Книга 3 «под водой» Оглавление - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Книга Царств Оглавление Ветхий Завет 1 Первая книга Царств 1 6 676.81kb.
Владимир Алексеевич Солоухин [section]Не знаю, попадалась ли вам... 1 110.24kb.
Акула будет рада, если весь мир окажется под водой. Апрель водою... 1 60.83kb.
Книга первая книга вторая книга третья книга четвертая книга пятая... 9 2644.25kb.
Книга 2 «море моё» Оглавление 18 4738.51kb.
Добродушная карикатура на Жюля Верна и его успешный роман «Двадцать... 1 120.76kb.
Памятка для покупателей Основные правила обработки овощей и фруктов 1 8.69kb.
Глобальная трансформация русский проект виктор ефимов 1 402.72kb.
Книга о счастье и несчастьях. Дневник с воспоминаниями и отступлениями. 24 2285.55kb.
Книга Бытия книга Исход книги Левит, Числа, Второзаконие книга Иисуса... 1 38.67kb.
Историческое образование тестовые задания для поступления в магистратуру 1 67.53kb.
Бен Брайант Командир субмарины – Брайант Бен Командир субмарины 13 3688.22kb.
- 4 1234.94kb.
Книга 3 «под водой» Оглавление - страница №1/19



КНИГА 3 «ПОД ВОДОЙ»

Оглавление




Оглавление 2

ГЛАВА ПЕРВАЯ «МИР ВДОХНОВЕНИЯ» 4

ГЛАВА ВТОРАЯ «ВРЕМЯ БЛАГОСЛОВЕНИЯ ДЛЯ ЛОВЦОВ ЛАМИНАРИИ, ТРЕПАНГА И МОРСКИХ ЕЖЕЙ» 51

ГЛАВА ТРЕТЬЯ «УСТРИЦЫ» 96

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ «ГРЕБЕШОК» 101

ГЛАВА ПЯТАЯ «МИДИИ» 109

ГЛАВА ШЕСТАЯ «МОРСКОЕ БЛЮДЕЧКО» 114

ГЛАВА СЕДЬМАЯ «ГАЛИОТИС» 119

ГЛАВА ВОСЬМАЯ «НАТИКА» 123

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ «БУКЦИНИИ И НЕПТУНИИ» 126

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ «ХИТОН СТЕЛЛЕРА» 130

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ «РАК_ОТШЕЛЬНИК» 135

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ «ЗВЁЗДЫ» 140

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ «АСЦИДИИ И АКТИНИИ» 146

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ «ЕЖИ» 151

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ «ТРЕПАНГ» 161

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ «КРАБЫ» 170

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ «МЕДУЗЫ» 184

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ «ГУБКИ» 194

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ «ОСЬМИНОГ» 200

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ «ЗУБАТКА» 217

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ «БЫЧОК» 220

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ «МАСЛЮК» 226

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ «МОРСКОЙ КОНЁК» 229

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ «КАМБАЛА» 233



ГЛАВА ПЕРВАЯ «МИР ВДОХНОВЕНИЯ»


Писатель тот, кто не может не писать. Однажды я обрёл в себе это знание как своё главное дело жизни. Но если и существовало на свете что-нибудь, чем бы я занялся кроме желания проникать в суть вещей и явлений, максимально приближаясь к истине, то этим, без сомнения, оказалась бы работа в море, под водой.

Все те, кому посчастливилось хотя бы раз погрузиться на глубину, должны быть благодарны одному человеку по имени Жак Ив Кусто, изобрётшему чудесный аппарат – акваланг, своеобразные «лёгкие», с помощью которых можно длительное время находиться под водой. В год моего рождения Кусто, в сообществе своих друзей с «Калипсо», только начинали свои подводные изыскания, ведя у острова Гран-Конглуэ раскопки греческого корабля, погибшего около 205 года до нашей эры. Профессор Пикар в это время строил в Италии свой батискаф «Триест», в котором потом с сыном Жаком опустился на три тысячи сто метров, а Жорж Уо с инженером Пьером Вильмом достигли в Атлантике ещё большей глубины – 4тысячи 50 метров… Освоение подводных глубин шло полным ходом, притягивая исследователей своей неизведанностью, необъятностью открывающихся задач, и с раннего детства, и я с раннего детства, благодаря попавшим мне в руки книгам о море, уже грезил захватывающими дух погружениями, мысленно паря в голубой тишине. Как сладостны были эти мечты-наваждения, как я верил в то, что когда-нибудь обязательно их осуществлю.

