла окончательно. Лазутчики, вернувшись, сообщили, что противник, очевидно, исчерпал всю свою скорость в рывке от Сиджилмасса, потому что прошел сегодня не больше трех лиг. Дик приободрился. В таком случае Зайдану понадобится не меньше недели, и у Дика будет время осуществить свой план.

Один из людей подошел, таща за углы селхам, нагруженный оружием и одеждой.

– Все прошло удачно? – поинтересовался Оуэн Конвей.



Тут до Дика дошло, куда все исчезли и в чем заключалась цель этого дня. Был совершен набег.

– Удачно! – воскликнул человек. – Смотри сам, Оуэн! Хотя, честно сказать, это было нетрудно. Внизу страшная толчея. Мне кажется, там больше любопытных и бродяг, чем воинов. В таком беспорядке человеку, знающему, что ему нужно, остается лишь ходить среди них, брать, что надо, и спокойно удаляться. Часовые зевают по сторонам – никакой дисциплины!



Вечером у костра они обсудили дальнейшие действия, и никто не стал возражать, когда Оуэн сказал, что пора двигаться с места. У всех были кони и оружие, а набег на лагерь Зайдана обеспечил воинов таким количеством одежды, что они смогли избавиться от последних остатков формы. Кроме того, удалось раздобыть немного золота и даже кое что из продовольствия. Оставалось только выбрать направление. Все решили – кроме Дика, не принимавшего участия в обсуждении, – что лучше всего двигаться на юг. Но некоторые считали, что разумнее отправиться по караванной тропе на Тимбукту, поскольку оттуда ведет несколько дорог на побережье. По мнению других, безопасней и надежней двигаться по более незаметным дорогам через Вадинун к югу, прямо вдоль побережья до устья Сенегала, где, несомненно, стоят корабли из Европы. Они так и сяк обсуждали это, пока Оуэн Конвей не обратил внимание на то, что Дик молчит.

– А ты, Дик? – спросил он. – Что скажешь?



Все умолкли и уставились на него. Дик заговорил медленно, осторожно выбирая слова, чтобы его правильно поняли и не сочли неблагодарным.

– Выбирая для себя, я бы выбрал дорогу вдоль берега – ведь если море все время справа, заблудиться почти невозможно. К тому же я слышал, что на этом пути больше колодцев.



Конвей удивленно посмотрел на него.

– Разве ты не идешь с нами?



Дик покачал головой.

– У меня есть одно неоконченное дело! Мне нужно в Мекнес…



Люди возмущенно зашумели, некоторые заспорили, но Дик поднял руку, и все стихло.

– Вы не заставите меня передумать, – улыбнулся он, – и я не стану просить никого из вас идти со мной – это могу сделать только я сам. Ступайте своей дорогой, и да благословит вас Бог и поможет успешно добраться до дома. Приведите моего коня, дайте какую нибудь одежду, чтобы сменить эту форму, и спасибо вам за все. Прощайте!



Ему подвели белого коня, взамен яркой формы дали простой, потрепанный шерстяной джеллаба и грязный серый тюрбан, вручили широкий нож кумийу, короткую саблю и хороший ятаган с прочным лезвием. Огнестрельного оружия у них не было. Они настояли, чтобы Дик взял небольшой запас бобовой муки и сушеной баранины. Утром воины выехали все вместе, скрываясь между скал от неприятельской армии, и доехали до развилки дороги на Тизнит. Здесь Дик простился с товарищами; они повернули на юг и исчезли среди унылых скал.

Когда последний из них, помахав рукой, скрылся из виду, Дик свернул вдоль реки, направляясь к возвышенности, господствующей над долиной, и ехал вперед, пока долина, расширившись, не превратилась в сравнительно большую луговину. На другой стороне горы Атласа поднимались, словно длинные пальцы, а между ними – он знал это – бесчисленные безымянные горные потоки стремились через препятствия, чтобы слиться с Квед Сус. В дальнем конце луговины извивалась ненаезженная дорога, уходя зигзагами к северу, на Ифгиг и Тизи Маху, а дальше на Марракеш. Дорога была узкой, поднималась на кручи, проходила по узким карнизам и считалась весьма опасной, но это был кратчайший путь в Мекнес.

Просторные, богатые водой луга были излюбленным местом привалов, и Дик, оставив пока Зайдана в покое, расстелил одеяло в тени раскидистого дерева между парой валунов, почти на вершине холма. Он догадывался, что армия Зайдана тоже встанет здесь лагерем – по крайней мере, еще на одну ночь тайного перехода к Агадиру.

