Книга судей, 14, 8 Глава первая лис и собаки - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Книга первая. Об одеянии монашеском 2 Глава 1 2 Глава о препоясании... 35 8106.91kb.
Книга первая Война в четырех стенах Глава первая 13 4382.16kb.
Книга первая Андрей Андреевич Громыко Памятное Книга первая 66 6931.83kb.
Книга первая книга вторая книга третья книга четвертая книга пятая... 9 2644.25kb.
Пушкин. Часть первая. Детство глава первая 7 1983.27kb.
* часть первая. Робинзон глава первая 19 5670.74kb.
Книга 3 Содержание Глава о павлине, епископе Поланском 2 Глава о... 7 711.89kb.
Первая. Непокоренный Севастополь Глава первая. До начала сражения 15 4112.63kb.
Книга 1 2 Вступление 2 Глава о гонорате, игумене Фундисского монастыря... 8 954.49kb.
Европейская хартия о статусе судей 1 81.66kb.
Книга первая. Рейд за Днепр часть первая 1 Война для меня началась... 33 9734.25kb.
Frank Van der Hoeven. Доцент кафедры городского дизайна Университета... 1 19.22kb.
- 4 1234.94kb.
Книга судей, 14, 8 Глава первая лис и собаки - страница №3/8


Глава вторая

КЛЮНИ ГЛЕНГАРРИ
Сиди Абдаллах, которому так щедро преподнесли Дика, считался третьим сыном Мулаи Исмаила, хотя вопрос этот был не совсем ясен. Имея такое множество отпрысков, трудно сказать наверное, кто первый, а кто десятый. Важно было то, что на данный момент Абдаллах явно числился в любимцах.

Это был высокий человек двадцати четырех лет, хотя при взгляде на него ему можно было дать лет на десять больше. Абдаллах уже был отцом восьми детей, и его старшей дочери шел одиннадцатый год.

Несмотря на высокий рост, он был достаточно полным, что здесь считалось обычным, потому что, по местной поговорке, худая собака – бедная собака. Голова у него была круглая, лицо овальное, с широким лбом и высокими скулами; густые темные брови пересекали лицо прямой линией и почти смыкались над черными, несколько навыкате глазами. Нос у него был длинный, тонкий, слегка крючковатый, рот маленький, подбородок слабый и срезанный.

Что касается характера, то, как позже выяснил Дик, разница между ним и его единокровным братом Зайданом оказалась невелика. Оба отличались безжалостной жестокостью и необузданностью, правда, Зайдан был злобен от природы, а Абдаллах нет. Вспышки ярости и жестокости являлись, скорее, следствием неистового нрава, и, хотя поступки его часто бывали такими же зверскими и кровавыми, как и у брата, совершались они в приливе гнева, а не хладнокровно. Говорили, что не менее бурно он проявляет и щедрость.

Дик, конечно, понятия не имел обо всем этом, когда его вели через обширные сады позади Дар эль Махзена к другой группе зданий, также расположенных среди пышной растительности. Это был Дар эль Хамра – Красный Дом – дворец Абдаллаха. Дика и его товарищей провели мимо конюшен и ввели в длинное гулкое тюремное помещение под ними. Дощатый потолок был сырым и вонючим от просачивающейся сверху лошадиной мочи.

К счастью, в противоположных концах помещения располагались арки, выходившие во внутренние дворы. Арки были забраны толстыми железными решетками, но все же немного воздуха и света проникало в темницу.

Кроме Дика, там находилось много других людей, исхудавших, заросших, грязных и голодных, в лохмотьях, кишащих насекомыми. Около четырехсот человек теснились в помещении, едва ли имевшем двести пятьдесят футов в длину. Никаких удобств там не было, вонь стояла ужасная; и в этом тесном пространстве, под низким зловонным потолком, не смолкал ужасающий шум и гам.

Когда двери темницы распахнулись и Дика с товарищами ввели внутрь, в толпе заключенных поднялся ропот. Но стражники шагнули вперед, вытащили из широких шаровар длинные бичи, и все быстро утихло. Стражники ушли, двери захлопнулись. Две группы людей застыли, враждебно глядя друг на друга. Дик шагнул вперед и громко заговорил:

– Кто нибудь здесь говорит по английски?



В толпе возникло какое то движение, поднялся глухой шум, как будто его вопрос разрушил заклятие. Через мгновение передние ряды расступились, выплюнув маленького узкоплечего человечка в истрепанных матросских штанах из грубого холста.

– Да, капитан! Я. Меня зовут Траут, Джек Траут, как звали на борту шхуны «Фэнси Энн» из Бристоля.

– Отлично! Но почему вы нас так принимаете? Разве мы не такие же несчастные, как вы?

Седоватый человечек подошел ближе. Толпа притихла.

– Скажу вам правду, ваша милость!



Джек Траут почесал в затылке.

– Сначала то все думали, что принесли ужин. Но когда оказалось, что только прибавилось лишних ртов, все разочаровались. И разозлились – да! Многие уже настолько оголодали, что иначе вести себя не могут.

– Так плохо дело?

Дик был потрясен.

– Плохо?



Джек Траут печально помотал своей птичьей головкой.

– Не скрою, бывает и похуже! О нас еще заботятся лучше, чем о других – иначе нас уже не было бы в живых.



Он невесело засмеялся. Дик хотел вставить свое слово, но Траут не обратил на него внимания.

– Да да! Лучше, чем о других! Тебя поднимут с рассветом. И поесть дадут – горсть хассуа или сушеных фиг, полфунта пресного хлеба, немного мутной водички. И поведут тебя на работу – вот так! А работенка – не приведи Господи! Ваша милость такой не нюхала. Все кишки вытянет – таскать камни, класть стены, рыть канавы! И все руками, ногами, спиной – с рассвета и до сумерек. Если доживешь до ночи, тебя отведут обратно, дадут горсть кускуса, плавающего в дрянном жире, кусок вареной козлятины или верблюжатины, хлеба, фиг и мятного чая – хорошо хоть, горячего!

– Погоди, – перебил его Дик. – Хассуа, кускус – это что такое?

Джек Траут вытаращил на него глаза.