Увлёкшись в 12 лет подводным плаванием, я, конечно, не мог себе представить, что в один прекрасный день мои нереальные тогда фантазии о необыкновенных островах станут реальностью и я собственными глазами увижу подводный мир у берегов Сахалина и Курил! И почему-то, как бы не приукрашивали в многочисленных фильмах и книгах красоты тропических вод, я был предан именно нашим северным морям – Японскому, Охотскому и Беринговому. Эти названия несли в себе то, что было связано с историей России, в них присутствовали отмеченные летописцами и совсем безымянные судьбы первооткрывателей дальних морей, какая-то неизведанная тайна, которая копилась бесконечно в их глубинах, а однажды была ухвачена кем-то в силу заслуженно сложившихся обстоятельств и выражена ясно и просто: «Беринговое» - в честь великого капитана, исследователя северных земель Витуса Беринга, «Охотское» - благодаря неисчислимым дружинам охотников за неисчерпаемыми дарами этого моря, «Японское» - отображающее близкое к российским границам присутствие известного всем своим своеобразием архипелага…

Именно здесь, неподалёку от берегов таинственной и манящей Японии, я и осуществил своё первое в жизни погружение. Точнее – в лагуне Буссе, на юге Сахалина, где мы тогда добывали трепанг. Я помню, как мною овладело ощущение необыкновенной приподнятости, когда я оказался во власти двоякого чувства. С одной стороны, меня манило проникновение в тайны подводного мира, с другой, скрывало незнание того, что меня там ждёт. Море слегка волновалось, упругий ветерок устраивал на поверхности воды небольшую толчею, и это волнение моря ещё более усилило моё возбуждение.

Я проверил давление воздуха в баллонах – сто восемьдесят атмосфер. Стараясь ни о чём не думать, поплевал на стекло маски, сполоснув её в воде для того, чтобы стекло не запотевало при погружении, затем осторожно приладил маску на лице, заложил в рот мундштук, отдающий тальком, и прыгнул солдатиком с борта. Мириады серебристых пузырьков охватили тело со всех сторон, восторженно сопровождая меня в свободном парении ко дну, и на мгновение показалось, что барабанные перепонки не выдержат этого первого напряжения. Тело почти не воспринимало возросшего давления, но болезненные ощущения в ушах не покидали, и я, зажав рукой нос, совершил несколько продуваний, как это обычно мы делаем в самолёте, когда он набирает высоту. Боль быстро исчезла…

Что меня сразу поразило под водой, так это то, что я не испытывал никаких страхов, переживая лишь удивительную свободу. Правда, не покидало ощущение, что ты здесь посторонний, нарушивший чьи-то владения, но впечатление это быстро исчезло, а когда я опустился на песчаное дно и осмотрелся, необъяснимая тревога и вовсе куда-то улетучилась. Было легко, радостно, и негромкое журчание пузырьков, которое совсем недавно вызывало смешанные чувства и чуточку пугало, теперь удивительно успокаивало.

Я летел над островками тёмно-зелёных водорослей, а на белом песке стали попадаться чудесные яркие звёзды и – о, счастье! – их можно было взять в руки. Изредка встречались чёрные ежи, тёмно-коричневые, почти фиолетовые трепанги и ещё какая-то белая травка, перекатывающаяся по дну. Тут же сновали мелкие краснопёрки, и проплывая по инерции рядом с ними, почему-то подумалось, что я чем-то схож с ними. От этой мысли стало ещё более радостно: акваланг автоматически подавал чистый, свежий воздух, уравновешивая наружное давление, и я совершенно успокоился, ощущая себя под водой как в родной стихии. Не верилось, что несколько минут назад неведомый подводный мир лишь настораживал, вызывая сильное душевное смятение.