Ждать пришлось почти двое суток. Наконец, на закате дня, появилась голова длинной змееподобной колонны, втягивающейся в долину и растекавшейся по лугу. Из своего укрытия Дик видел высокую мощную фигуру самого Зайдана, ехавшего на гнедом коне впереди всех.

Они разбили лагерь почти прямо под тем местом, где он лежал, поставили шатры, расставили часовых и развели костры, намереваясь готовить ужин. Неудивительно, что его товарищи неуважительно отзывались о дисциплине в войске Зайдана – Дик еще никогда не видел такого беспорядка и суеты! Шатры были поставлены полукругом, наподобие полумесяца, рога которого доходили до самой линии часовых. Там же были привязаны и все лошади. Дик с усмешкой смотрел на это, заметив также, что большой черный шатер главнокомандующего, самого Зайдана, установлен далеко слева от центра.

Он выжидал до сумерек, запоминая, где стоит каждый часовой, где кончаются линии пикетов, а когда сгустилась тьма, поднялся, оседлал Шайтана, осторожно свел его вниз с холма к броду, сел в седло и беззаботно, с плеском, поехал через реку.

Добравшись до другого берега, он поехал по направлению к низовьям, проскользнув мимо лагеря за прибрежными кустами. Ивовые заросли образовали здесь густую спутанную чащу. Дик нырнул туда, ведя за собой Шайтана, потом привязал коня в надежно скрывших его кустах и снова выбрался наружу.

Не тратя времени на разведку, он направился к первой линии коновязей и стоявшим рядом шатрам проституток. Коновязи располагались в три линии, в каждой около сорока лошадей. Шагая мимо, Дик ухмылялся. Все складывалось идеально! Из шатров доносилась оглушительная музыка, кони нервничали и рвались, а часовые с линии пикетов ушли поглазеть на танцовщиц. Дик шел не спеша, останавливаясь и наклоняясь у каждого колышка, к которому была привязана лошадь, словно офицер, проверяющий, все ли в порядке. Никто не заметил ножа в его руке. В потрепанном джеллаба и грязном тюрбане он ничем не отличался от прочих.

Подрезав все три линии коновязей с одного конца, он зашел с другой стороны и проделал то же самое, потом сбросил джеллаба, держа его обеими руками, словно плащ матадора, устремился к ближайшим лошадям и резко взмахнул им. Кони шарахнулись и бросились в разные стороны. Он взмахнул еще раз, кони кинулись ко второй линии, перепугав других, потом к третьей. Через несколько секунд все сто двадцать животных метались, ржали, вставали на дыбы и неслись на лагерь.

Мгновенно все смешалось. Одни в панике разбегались в разные стороны, другие, напротив, пытались остановить лошадей. Три шатра рухнули под аккомпанемент диких криков и ругани, а перевернутая лампа в одном из них довершила картину.

Дик проскользнул обратно в кусты и отвязал Шайтана. Никто не заметил его, даже тогда, когда он въехал прямо в лагерь, приблизился сзади к шатру Зайдана, скользнул на землю и привязал повод к растяжке. Вытащив канджар – обоюдоострый короткий меч – он прорезал стенку шатра сверху донизу и вошел внутрь.

В этот момент внимание Зайдана было отвлечено суетой в дальнем конце лагеря: он стоял у входа, вытянув шею и пытаясь рассмотреть, что случилось. Дик хрипло окликнул его:

– Зайдан!



Высокий человек небрежно глянул через плечо, слегка повернулся и, все сразу поняв, подскочил и бросился за оружием.

Дик встретил его на полпути, и сталь ударилась о сталь. Зайдан был ловок, как хищная рыба, и гораздо более скользок. Дик почувствовал, как лезвие кинжала противника скользнуло по ребрам, под рукой. К счастью, рана оказалась неглубокой. Дик извернулся, стремительным ударом отбил руку Зайдана, пока тот еще не обрел равновесие после нанесенного удара, и с удовлетворением отметил, что лезвие глубоко вошло в плоть и рука Зайдана ослабела.

Но тут враг обрел голос.

– Убийца! Убийца! – завопил он. – Стража! Стража!



У входа показался офицер с испуганным лицом и потянулся к сабле. Дик сделал последний резкий выпад и с удивлением увидел, как Зайдан замахал руками и согнулся пополам.