– Еда! По крайней мере, они здесь так считают, господин! Хассуа – ячмень с финиками, разваренный в кашу. Кускус – это скатано из пшеничного теста и приготовлено как рис. Есть, конечно, и другие блюда, но мы их не видим.

– Ясно, – кивнул Дик.

Джек Траут явно проникся симпатией к своему собеседнику.

– И это еще не все! Хочу дать один совет, капитан, рулите подальше от главных. При встрече с Мулаи Смином, Абдаллахом или Красноносым, надо пониже кланяться и поскорее прятаться.

– Погоди. Не так быстро! Сиди Абдаллах – это я понял. Но кто такой Мулаи Смин?

Умудренный жизнью маленький моряк вытер нос рукой и посмотрел на него не без жалости.

– Султан, конечно! Кто же еще носит титул Мулаи? Имя то его Исмаил, но для своих подданных он Мулаи Смин.

– А Красноносый? – не отставал Дик.

– Вот этот то самый опасный для всех нас! Красноносый Джейк, Якуб эль Аббас, старый лев – говорят, когда то его звали Клюни Гленгарри – проклятый шотландский изменник, командир отборной личной стражи Абдаллаха – тех парней, что доставили тебя сюда.

– Бог мой! Ты, кажется, сказал, он шотландец?

Джек Траут пожал плечами.

– Кто его знает? Я никогда не откровенничал с ним. Знаю только, что этот человек очень опасен для нас. Он ближе к нам, чем все остальные.

– Но ты ведь никогда не имел с ним дела, – возразил Дик, – откуда же ты знаешь про него такое?

– В моем положении я никому не доверяю, – отрезал Джек Траут.



События следующих месяцев доказали, что он не лгал. На рассвете пленников поднимали с вонючей соломы и давали на завтрак то самое хассуа, о котором говорил Траут. Потом их выгоняли на яркий солнечный свет, и Дику каждый раз казалось, что он впервые со времени своего прибытия видит ту пыльную зелень.

Мекнес располагался на невысоком плато, и с небольшого возвышения можно было заглянуть за гряду пологих серо зеленых холмов, заросших многочисленными маслинами и пробковыми дубами, за орошаемые пышные долины, простирающиеся к западу до Дар эс Солтана. На западе и юго востоке, теряясь за стенами города, высились другие холмы, более крутые, покрытые темной зеленью кедров и горной сосны. А вдали за ними маячили снежные вершины Высокого Атласа. К северу, за углом городских стен, смутно синели склоны Джебель Зеруна, где находился священный город Мулаи Идрис и покоились древние руины римского Велюбилиса, столицы Мавритании Тингитанской. Дальше, за дикими пустынными землями, лежали Уэззан и Тетуан, почитаемые так же, как Мулаи Идрис, а за ними – Танжер и Сента. Но они были недоступны, словно до них тысячи миль пути!

Ближайший ландшафт был зеленым и свежим. Внутри стек повсюду росли сады. Благоухающие апельсиновые и лимонные деревья простирали зеленые навесы между рядами домов, а над верхушками крыш поднимала пурпурные, алые и фиолетовые цветы бугенвиллия. Резкие цвета выделялись на грубом фоне. Это была страна ярких и пугающих контрастов. Узорные ворота и изразцовые фонтаны лепились к глинобитным стенам цвета навоза. Приземистые четырехугольные толстостенные мечети и гробницы святых венчали изящные купола и стройные башни. Сонные жители холмов разъезжали по городу и базару на крошечных, цокающих копытцами осликах, а следом плелись их женщины, сгибаясь под тяжестью огромных вязанок хвороста, тюков шерсти и других товаров.

Не только зрелища, но и запахи были таковы. Над каждыми воротами в назидание другим торчали головы, руки и другие части тел злодеев. В садах, на улицах, на обширных площадях было обычным делом наткнуться на разлагающийся зловонный труп какого нибудь бедняги, зарубленного по прихоти Мулаи Смина за оскорбление, истинное или мнимое!

Сады Дар эль Махзена, дворца Исмаила, были весьма обширны.

Сады Дар эль Хамра почти не уступали им. На долю Дика и его товарищей выпала работа по разбивке еще одного сада, простирающегося к западу, – нового сада для женщин. Естественно, этот участок примыкал к обособленной части дворца, предназначенной для гарема; прежде всего, его следовало обнести высокой стеной, утыканной сверху выгнутыми наружу острыми как бритва лезвиями. Затем надлежало выстроить многочисленные павильоны, выкопать бассейны и протоки, изображающие природные реки, устроить террасы и холмы, проложить тропинки и высадить растения. Это была работа для четырехсот человек на четыреста дней – хотя Дик потерял счет дням еще задолго до ее окончания. Перед глазами все время маячили мощные стены женского дворца, окна, заслоненные узорчатыми решетками из кедрового дерева, сквозь которые женщины Абдаллаха могли, никем не видимые, смотреть вниз, чтобы рассеять скуку, наблюдая за работами.

Но работа была настолько тяжела, что никому не шли в голову романтические мечтания. Дик оказался выносливым и даже окреп, но еще не повзрослел окончательно. По ночам он, измученный, проваливался в сон, и, если ему что то снилось, то это была Эжени, с которой, по его убеждению, ему не дано больше встретиться на этом свете. Сон повторялся один и тот же: Эжени обнимает его прохладными руками, теплое тело прижимается к нему. Тут начинали бить барабаны, будя спящих, и он вместе со всеми спешил за своей порцией хассуа и червивых фиг.

Через три или четыре недели Траут отозвал его в сторонку. Он выглядел расстроенным.

– Как зовут вашего дядю? Вы, кажется, говорили, Мак Грегор?

– Ты что то слышал о нем? – поспешно спросил Дик.

– Да, но боюсь, эти известия вас не порадуют.



Дик до боли стиснул его руки.

– Он умер? Ты что то слышал?



Джек Траут вырвал руки.

– Не надо! – поморщился он. – Да! Я узнал для вас. Вашего дядю ненадолго отправили в испанский монастырь, но потом люди Зайдана забрали его оттуда и увезли в Сале.

– Продолжай! – хрипло потребовал Дик.

– Зайдан приказал привязать его к столбу во дворе. Вы видели двор в замке Сале?



Дик кивнул.

– Значит, вы себе представляете. Сначала Зайдан вырвал ему второй глаз, сказав, что он обойдется и без двух, раз обходился без одного. Потом – вы хотите слушать дальше?