Глянув вверх, я опять увидел стайку краснопёрок. Поверхность моря светилась мутноватым зеркалом, и здесь, под водой, никакого волнения не ощущалось. Посмотрев же под собой, туда, где песчаное дно убегало вниз, теряясь в сгущаюшейся тьме глубины, я вдруг почувствовал к ней неимоверную, совершенно неописуемую тягу… Переживаемые с детства грёзы наконец-то обретали восхитительную реальность.

Долго ещё, после этого погружения, каждый новый спуск под воду воспринимался мною как самый первый, и приносил свои особые ощущения. Всякий раз почему-то не покидало волнение, и даже наработав со временем тысячи часов погружения, я не переставал переживать внутренний трепет перед очередным спуском. Уж слишком необычен был подводный мир, всегда оставаясь неповторимым, а то, что ты в нём переживал, оказывалось ни с чем несравнимо.

Тот, кто не парил среди подводных скал, покрытых сказочной растительностью, не опускался в глубокие каньоны между ними, не заглядывал под нависающие утёсы и в мрачные гроты, не чувствовал себя при этом настоящим подводным обитателем, - не ощутил всю полноту жизни. Но погрузиться на дно и в один вдох сделать открывшийся мир своим – дано далеко не каждому. Именно родившегося под знаком воды, сразу после погружения не охватывает острое желание устремиться обратно, на поверхность, а только вглубь моря, увлекаясь настолько, что почти забываешь о необходимости скорого возвращения на землю. Родиться в согласии с водной стихией – значит выбрать её для себя как самую дорогую и удобную, способную открыть то, что никогда не подарит земля.

И всё-таки, рано или поздно, чувство одиночества под водой начинает постепенно угнетать вас, и как не прекрасен окружающий мир, приходится подниматься на поверхность. Радость возвращения тоже ни с чем несравнима, поскольку оказавшись в привычном, дорогом для вас мире, вы ещё переживаете то, что только что случилось с вами под водой и радуетесь этой замечательной возможности жить на прекрасной земле и оставлять её иногда ради необыкновенного подводного царства.

Не сразу отходишь от всего того, что в этом царстве увидел, когда забираешься на бот или выходишь на песок, к прибрежным скалам. Хочется посидеть какое-то время одному, отрешённо наблюдая за всем, что происходит вокруг, но внутренне при этом оставаясь ещё там, под водой, в плену поразительных красок, звуков и ощущений.

С удовольствием вспоминаешь проплывающих мимо рыб, будто не замечающих тебя, отчего начинаешь более ответственно вглядываться в себя: кто ты и зачем здесь находишься? Постоянно наблюдать за миром подводных обитателей с точки зрения человеческих возможностей невозможно, и не вооружись ты определёнными техническими средствами – гибель твоя была бы неизбежна… Но чужой для подводного мира, ты всё же не чувствуешь страха и, наверное, на короткое время превращаешься в какое-то подводное существо, пытаясь максимально слиться с окружающей жизнью. Только так ли уж ты далёк от воды, большей частью составляющей твой организм и причащающий тебя к одной из четырёх загадочных и мощных стихий?!

Мысль о том, что плавно продвигаясь в толще синей воды над белым песчаным дном ты вполне естественно начинаешь ощущать себя морским животным, - не покидает тебя. Пол какой-то причине ты просто долгое время отсутствовал в родной стихии, но вот вернулся и всё вспомнил: нигде на земле не встречал ты такого покоя и тишины. Может быть именно здесь до тебя даже никого не бывало, но при этом ты не чувствуешь себя в одиночестве. При полной тишине всё вокруг дышит чьим-то незримым присутствием, скрытой жизнью, которая не сразу становится заметной, и ты понимаешь, что больше тебе не обойтись без этого подводного пространства, и тебя будет неизменно тянуть в морскую глубину.

Джеймс Олдридж в своей книге «Подводная охота» очень точно подметил, что когда подводный пловец всматривается в глубину – значит, он смотрит скорее в неволю, нежели на свободу, и это совсем не то, что смотреть в воздушное пространство или в небо. Следует только уточнить: в неволю эту он всматривается, устремляясь в неё по собственному желанию, и это – удивительное состояние, которое возможно переживать лишь под водой.