Неужели удар смертелен? Но задерживаться было некогда, и Дик, выскочив через прорезь, бросился в седло Шайтана. Жеребцу, отлично выученному, не требовалось ни шпоры, ни понуканий, – достаточно было движения колена. Шайтан рванулся вперед, распугав людей, сбегающихся со всех сторон. Но кто то узнал белого коня и поднял крик. Дик ринулся через толпу, направляясь в сторону гор. Лишь один из оставшихся позади часовых собрался с духом поднять мушкет и выстрелить, но пуля просвистела в стороне, а в следующий миг он был уже далеко.

Вырвавшись из лагеря и устремившись по дороге на Ифгиг, Дик пустил коня иноходью. Пучком листьев он обтер от крови клинок, вспоминая последний удачный удар: Зайдан, похоже, был ранен тяжело, и все же Дику показалось, что клинок вошел не так уж глубоко.

Услышав первые звуки погони, он усмехнулся про себя и прислушался, прежде, чем пустить Шайтана во весь опор. Да, не все в лагере Зайдана были полными дураками!

У основания последнего горного отрога перед дорогой на Ифгиг Дика осенило. Он повернул коня, поехал вдоль восточного склона горы и немного в стороне от дороги остановился, слушая, как погоня проносится в темноте мимо. Это позабавило его. Преследователи будут мчаться сломя голову, как демоны, пока до них не дойдет, что они не догоняют его, несомненно, решат рассмотреть следы и поймут, что по этой дороге он не проезжал. Тогда они повернут назад и попытаются найти место, где он свернул в сторону.

Возможно, они не найдут этого места до утра. К тому времени Дик успеет проложить для них путь далеко по восточному склону. Когда они достаточно далеко углубятся по ложному следу, он переедет на западный склон, проложит двойной след к тому месту, где сможет спуститься и пересечь овраг, потом поднимется на следующий склон, к безумным зигзагам дороги на Ифгиг. Преследователи, конечно, устремятся по оставленным следам, но, только добравшись до того места, где он пересечет овраг и вернется по своим же следам, поймут, что их обманули. К тому времени, если все пойдет хорошо, Дик будет уже далеко на пути в Ифгиг, и дальнейшее преследование станет бесполезным!

Сначала все шло так, как он и предполагал. В темноте люди Зайдана не смогли найти то место, где он свернул от реки, и им пришлось ждать до рассвета. Тем временем Дик закончил свой маневр на вершине холма и спустился на противоположную сторону, так что, пока погоня пошла по его следам, ведущим все выше и выше по восточному склону, Дик пересек овраг и снова поднялся по противоположной стороне к наезженной дороге. К тому времени, когда запыхавшиеся преследователи, утомленные спешкой, добрались до того места, где Дик вернулся по своим следам, он уже давно гнал на пределе скорости по дороге в Ифгиг, понимая, что чем скорее он покинет предгорья и поднимется выше в горы, тем в большей безопасности окажется.

Однако слишком торопиться не следовало – дорога была крутой, узкой и не особенно надежной. Дик уже давно миновал предгорья, и теперь путь вился по восточному склону высокой горы. Слева поднималась круча – каменистая, обмытая дождями, почти отвесная. Под ногами лежала тропа, не достигавшая и шести футов в ширину, а иногда сужавшаяся до трех. Правый склон горы, усеянный валунами и редкими колючими кустами, уходил вниз не очень круто, на какие нибудь тридцать футов. Здесь человек мог кое как удержаться на ногах. Но затем начинался обрыв в добрую тысячу футов до самого дна ущелья, где среди деревьев разносилось неумолчное эхо от бормотания маленькой горной речки. Противоположная сторона ущелья вздымалась несколькими уступами, поросшими кустарником, к голому, выметенному ветрами плато, где утром он так тщательно запутывал следы.

Здесь не требовалось ни повода, ни шпор – следовало предоставить выбор Шайтану. Животное, выросшее в горах, пронесет через них всадника, если он сам выберет аллюр и путь. Дик понимал, что на этой узкой дороге враги могут подобраться к нему только сзади. Шум горной реки действовал умиротворяюще, и он, почувствовав себя в безопасности, не увидел на противоположной стороне ущелья маленького отряда всадников, думая только о том, как ловко он одурачил своих преследователей. Если бы не белая масть Шайтана, слишком яркая на сумеречном фоне, они тоже не заметили бы его. Но командир, краешком глаза уловив какое то движение на дороге, пролегающей по противоположному склону, махнул рукой, остановив отряд, присмотрелся – и указал всем.