– Продолжай! – Дик вздрогнул, и в его глазах блеснул гнев.

– Это только начало! Затем он погрузил ноги капитана, одну за другой, а потом и руки, в расплавленное олово. Потом зачерпнул кипящего металла и налил ему в пустые глазницы. О, Господи! Я еще забыл сказать, что в это же время Абдрахман Раис был повешен на крюке, воткнутом ему в глотку…

– Хватит! – закричал Дик. – Ради Бога, довольно!

– О другом вашем друге, Лероне Соле, нет никаких известий.



– Благодарю. Спасибо тебе, Джек! Я… Я очень тебе обязан, только… – Дик резко повернулся и убежал в самый дальний и темный угол помещения.

Отчасти он был убежден в том, что сам стал причиной бедствий, обрушившихся на других. Переживания, однако, не повлияли на крепость его тела и несгибаемость духа. Дни превращались в недели, недели в месяцы, месяцы вполне могли стать годами. Но течение времени так мало значило по сравнению с едой, которую давали по утрам и вечерам.

Дик никогда так и не понял, почему выбрали его. Их всех – около четырехсот человек – выстроили рядов в шесть или восемь и приказали бежать – бежать через все сады Махзена, полных четыре мили. Заранее ни о чем не предупреждали и ничего не объясняли. Никто не сказал, что это соревнование, но так и было. Дик находился в третьем ряду, Джек Траут в шестом. Но Джек знал способы обменять свой рацион на всяческие послабления. Он шел не спеша, Дик бежал. На финише Дик был третьим, Джек – последним. Оба были наказаны за нежелание спрятаться среди остального стада.

Дика Траута подбрасывали. Но люди Абдаллаха не были так ловки, как люди султана. Возможно, по их ошибке Джек сломал сразу шею, а не плечо. Но не по ошибке Дик, пришедший третьим, стал одним из четверых, кого приставили к сыну Абдаллаха, Хафиду, неуклюжему десятилетнему парню, раза в два крупнее обычных мальчиков его возраста и несравнимо более жестокому.

Этим четверым, и среди них Дику, было предписано сопровождать сиди Хафида, когда тому вздумается прокатиться. Другие грумы ездили верхом, а единственной обязанностью Дика было бегать вслед за всеми. Но принц был лихим наездником, никогда не глядел, что находится впереди, и ситуация часто становилась опасной. Грумам надлежало держаться рядом, даже когда Хафид, как частенько случалось, мчался галопом, так что с утра до вечера всем четверым приходилось носиться сломя голову. Если они не поспевали за мальчишкой, их валили на спину, связывали нога, и ближайший стражник – поскольку Хафид никогда не выезжал за пределы дворцовых садов – приступал к делу: бил по босым пяткам палкой и кричал: «Шехед! Шехед!», что означало: «Признай! Признай! Обратись на путь мавров! Обратись к единственному истинному богу – Аллаху!»

Не стоит и говорить, что таким способом бесполезно было пытаться наставить Дика на путь истинный. Что бы Мак Грегор младший ни думал о своем отце, он в полной мере унаследовал его упрямство. К счастью, это продолжалось недолго. Три недели спустя, в один прекрасный день, Хафид мчался галопом и радостно смеялся, глядя, как телохранители безуспешно пытаются удержать его. Он совсем позабыл, что надо смотреть, куда несешься. Низко расположенная раздвоенная ветка оливы сдернула ею с седла, поддев за шею, и зажала крепче, чем петля в руках самого умелого палача.

Им повезло – никто этого не видал, иначе вся прислуга Хафида заплатила бы за происшествие своими жизнями. Вирек, венецианец, проявил присутствие духа и быстро сообразил, что им надо бежать и укрыться среди множества людей, работавших в садах. Эта простейшая хитрость удалась, поскольку, как и полагал Вирек, имена четырех рабов никому не были известны. Сначала опасались, что все обитатели подземелья под конюшнями будут наказаны, но потом Абдаллах, видимо, решил, что не стоит лишаться четырех сотен рабов, и розыски прекратились.

Но Дик недолго оставался в уже привычной обстановке, хотя жил и кормился он все там же. К тому времени он стал высоким, худым юношей с ввалившимися глазами и щеками, но был по прежнему силен, быстр и вынослив. Будучи умнее многих, он потихоньку выучил марокканский, арабский и даже несколько слов на хлуэ, берберском диалекте, – и его выбрали в помощь старому мавру, главному надзирателю за дворцовыми садами.

Обязанностей у Дика было немного. В основном он готовил новые цветочные клумбы, сажал, пересаживал, подрезал, пропалывал, следил, чтобы все выглядело как можно более аккуратным и ухоженным, подбирал опавшие плоды. И кормился он здесь лучше, чем на прежней работе, потому что все сбитые ветром и упавшие свежие фрукты – лимоны, апельсины, финики, фиги, кокосовые орехи, даже абрикосы и персики – доставались ему, что удачно дополняло скудное питание невольника.

Так продолжалось почти год, и однажды ранней осенью, когда свирепая жара североафриканского лета уже спала, ему приказали перекопать и прополоть клумбы, которые находились по обе стороны высокой арки и в форме подковы перед самым дворцом.

Это были главные приемные ворота дворца Абдаллаха, выходящие на широкую мощеную террасу, куда подчиненные принцу племена присылали свои посольства с дарами и выражениями преданности. Несоблюдение обычая расценивалось как мятеж и каралось соответственно. Поэтому почти каждый день во дворе появлялись группы людей из разных племен, с невеселыми лицами, несущих в руках подарки.

И этот день был не исключением. Явились посланцы от Аит Муса, племени из Центрального Атласа, и ожидали возможности выразить султану свое почтение и преподнести дары. Горцы, не имевшие ничего, кроме скота, в качестве главного дара привели великолепного белого, как снег, коня: хабб эль Рее – Порыв Ветра. Он был так хорош, что Дик бросил копать и смотрел на него с восхищением, глазом знатока оценивая достоинства.

Первым шел величественный каид из Аит Муса, за ним следовали остальные, и два раба вели великолепное животное. Мгновением позже из ворот появился Абдаллах и его свита – группа дородных господ в белых одеяниях. Следом шли с десяток рабов в безупречно чистых белых рубахах и коротких штанах, чтобы нести и охранять полученные дары.