Когда вы попадаете под воду, глубина и плотность окружающей вас среды мгновенно создаёт впечатление свободы, несравнимое даже с полётом в вышине, и тем не менее – вы невольны, как на суше, но необыкновенно желаете этой обволакивающей вас, таинственной несвободы. Попав в неё, у вас будто вырастают крылья, которые невозможны на земле, стихия вроде подчинена вам и ничто не может в ней помешать этому парению, а между тем околдованность полётом – губительна, если полностью отдаться этому ощущению, и следует ясно отдавать себе отчёт в том, что углубляясь в подводную темноту – вы закабаляете себя всё больше и больше, рискуя однажды потерять верное восприятие действительности. Ощущая себя под водой созданием с невидимыми крыльями, хорошо научиться не терять головы, постоянно чувствуя своё тело и душу.

Придав себе, в начале погружения, сильное ускорение ногами, в последующем вы почти освобождаете своё тело от этой функции, лишь чуть подрабатывая ластами и, вновь на какое-то время отрешённо замирая, наслаждаетесь переживанием ненавязчивой сопричастности со всем окружающим. Избавление тела от надоевшей обременённости находиться постоянно в вертикальном положении – поразительно, и вы должны с благодарностью впитывать эту дарованную вам богом радость, не сожалея, что рано или поздно придётся возвратиться на землю. Поднявшись на поверхность после двух-трёхчасового пребывания под водой, - лучше будет не сожалеть о том, что вам пришлось оставить удивительный подводный мир, а радоваться возвращению на прекрасную сушу, находящуюся по соседству с не менее прекрасной водой. Прелесть от этой неразделимости двух стихий – одно из самых захватывающих в жизни наслаждений.

Только пузырьки воздуха соединяют вас с землёй, когда вы находитесь в водном мире. Ниточка их, будто пуповина, неразрывно тянется из таинственной глубины к поверхности, и словно поддерживает тебя в твоей радостной невесомости. Без этого ускользающего воздуха тебе не увидеть подводных красот, и следует терпеливо его экономить, несмотря на охватывающую восторженность чувств. Радость от первого глубокого вдоха наверху, после всплытия из глубины, станет во сто крат дороже, если к воздуху, поступаемому в ваши лёгкие из баллонов акваланга, вы относились бережно. Вокруг необъятное царство притягивающей тайны, куда хочется безоглядно броситься и окунуться, а нужно неспешно и размеренно вдыхать и выдыхать, вдыхать и выдыхать, и не терять над собой контроля.

Размеренность подводного дыхания, в особенности – при добыче морепродуктов, когда воздух следовало просто беречь, удивительным образом приучила меня к обыкновенному терпению. Ведь чем меньше сжатого воздуха, находящегося в баллонах, ты потреблял, тем больше мог собрать ежа или трепанга: именно это обстоятельство вынуждало дышать размеренно. Мало того, что размеренное дыхание закалило мою сердечно-сосудистую систему, так оно ещё незаметно поставило вдумчивое отношение к жизни, основу верного осознания и своего существования, и окружающего мира.

Сжатый воздух, которым дышат аквалангисты, содержит в два раза больше кислорода, и эта особенность дарит более приподнятое, лёгкое восприятие действительности, если, конечно, твоё пребывание под водой не сопряжено с выполнением каких-либо серьёзных работ. Но нередко за удивительное нахождение под водой и проникновение в её глубины приходится платить собственным здоровьем, о разного же рода неудобствах не стоит и говорить. Ну, если только упомянуть необходимость справлять естественную потребность, что под водой сопряжено с массой хлопот. Хорошо, если облечены в мокрый неопреновый костюм, можно помочиться прямо в него – морская вода всё промоет, но вот с костюмом сухого типа случается морока: всякий раз приходится подниматься на поверхность, чего обычно не позволяет работа, и остаётся только терпеть.