На мгновение преследователи замешкали, словно не веря своим глазам, а потом на их лицах медленно возникли мрачные усмешки. Если бы они шли по его следу все время, Дик оказался бы на несколько миль впереди них, но из за петли, которую ему пришлось сделать, он находился прямо напротив врага, в каких нибудь полутора сотнях кама!

Командир маленького отряда спокойно отдал команду. С десяток воинов спешились и взяли длинные мушкеты, лежавшие поперек седел. Стрелять было далековато, но Зайдан отбирал хороших стрелков горцев – мушкет в их руках был серьезным оружием.

Дик не слышал выстрелов, пока тяжелые пули, летящие быстрее звука, не задели его. Одна пробила джеллаба и обожгла плечо, остальные пролетели мимо. Шайтану не повезло гораздо больше – он был приметной целью, и воины метили в него. Одна из первых пуль попала жеребцу в грудь, он попятился и встал на дыбы, отбиваясь копытами от невидимого врага, больно жалящего его. И тут же две следующие пули угодили ему в живот.

Шайтан пронзительно заржал, развернулся на узкой тропе и бросился вниз, не разбирая дорога. Дик, еще мгновение назад грезивший наяву, удержался в седле, даже когда конь рванулся вперед. Первый же прыжок понес их вниз по склону, поросшему кустарником, потом ноги Шайтана подогнулись, и он на краю отвесного обрыва перекувырнулся через голову.

В короткое мгновение, прежде чем задние ноги коня сорвались, Дик отчаянным рывком бросился в сторону. Ноги его без задержки вылетели из стремян, и копыта прошли лишь в дюйме от его виска. Когда он катился вниз, ему подвернулся куст можжевельника, и он, вцепившись в него руками и ногами, удержался на склоне. Белый жеребец продолжал катиться вниз, крича, как испуганный ребенок, а потом, переворачиваясь, полетел в пропасть.

Долго – Дику казалось, что несколько часов – он пролежал неподвижно, оглушенный. Кровь капала на благословенный куст можжевельника. Он не решался даже поднять головы, потому что теперь ясно видел своих преследователей и удивлялся, как же это не заметил их сразу. Они заглядывали в ущелье, туда, где исчез белый конь, явно полагая, что всадник улетел туда же. Если они и заметили его, то посчитали за обломок скалы благодаря замусоленному джеллаба. Но шевелиться нельзя – он может привлечь их внимание, и враги не уйдут, пока не покончат с ним.

Казалось, прошла вечность, пока люди на той стороне повернулись, сели на коней и поехали дальше, осторожно выбирая дорогу. Дик рискнул двинуться не раньше, чем они скрылись из виду.

Осторожно отыскивая опору для рук и ног, он постепенно, дюйм за дюймом, ухитрился вползти обратно на тропу, словно червяк. Только тогда потрясение охватило его, и он упал на дорогу, спрятав лицо в ладонях. Шайтан! Потеря жеребца была сродни потере друга, и Дик не пытался сдержать слез печали и гнева. Но за происшедшее следовало винить только себя.

Лишь к концу дня он смог достаточно овладеть собой, чтобы сесть и собраться с мыслями. Осмотрев себя, он нашел, что раны, к счастью, были лишь поверхностными, хотя и болели. Они не будут особо досаждать ему, если не загноятся. Самой серьезной потерей был Шайтан, и не только потому, что он лишился друга и оказался пешим: почти все – продовольствие, запасная одежда, ятаган – было приторочено к седлу. Даже тот небольшой запас денег, которым он располагал, оказался в седельной сумке! Хорошо хоть, что у него еще есть кумийа, каджар, и ноги целы!

Идти до Мекнеса далеко, но добраться можно. Сначала следует обзавестись хорошей дубинкой – для защиты от грабителей, обезьян и бродячих львов. Ножи надо припрятать под джеллаба. Теперь нужно разодрать одежду, перепачкать бороду грязью, растрепать ее и смотреть дикими глазами. Он станет блаженным, марабутом – приплясывающим, орущим, несущим всякую чушь, плюющимся и ругающимся. К оборванному фанатику, здоровенному попрошайке, требующему у всех подаяния, паломнику, отправившемуся в хадж в Мекку, никто не решится приставать!
<< предыдущая страница   следующая страница >>