Абдаллах не был таким знатоком лошадей, как Дик, но даже у него захватило дух, когда он увидел, какого коня привел для него с гор каид Муса. Он бросился вперед с почти детским нетерпением, не обращая внимания на каида.

Трудно сказать, делал ли тот свой подарок с коварным расчетом или действительно не подозревал о гордом и горячем нраве жеребца, но ни он, ни свита самого Абдаллаха не успели помешать тому, что произошло. Один из рабов, приведших коня, повернулся и придержал для принца стремя. Другой держал уздечку. Абдаллах поднялся в седло и стал разбирать поводья.

Абдаллах считал себя искусным наездником, но с белым жеребцом совладать не смог. Едва он уселся в седло, как конь попятился и встал на дыбы, с легкостью раскидав рабов, удерживавших его. Затем снова опустился на все четыре ноги, низко пригнул морду к земле, выгнул спину и, в ярости мотая головой, ринулся прямо на послов и свиту принца с такой свирепостью, что все они метнулись в стороны, опасаясь за свои жизни. Никто не набрался смелости схватить животное за уздечку. Абдаллах усидел в седле во время трех диких скачков, а потом полетел на землю в развевающихся одеждах, теряя обувь, отчаянно размахивая руками и ногами.

Вместо того чтобы ринуться вперед, жеребец, похоже, решил, что это то и есть его главный враг. Он остановился, снова попятился, и на мгновение всем показалось, что животное неизбежно растопчет в кашу не успевшего подняться Абдаллаха.

Так бы и случилось, поскольку никто из свиты Абдаллаха и из людей Аит Муса действовать не решался. Но в тот момент, когда копыта уже опускались, откуда то – никто не понял, откуда – к ним метнулась оборванная фигура и бросилась к голове коня.

Неожиданное явление заставило животное шарахнуться, и копыта, хотя и почти задели одежду принца, опустились на землю достаточно далеко, чтобы тот успел откатиться в сторону и подняться на ноги. Абдаллах выхватил кинжал, бросился к коню и уже готов был вонзить клинок ему в горло, но Дик, сумевший, к всеобщему удивлению, успокоить коня, удержал его руку.

Момент был напряженный.

– Он убил бы меня, если бы не ты! – прохрипел Абдаллах.

– Но он тебя не убил. Я же остановил его.

Рука Абдаллаха медленно опустилась, пока он разглядывал оборванное, пахнущее навозом существо.

– Значит, ты смог бы ездить на нем?



Впервые в жизни Дик сдержал свой нрав и подумал, прежде чем ответить.

– Да, ваше величество! И вы могли бы, будь он как следует приучен к поводу. Нельзя винить животное за его инстинкт!



Абдаллах отступил на шаг. Лицо его было черным от гнева.

– Ну ка, поезжай!



Дик повернулся, осторожно поглаживая ноздри коня, и взлетел в седло. На мгновение конь вроде бы растерялся, не понимая, что случилось, а потом галопом понесся через двор и ринулся в сад. Но Дик не позволил жеребцу опустить морду и выгнуть спину, а повернул и направил обратно к ожидающим людям. И тут то душа у него ушла в пятки – неожиданно он осознал всю безумную смелость своего дерзкого поступка.

Но Абдаллах уже успел остыть. Он взглянул на белого коня, на Дика и повернулся к высокому человеку в коричневых широких шароварах и мягких красных сапогах, что свидетельствовало о его принадлежности к личной гвардии принца.

– Ты, Якуб, проследи, чтобы этого парня отмыли и одели как положено. И вечером приведи его ко мне. Жеребца поставь на конюшню. Мы еще поглядим, стоит ли парень того, чтобы ездить на нем!



Высокий мужчина, глаза у которого, как с изумлением заметил Дик, были голубыми, словно летнее небо, почтительно поклонился, повернулся, оценивающим взглядом скользнул по Дику и знаком приказал идти за ним. Дик решил, что это один из диких берберов с гор, и пошел следом не без дурных предчувствий. Не успели они миновать садовые ворота, как высокий человек заговорил:

– Ты не обидишься, парень, если я попрошу тебя идти позади и немножко в сторонке? Не то чтобы я имел что нибудь против, но от тебя так воняет, что мой желудок прямо просится наружу! Но мы это дело поправим. Можешь называть меня Якуб эль Аббас, Лев, хотя когда то я был просто Клюни Гленгарри из Лох Шил – вот так то.



Он умолк, удивленный, потому что Дик воскликнул:

– Гленгарри? Значит, ты не… А мое имя Мак Грегор – Дик Мак Грегор.



Горбоносый человек уставился на него.

– Мак Грегор? Ох! Ты из Данбартона или из Перта?

– Нет. Можно сказать, я Мак Грегор с Бак Хилл.

Высокий человек посмотрел на него с сомнением.

– Это где то в низинах?



Дик хихикнул.

– Да, плантация Бак Хилл находится в Вирджинии. Там действительно невысоко.


Глава третья

ПАСЫНОК АЛЛАХА
Впервые Дик вошел в собственно город. Улицы кишели народом. Дерб С'мене показалась ему, привыкшему к простору дворцовых садов, невозможно узкой и переполненной людьми. На самом деле это была самая широкая улица в городе. Двое мужчин могли пройти по ней, вытянув руки в стороны на всю длину, и кончики их пальцев лишь едва задевали бы стены. Улица была вымощена крупными истертыми булыжниками, а сточную канаву, проходившую посередине, накрыли старыми мельничными жерновами, которые сильно шатались, когда на них наступали.

Множество людей всех возрастов, цветов кожи, различного роста и внешности толкались в воротах и заполняли улицы. В казавшейся непроходимой давке погонщики ухитрялись проводить мулов, верблюдов, ослов и даже отары перепуганных лохматых овец. Время от времени проезжала какая нибудь важная персона, а впереди бежали два раба, размахивая направо и налево внушительными палками и крича: «Бал ак! Балак!» – «Дорогу! Дорогу!» И Дик посмеивался про себя, видя, что сам Якуб эль Аббас, не говоря ни слова, ловко увертывается от них.