Часто под водой, это касалось напряжённых дней, когда мы работали на добыче морепродуктов и «съедали» за день по 3-4 акваланга, действительно возникала острая проблема с необходимостью подниматься на поверхность, чтобы справить естественную нужду. Организм, страдая от переохлаждения и серьёзного напряжения требовал этого значительно больше, чем на поверхности, но поскольку приостановить добычу, по многим причинам, было невозможно – мы приспособились мочиться прямо в гидрокостюмы. Неопреновые костюмы были мокрого типа и свободно позволяли это, поскольку одевались на голое тело. Скоро морская вода, циркулируя между костюмом и телом, вымывала остатки мочи, к тому же, моча на какое-то время производила обогревающий эффект. Вечером, после завершения погружений, костюм тщательно прополаскивался, просушивался и никаких следов не оставалось.

После длительной работы в течение двух-трёх месяцев у многих ребят нередко возникали сложности с воспалением половых органов, сопровождающимся раздражением и зудом, и лучше всего в этом случае помогало … тёплое молоко высокой жирности: необходимо было только какое-то время подержать член в нём, долго потом не смывая. Образовавшаяся сыворотка стягивала кожу, очень надёжно и быстро её очищая, и сыпь постепенно исчезала. Но молоко не всегда присутствовало в походных условиях, и вот здесь на выручку опять шла … моча, которая использовалась точно так же как и молоко: нужно было только подержать в ней воспалённый орган, какое-то время опять же не промывая его. Естественное лекарство давал сам организм и оставалось лишь умело воспользоваться им, причём никто не видел в этом ничего зазорного.

Однажды судьба забросила меня на западное побережье Чукотского полуострова, в Беринговое море, где мы выполняли работу от ТИНРО, и во время одного из выходов на берег я узнал, что чукчи время от времени поят своих оленей человеческой мочой для возбуждения в них бодрости и силы. Оказывается, сия влага действует на животных подобно тому, как валерьяновые капли на кошек, олени жадны до неё и по ночам не дают людям покою, бродя вокруг их жилища в ожидании любимого питья, а когда мочу наконец-то выплёскивают из какой-нибудь юрты на снег, производят между собой драку. Каждый чукча хранит мочу в отдельной посуде, из которой постоянно поит оленей, и когда ему нужно собрать их, то он выставляет этот сосуд и призывает животных протяжным голосом, после чего животные быстро прибегают.

Неудобств при выполнении подводных работ возникает множество и некоторые из них даже способны вывести пловца из душевного равновесия. Что же вызывает под водой страх или, по крайней мере, тревогу?

В какой-то из книг я прочитал, что автора, подводника-океанографа, пугало под водой всё большое: рифовые банки, скалы, островки водорослей или затонувшие корабли… Оно неожиданно выплывало всегда откуда-то и в ограниченной видимости это вызывало неприятные ощущения. Как будто что-то неведомое наступало из неведомых глубинных недр, готовое вот-вот раздавить…

Но по собственному опыту я знал, что пугает всегда неизведанное. Как только ты преодолеваешь барьер неизвестности – страх пропадает. Может остаться волнение, рабочий зуд, но страха уже не переживаешь.

Опасность под водой может подстерегать неожиданно в самой безобидной ситуации. Внешне ваше подводное оборудование вроде бы исправно: костюм без порезов, швы хорошо проклеены, грузовой пояс отрегулирован на необходимую вам плавучесть, маска подогнана, акваланг забит сжатым воздухом под завязку и работает хорошо. Нет никаких поводов для беспокойства. Но причина неполадки акваланга может быть любая, самая незначительная, на которую сразу не обратишь внимания, пока она не даёт о себе знать.

Например, вы работаете на грунте, глубина 20-30 метров, и вдруг сильная струя воздуха выбивает у вас изо рта загубник. Хорошо, если вы привыкли держать загубник во рту плотно, а не мягко, и удар воздуха поймал вас в момент, когда в лёгких ещё осталось его достаточная порция, в этом случае есть вероятность, что сориентировавшись и не поддавшись растерянности вы всплывёте на выдохе и всё обойдётся… Но что же произошло, ведь вы тщательно проверяли аппарат перед погружением и он был в порядке?!