И в этой толпе даже Дика, хотя он был оборван и грязен, осаждали нищие, слепые с заплеванными бородами, больные, едва ковыляющие на слоновых ногах, прокаженные, протягивающие руки, похожие на когти, с криками: «Флус аль Аллах! Флус аль хамдуллилах!» – «Денег для Аллаха! Денег за благословение Аллаха!».

Но сутолока и теснота на Дероб С'мене были еще ничто по сравнению с более узкими и темными проходами, куда они свернули. На полпути через город эль Аббас резко повернул влево, на темноватую Дерб Филала, тянувшуюся между глухими стенами. Здесь человек, уперев руки в бока, оцарапал бы себе оба локтя. Улица была немощеная и, хотя дождь не шел уже очень давно, покрыта тошнотворной грязью. По обеим сторонам тянулись высокие дома, выходившие на улицу глухими стенами, кое где соединенными арками, еще больше затемнявшими узкий проход. Изредка между домами встречались просветы, где над высокой садовой стеной, увенчанной ослепительно яркими цветами бугенвиллеи или золотыми и пурпурными вьюнками, сияло солнце. Время от времени улица расширялась, образуя небольшие площади, где из стенок, украшенных сине золотой изразцовой мозаикой, выбивались вечно журчащие струи фонтанов. Каждое четвертое пятое здание казалось Дику мечетью или медресе, мусульманской семинарией, увенчанными высокими минаретами с плоскими фасадами, где вот вот появится седобородый муэдзин, созывающий правоверных на молитву.

За мечетью Филала они вошли в район, называемый Кисарийа. Улицы здесь были перегорожены, и по ним не разрешалось проводить животных; идти тут было несколько легче. В этом районе располагались улицы кожевников и чеканщиков, шорников и сапожников, бакалейщиков и пекарей, столяров и оружейников, медников и портных, гончаров и слесарей; у всех было свое постоянное место, так что если человеку требовался новый кинжал или плащ, ему следовало только прийти на улицу оружейников или портных, где он мог сравнить цены и качество всех таких товаров в городе, прежде чем сделать выбор.

Миновав Кисарийю, они снова погрузились в сумрачные лабиринты. В конце концов, у Дика закружилась голова и он не уставал удивляться, как это Якуб эль Аббас ухитрился запомнить дорогу до извилистой и скользкой Дерб Ахмед бен Хадра. Там, наконец, Якуб остановился у ворот под низкой аркой в садовой стене и обратился к Дику, почти извиняясь:

– Мы пройдем здесь, если ты не возражаешь.

– Конечно, о чем ты говоришь!

Дик удивленно взглянул на него.

К воротам вели несколько ступенек, и мужской голос спросил по арабски, кто стучится.

– Фатах, собака! Открывай эти проклятые ворота! – прорычал эль Аббас, чего, по видимому, было достаточно, потому что ворота немедленно распахнулись, явив взглядам маленького сморщенного негра.



За воротами находился красивый тенистый сад, где были аккуратно высажены апельсиновые, абрикосовые и миндальные деревья, а в середине, в тени четырех корявых олив, бодро журчал красиво выложенный плитками фонтан.

Эль Аббас мотнул головой в сторону чернокожего карлика.

– Это Фатах, мой управляющий.



Они остановились возле фонтана, и Гленгарри, обратившись к Фатаху, быстро отдал какие то приказания на арабском – Дик не успел ничего разобрать. Маленький человечек захихикал, поклонился и исчез в недрах большого, беспорядочно построенного дома в верхнем конце сада. Гленгарри покосился на Дика и немного отошел в сторонку.

– Боже правый! Ну ты и с душком!

– Что… – начал было Дик, не понимая.

– Снимай свои тряпки, – перебил его шотландец, – и выкинь их за ограду.



Дик повиновался. Вернувшись, он обнаружил, что маленький Фатах принес белую рубашку, свернутый бурнус под мышкой и пару огромных желтых шлепанцев. С ним пришли два дюжих темнокожих парня, одетых в простое белое платье, каждый с пустым ведром.

– Познакомься, – проворчал Клюни, обращаясь к Дику, – это еще двое моих слуг, Масауд и Белал.



Рабы не спеша наполняли ведра из фонтана, затем шагнули вперед и, прежде чем Дик успел сообразить, с двух сторон окатили его с головы до ног.

Якуб эль Аббас стоял в сторонке и с явным одобрением наблюдал, как рабы выплеснули с полдюжины ведер воды каждый на отплевывающегося Дика. Потом они вопросительно взглянули на хозяина, и тот кивнул.

– Пока довольно. Фатах! Теперь ты!



Чернокожий карлик вышел вперед, развернул рубашку, накинул ее на плечи Дика и завернул его в толстый бурнус. Грубая ткань моментально впитала холодные капли воды, и, пока Фатах, наклонившись, надевал шлепанцы на ноги Дика, он быстро вытер лицо и голову краем одежды.

– Ну вот и отлично! Самое скверное мы смыли. Теперь пошли в дом. Там мои рабыни докончат дело.

– Можно было, по крайней мере, предупредить, – пробормотал Дик, шагая за ним.

– Конечно! – серьезно согласился Аббас, – но тогда я лишился бы удовольствия видеть твою физиономию, пока тебя поливали!



К этому времени они прошли через ряды изящных, украшенных тонкой резьбой мавританских арок в центральный двор большого дома – просторный, прохладный, вымощенный плиткой и со всех четырех сторон окруженный колоннадами. Пока они пересекали двор, Дику послышалось приглушенное щебетание женских голосов, и у него появилось неприятное чувство, что черные глаза внимательно наблюдают за каждым его шагом.

Эль Аббас провел Дика через двор и нырнул в темный коридор, а оттуда – в череду просторных, удобных, даже роскошных комнат. Одна явно служила спальней. Другая, где на узорном полу было расстелено множество великолепных ковров, усеянных пуфами, валиками и подушками разных размеров, была чем то вроде гостиной.

– А теперь смотри! – гордо сказал Клюни.



Он величественным жестом распахнул дверь, которая вела еще в одну комнату, выложенную изразцами. У одной из стен стояла низкая кушетка с грудой подушек, перед ней обычный низкий стол, а на нем медный чайник и чашки. В середине изразцового пола был устроен глубокий мозаичный бассейн размером примерно в шесть квадратных футов. Где то внизу под комнатой, по видимому, топились угольные печи, потому что было очень тепло. Вода была чистой и теплой. Возле бассейна стояла на коленях большая старая негритянка. Она только что добавила туда ароматического масла и теперь проверяла рукой температуру воды.

– Ты видел что нибудь подобное? Это мой собственный хаммам. Чтобы ты знал: не во всяком доме Мекнеса есть своя ванная. Более того, можешь быть уверен, что другой такой нигде нет, потому что я взял идею из руин римского Волюбилиса – это четыре или пять лиг к северу отсюда – и приказал построить ванную по моим собственным чертежам. Раздевайся, полезай в воду и отдрайся хорошенько. Пока ты моешься, я заварю нам хорошего чайку и добавлю туда кое чего покрепче.



Он успел принести мяты, чая и голову сахара, прежде чем заметил колебания Дика.

– В чем дело, парень? Что нибудь не так? Поторопись, у нас не так уж много времени.



Дик потупился и указал на женщину.

– Прикажи ей уйти!



Клюни взглянул на старуху и разразился смехом.

– Ямина? Да брось ты! Это моя правая рука, и ей совершенно наплевать, в штанах ты или без штанов. Привыкай, здесь это дело обычное!



Было ясно, что он не собирается отсылать негритянку. Дик неохотно сбросил одежду, разулся и ступил в маслянистую теплую воду. Сначала он ежился, пытаясь прикрыться, но роскошное тепло овладело им, и он перестал обращать внимание на женщину, с наслаждением плескаясь и оттирая грязь. Ямина не обращала на него никакого внимания. Она ходила взад и вперед, принесла несколько чистых хаиков, которые, по видимому, служили здесь и банными полотенцами, и простынями, и, одеждой для мужчин и женщин.

Тем временем Клюни Гленгарри заварил горячего ароматного чаю, а когда Ямина в очередной раз вышла, достал плоскую фляжку и добавил щедрую дозу янтарной жидкости.

– Давай, парень, пей! Это пойдет тебе на пользу!



Дик взял чашку и, осушив ее, сразу же узнал вкус отличного французского коньяка. Гленгарри наполнил свою чашку, крякнув, выпил и подмигнул.

– Мы знаем в этом толк! Ну, а теперь расскажи мне, парень, как ты угодил сюда?



После великолепной ванны и коньяка Дик расслабился и выложил свою историю – ту ее часть, которую считал возможным рассказывать. Когда он закончил, Клюни Гленгарри покачал головой.

– Да, – вымолвил он грустно, – то же, что и всегда. Признаюсь, я то попал сюда по собственной воле, предложив свои услуги после того, как сражался не на той стороне в восьмом году при претенденте на трон. Мне повезло, что ветер дул в их сторону. Они не пытались убедить тебя принять мусульманство?

– Пытались! – мрачно ответил Дик и рассказал о Хафиде.

– И ты все равно отказался? Ты так убежден в правоте своей церкви?



Дик пожал плечами. Он не был особо религиозен и потратил немало долгих темных ночей, пытаясь как нибудь объяснить себе все эти премудрости.

– Я никому не позволю вбивать это в меня! – воскликнул он.

– Узнаю шотландское упрямство! – вздохнул Гленгарри. – Но я не виню тебя. Я и сам думал так же. Давай ка, вылезай из воды, надо растереть тебя маслом и бальзамами.

Дик послушно выкарабкался из ванны, занятый своими мыслями, растянулся на животе на кушетке и уставился на эль Аббаса, озадаченно хмурясь.

– Я отказывался не из одного упрямства. Ты сам знаешь, что вероотступников не выкупают.

– Понимаю, куда ты клонишь!

Клюни кивнул, взял стакан мятного чая, протянул Дику и почти рассеянно хлопнул в ладоши.

– Но не думаю, что ты прав. На самом деле, прости мою дерзость, ты совсем не прав.



Кто то вошел в комнату, но Дик не повернул головы, решив, что это Ямина. Он опустил голову на скрещенные руки и не шевельнулся, когда на спину ему налили немного теплого масла. Быстрые ловкие пальцы стали растирать и разминать усталые мышцы, и напряжение постепенно уходило из тела. Эта Ямина большая мастерица!

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Что? – воскликнул шотландец почти воинственно. – Я имею в виду, что это почти невозможно. Ты прекрасно знаешь, как редко пленникам удается добраться до родины, даже если их выкупают – скрюченных, измученных, постаревших раньше времени. Знаешь? Да? Тогда тебе известно и то, что большинство из них умирают в цепях или сходят с ума прежде, чем до них дойдет весть о выкупе.

– Но я молод и силен!



Дик поднял голову, вспомнив горячие объятия Эжени.

Клюни Гленгарри ехидно улыбнулся.

– С чем тебя и поздравляю, и, несомненно, есть причины, прибавляющие тебе мужества и сил. Но знаешь ли ты, что такое тюремная горячка? Ты видел мужчин – да, мужчин, таких же сильных и здоровых, как ты, сломленных ею? Думаешь, ты лучше их? Допустим, тебе удастся этого избежать, но вдруг ты покалечишься на работе? Ты же понимаешь, что на милосердие рассчитывать не придется! А разве тебе не доводилось видеть, как людей убивали и мучили за совершенно невинное слово или поступок – или просто потому, что они оказались слишком близко от сабли безумного мавра! Подумай об этом, парень, и ты поймешь, как мало, шансов прожить достаточно долго, чтобы произошло то, на что ты так надеешься!



Помимо воли Дик вздрогнул.

– Ну, в конце концов, я умру, и мне будет все равно!

– Вот вот! Умрешь, и тебя не будет. Что ж, парень, это тоже способ бегства, по крайней мере, на него надежды больше, чем на выкуп.

Дик молчал, и Гленгарри продолжил:

– Пойми меня правильно. Я думаю, что людей, которые смогли бежать, еще меньше, чем тех, кого выкупили. Лучше, скажу тебе, быть живым мавром, чем мертвым христианином!