Лишь разобрав на поверхности лёгочный автомат, вы выясняете причину его неисправности: это вырвало в дыхательном автомате диафрагму и воздух под давлением пошёл в камеру вдоха. Поломка произошла из-за сетчатого фильтра, который стоит перед клапаном редуктора, предназначенного для понижения давления воздуха, поступающего из баллона в дыхательные пути. Край сетки фильтра немножко отошёл в теле прокладки и он утратил своё назначение. Под клапан редуктора попала окалина, клапан стал неплотно прижиматься к седлу и режим работы лёгочного автомата был нарушен: воздух под высоким давлением начал свободно проникать в камеру редуктора, отчего и вырвало диафрагму. А ведь какая мелочь, которую легко не заметить!

Несмотря на защищённость тела плотным и достаточно прочным неопреном, не исключена под водой и опасность ожогов от медуз, порой образующих в море значительные скопления. Ты продвигаешься в толще воды, увлечённо выполняя конкретную рабочую задачу, и не всегда обратишь внимание на медуз-крестовичков, незаметно облепивших тело. Эти крестовички, несмотря на свои крохотные размеры, способны доставить большие неприятности. Ожоги от их прикосновений страшно губительны, и могут даже привести к летальному исходу, если вовремя не оказать потерпевшему помощь.

Вероятны и случаи нападения зубатки… Эта метровая рыбина, с зубами, способными раздробить лодочное весло, всегда скрывается в водорослях, и первой реакцией на вмешательство в её обитель обычно оказывается молниеносный бросок к вашей руке, которую уже не спасёт неопреновая перчатка, и скорее всего вам придётся обращаться к врачу с рваной раной, как это произошло однажды со мной. Шрам на левой руке до сих пор напоминает мне о том счастливом времени, когда я ничего не боялся, и несмотря на все перипетии нелёгкой подводной работы был здоров и счастлив.

А вот такие достаточно крупные животные, как котики и нерпы вреда причинить не могут, но играя, способны укусить вас за ласту, случается даже – за лодыжку, и тем изрядно напугать, если вы ещё недостаточно опытный подводный пловец…

Если вы решили поохотиться на осьминога или тоже затеяли с ним игру, он способен прицепиться к вашей руке, незаметно обвив всё туловище, а другими щупальцами ухватиться за камни, что может вызвать, опять же – у неопытного пловца, панику. Не лучше, когда осьминог сорвёт с вас маску или даже выдернет изо рта лёгочный автомат, что он, кстати, проделывает без злого умысла, и пройдёт немало времени, пока вы разберётесь со своими страхами и научитесь понимать этих милых подводных отшельников.

Ещё велика вероятность запутаться в водорослях, когда они колышутся под воздействием подводного течения либо штормового волнения. Спешка при этом – плохой союзник, и лишь неторопливое продвижение в переплетающихся зарослях и уравновешенный внутренний настрой способны избавить от ненужных недоразумений. Морская трава может быть так коварна, что в борьбе с ней немудрено лишиться рассудка, а надо-то всего лишь замереть, успокоиться, и тогда её стебли сами ослабят свои сковывающие путы.

Нельзя забывать и о мировосприятии человека под водой, которое значительно сужено. Вернее даже о том, что происходит рядом с ним. Ведь дальность видения ограничивается здесь максимум – тридцатью, а то и несколькими метрами, и кроме того, по мере удаления от поверхности падает освещённость. Начинает проявляться такое свойство как проприорецепция, не замечаемое на земле. Под водой вы скоро теряете информацию о понятиях «низ-верх» и «слева-справа», поступающие на суше постоянно от контакта с окружающими вас предметами, и вы вынуждены сами определять для себя их, испытывая значительные неудобства от постоянной опасности потерять ориентировку.

К этому надо добавить, что под водой для ныряльщика теряет значение такой важный информационный канал, как акустика, поскольку строение органа слуха человека исключает или затрудняет определение направления на источник звука. Косатки и дельфины обладают эхолокационным аппаратом, с помощью которого они великолепно ориентируются при любой освещённости и прозрачности воды. Человеку же без применения техники под водой никак не обойтись, ну а если следует выдержать определённый курс, то он и вовсе может легко потеряться. Под водой пловца сбивают с толку разного рода звуки, отсутствие каких-либо ориентиров, и помочь ему способен только огромный опыт общения с подводным миром.