Дик закусил нижнюю губу и подумал об Эжени; ему даже казалось, что он чувствует нежное прикосновение ее рук. В словах его нового друга было много правды. Побеги случались нечасто. Он сказал себе, что, даже если и примет совет к сведению, никогда не оставит надежды бежать к ней. С тех пор, как, проснувшись, Дик обнаружил себя на борту «Единорога», и, пройдя по всем кругам ужаса, страданий и рабства, единственным, что он хранил в своем сердце, что давало ему силы, были мысли, воспоминания, мечты о ней. Днем ему казалось, что Эжени стоит рядом с ним, шепча слова ободрения, по ночам снилось, что она лежит в его объятиях.

Нет! Дик сказал себе, что отречется от своей веры только ради того, чтобы уцелеть и сохранить возможность побега; чтобы не умереть в оковах и не потерять рассудок от ужаса, как случалось слишком со многими. Если он и отречется, то лишь внешне. Это будет просто военная хитрость, не больше!

Голос Клюни вмешался в его мысли:

– Переворачивайся! Переворачивайся – тебя надо обработать с другой стороны.



Спохватившись, Дик внезапно осознал, что его спину и бока разминала и пощипывала не единственная пара рук. Он почти вскочил и оказался лицом к лицу с ними. Стоя на коленях, юноша скрючился, судорожно озираясь в поисках чего либо, чтобы прикрыться. Конечно, Ямина тоже была здесь, и именно она огромной, похожей на кувалду, рукой с неожиданной силой толкнула его, заставив снова лечь на спину. Но двое других… Он захлопал глазами, задохнулся и залился краской смущения с головы до пят, потому что это были высокие красивые девицы с озорным блеском в глазах и насмешливыми улыбками на алых губках. Одна из них, со щеками и кожей нежнейшего тона топленых сливок и глазами, черными как ночь, явно имела среди предков жителей Сахары. А другая, с чуть оливковой кожей, золотисто зелеными глазами и крупными белыми зубами, была чистокровной берберкой.

Раздался громовой хохот Клюни Гленгарри.

– Помереть можно, глядя на твою стеснительность! Я же говорил: надо привыкать к обычаям этой страны. Заида и Хабиба – мои рабыни, и им можно доверять. Ты убедишься, что они отлично знают свое дело. Ложись! Ложись и дай им закончить! Они обе хорошие девушки!



Дик понял, что выбора нет, медленно перевернулся на кушетке и вздрогнул, когда благоухающее масло полилось на живот и бедра, Теперь он все время чувствовал свое затвердевшее тело и эти растирающие и разминающие его пальцы и ладони. И все же, несмотря на глубочайшее смущение, он даже помимо своего желания постепенно стал расслабляться. Приятная истома растекалась по телу, разглаживая бугры и распутывая узлы в измученных работой мышцах и суставах. Клюни Гленгарри продолжал говорить, отстаивая свою точку зрения, но его слова казались Дику далекими и несущественными, хотя он слышал их достаточно хорошо, чтобы в нужный момент припомнить.

Наконец, когда его умастили и растерли, все три женщины вместе одели его, и Дику пришлось без возражений подчиниться и этим нескромным прикосновениям, тем более, что сам он едва ли смог бы правильно обойтись с незнакомой одеждой. Первым делом надевались мешковатые штаны из белого хлопка, или сервал, потом просторная рубашка из того же материала, называемая шамир. Затем шли три одеяния, больше всего напомнившие Дику старомодные ночные рубахи, отличавшиеся одна от другой сложностью вышивки: гандура – кафтан из алого, расшитого злотом атласа и фарраджа из тончайшего, почти прозрачного шелка, поверх которой надевалась к'са – одеяние наподобие вездесущего хаика, но поуже и из более тонкой ткани. А завершал все белый селхам, или бурнус, что, как объяснил Клюни Гленгарри, полагалось по правилам дворцового этикета.

Призвали цирюльника, который выбрил голову Дика и подстриг ему бороду так, что она приобрела раздвоенную форму. Зеленоглазая красотка Хабиба намазала ее ароматным маслом алоэ и закрутила в два остро торчащих рога. В результате, по крайней мере, с точки зрения мавров, Дик приобрел вид замечательный и достойный. Когда все было закончено, Клюни одобрительно кивнул и повел Дика на Дерб эль Кубба на сей раз через широкие парадные ворота. Там их ожидали несколько гвардейцев в широких штанах, державших в поводу двух богато оседланных коней: огненноглазого приплясывающего серого для Якуба эль Аббаса, их начальника, и черногривого гнедого с хитрым взглядом для таинственного руми.

Они уселись в седла. Сперва Дик нашел мавританское седло с высокой лукой и короткими стременами несколько неудобным, но быстро приспособился к нему. Легким галопом они поехали через Баб Тизми, вокруг стен, мимо Дар эль Махзена к Дар эль Хамра. У тех самых ворот, где еще сегодня днем Дик бросился остановить белого коня, они спешились, и Якуб эль Аббас повел его через множество залов и коридоров, мимо стражников и слуг. От бесконечных поворотов у юноши закружилась голова.

Их встретил маленький, кругленький, темнолицый человечек в белой одежде – визирь Абдаллаха, Каид Мехра бен Абу. Он критически оглядел Дика, сделал множество мелких исправлений в его одежде и затем, удовлетворенный, провел их в огромную длинную комнату, которая, как почудилось Дику, протянулась на целые мили.

Комната была заполнена придворными и вельможами, собравшимися в кучки и непринужденно болтавшими друг с другом. Когда бен Абу ввел Дика и эль Аббаса, некоторые оглянулись, но никто не обратил на них особого внимания. Только когда они приблизились к Абдаллаху, раскинувшемуся на груде подушек в дальнем конце зала, разговоры поутихли, и на них повернулись посмотреть, с интересом и даже с любопытством. Нигде, естественно, не было видно ни одной женщины, но зала завершалась сводом почти двухэтажной высоты и в дальнем ее конце, на стене, был широкий балкон, заслоненный от взглядов собравшихся внизу узорной, тонкой работы, решеткой из кедрового дерева. Именно оттуда обитательницы гарема Абдаллаха могли наблюдать за тем, что делается внизу.

Пока они шли по длинному залу, Дик испытывал неприятное чувство из за того, что за ним следили невидимые глаза, и, несмотря на шум в зале, почти слышал взволнованный шепот, проносившийся над головами собравшихся.

Они не дошли десяти шагов до места, где сидел Абдаллах, когда Якуб пал на колени и поклонился, уткнувшись лицом в пол. Дик последовал его примеру, визирь тоже, и все трое оставались в таком положении, пока принц не соизволил лениво взглянуть в их сторону.

– Это что? – спросил он.

– Здесь Якуб эль Аббас, ваше высочество, – ответил пухленький визирь.

– Мир тебе, Якуб! – проворчал Абдаллах. – Что привело тебя сюда?

– И тебе мир, йа сиди! По твоему приказанию я привел к тебе человека, который сегодня спас твою жизнь от разрушающих копыт безумного белого коня.

– Ах, я и забыл! – воскликнул Абдаллах. – Поднимайся, Якуб, и скажи ему, чтобы он тоже поднялся и приблизился.



В зале воцарилась тишина. Абдаллах посмотрел на Якуба, затем на Дика, потом снова на отступника. В. тишине еще более отчетливо слышалось щебетание женских голосов наверху. Абдаллах тоже услышал их, медленно повернулся и сердито взглянул в сторону балкона. Шепот тут же стих, Абдаллах снова так же неторопливо обратил к пришедшим лицо, и Дику показалось, что он уловил глубоко скрытое выражение веселости в темных, слегка выпученных глазах.

– Ты хорошо поработал, эль Аббас. Будем надеяться, что не чересчур хорошо. Я бы принял его за другого человека. Ты говорил с ним?

– Аллах свидетель, ваше высочество, я сделал все, как вы велели!

– А ты, руми? – Абдаллах неторопливо повернулся к Дику. – Как тебя зовут?

– Мак Грегор, йа сиди! Ричард Кэри Мак…

Взмахом руки Абдаллах велел ему замолчать.

– М'гхгур? – он, явно с трудом, попытался произнести фамилию. – Фу! Чужеземное имя! надо изменить его!



Он задумался на минуту, и с балкона снова донесся шепот, на этот раз весьма настойчивый. Даже Дик слышал его.

– Хасан! – прошептали сверху. – Вахайат! Хас с сан!



Абдаллах снова повернулся и взглянул вверх. Тут же наступила тишина. Принц взглянул на Дика, улыбаясь.

– Слышал?



Дик был в замешательстве; он не знал, надо ли признавать это.

– На'ам, йа сиди. Слышал, повелитель!

– И понял? – подгонял его Абдаллах.

– Айна'ам, йа сиди. Конечно, господин!



Абдаллах долго и критически разглядывал Дика, так что он покраснел от смущения, переминаясь с ноги на ногу.

– Хасан! Вахайат, Хасан! – Абдаллах усмехнулся. – Клянусь жизнью! Красивый! Вот что думают о тебе в моем доме, руми! Очень хорошо! Пусть так и будет! Хасан – да, ты и вправду красив. Но я думаю, тебя надо назвать еще и удачливым. Хасан эс Саид, стало быть; так будут звать тебя с этих пор!

– Иншалла, йа сиди, – ответил Дик.

– Иншалла, йа Хасан эс Саид – красивый и удачливый.



Дик подумал, что Абдаллах смеется над ним, но тот был вполне серьезен.

– Да будет так! Ты говорил с Якубом эль Аббасом?

– Говорил, йа сиди.

– И он поведал тебе о благословении ислама?

– Да, ваше высочество!

– И ты решил стать одним из нас?



Дик колебался. Пусть даже от этого зависит его жизнь, он не мог так быстро ответить на столь серьезный вопрос.

Со мной сегодня так много случилось, что я не в силах сразу собраться с мыслями, – сказал он, наконец. – Могу ли я просить твоего позволения подумать об этом подольше?

Абдаллах немного сощурился, словно от удивления. Дик не понял, доволен он или рассержен.

– Для тебя найдется место в радах моей личной гвардии, под началом эль Аббаса. Он будет обучать тебя и заботиться о тебе. И если дело пойдет хорошо, кто знает, какие еще успехи тебя ждут? Но в случае отказа, впереди только каменоломни и тяжкий труд в низ!



Дик склонил голову.

– Я подумаю и об этом, йа сиди!



Похоже, ответ был правильный, поскольку на лице Абдаллаха появилось несомненное одобрение. Если Дик придет к исламу после должного размышления, Абдаллах будет гораздо больше доверять ему.

– Да будет, так! – воскликнул Абдаллах и взглянул на Клюни Гленгарри. – Ты за него отвечаешь, эль Аббас, Держи его у себя в доме, под присмотром. Пусть он погладит, как в действительности живут наши люди, чтобы мог сам обо всем судить. А через неделю снова приведи его ко мне – он должен будет дать ответ.



Так началась неделя, которую Дик долго потом вспоминал как самую трудную в своей жизни. Но, думая об Эжени, он понимал, что иначе ему вряд ли удастся прожить так долго, как хотелось. Единственное сомнение состояло в том, как воспримет его поступок она. Это по прежнему оставалось самым важным.

Всю неделю он был крайне озабочен и все забывал спросить эль Аббаса о таинственных шепотах наверху, во дворце, а к концу недели борьба с самим собой стерла из памяти и воспоминание о них. В итоге юноша пришел к выводу, на который рассчитывали и Абдаллах, и эль Аббас. Он рассудил, что шансы бежать под видом мавра не ниже шансов быть выкупленным, если он откажется принять ислам. Что касалось Эжени, то Дик успокоил свою совесть тем, будто это лишь военная хитрость и что потом – после побега и встречи с нею – он вернется в лоно церкви, признает свой грех и попросит прощения.

– Бороться глупо, Клюни! – сказал он просто.



Когда вечером они вновь предстали перед Абдаллахом, Дик чувствовал себя так, словно стоит на краю глубокой пропасти и готовится совершить смертельный прыжок.

– Ну так что же, – Абдаллах улыбнулся, – пришел Хасан эс Саид к какому либо решению?

– Да, йа сиди, – Дик почувствовал, что в горле у него так пересохло, что он едва может говорить, – я решил принять ваше предложение.

– Эль хамдуллиллах!



Абдаллах поднялся и обнял Дика.

– Хвала Аллаху! Ты не пожалеешь об этом. Йа Аллах! Клянусь!


<< предыдущая страница   следующая страница >>