Ориентирование под водой равноценно поиску дороги слепым, у которого, к тому же, отсутствует спасительная палочка. Психологи проводили опыт на площади перед собором Св. Марка в Риме. Испытуемым завязывали глаза и направляли к фасаду собора, имеющего в длину порядка восьмидесяти метров. В лучшем случае требовалось войти в двери собора, на худой конец – хотя бы угадать сам фасад, но из ста привлечённых к эксперименту человек, большинство вообще промахнулось, не поверив в себя и, в результате, сильно отклонившись в сторону. Ориентирование под водой сродни попыткам человека, пытающегося с завязанными глазами двигаться в заданном направлении. Нужен многолетний опыт работы и уверенность в себе, чтобы выдерживать под водой верный курс.

Во-первых, вода сокращает расстояние, и то, что представляется тебе почти рядом, на самом деле – значительно удалено. Во-вторых, хорошо, если под тобой видно дно, относительно которого можно по разным предметам на нём фиксировать правильное направление, но если дна не видно и ты вынужден плыть в толще воды, задача твоя усложняется. В-третьих, различные шумы, очень ощутимо воспринимаемые под водой, тоже отвлекают тебя, способствуют твоему излишнему волнению, да и само пребывание на глубине неординарно: нужно иметь изрядное хладнокровие, чтобы не отвлекаться на несущественные детали, которые для новичка кажутся чем-то из ряда вон выходящими.

Временами после работы под водой побаливают уши и лобные пазухи: это значит, что ты недостаточно хорошо продулся, погружаясь на глубину. Бывает, поторопишься, не дождавшись улучшения самочувствия после продувки, и с лёгкими неприятными ощущениями всё же продолжаешь погружаться… То ли работа заела, то ли ты уже совершал подобное и это как-то сходило тебе с рук, отчего и появляется опасная успокоенность, будто облегчение всё равно наступит, - и ты не реагируешь должным образом на тревожные симптомы, а в результате получаешь впоследствии боль, в худшем случае – лопнувшие кровеносные сосуды или даже ушные перепонки, что грозит воспалением… Тогда ты отлучаешься на время от спусков, но вот восстанавливаешь себя опять с помощью моря: чудодейственны ингаляции подогретой морской водой!

При каждом погружении следует учитывать, что наши уши и лобные пазухи представляют собой полости с жёсткими костными стенками, отчего они не могут сохранить равновесие с внешним давлением и сильно мешали бы ныряльщику, если бы не были связаны с дыхательными путями при помощи каналов – так называемых евстахиевых труб. Благодаря этим каналам в полостях с жёсткими стенками необходимое противодавление создаётся воздухом, который поступает сюда из эластичных лёгких, но евстахиевы трубы поддерживают эту необходимую связь с некоторыми перерывами, что можно облегчить, с силой сглатывая слюну, либо же время от времени совершая резкие выдохи носом под маску, плотно прижатую к лицу.

После такого продувания устья евстахиевых труб в ушных раковинах обычно открываются и давление выравнивается. Правда, не всегда это удаётся сделать сразу, иногда приходится выдувать воздух несколько раз, и если необходимого результата добиться не получается, лучше от погружения временно отказаться, подняться к поверхности и попробовать нырнуть ещё раз. В случае очередной неудачи целесообразно вообще на сегодняшний день больше не пытаться совершать подводные спуски, перенеся их на следующий день.

Когда открытие евстахиевых труб запаздывает или совсем не происходит, что случается часто при насморке, барабанные перепонки уступают давлению окружающей среды на их внешнюю поверхность и стремятся вдавиться. Это неминуемо вызывает резкую боль и является верным признаком того, что пока глубина не пускает тебя к себе и к этому нужно обязательно прислушаться. Если же, несмотря на боль, ты продолжаешь погружаться, то на глубине около 12-15 метров барабанная перепонка с шумом лопается, словно при взрыве, причиняя при этом острую боль.

Правда, барабанные перепонки потом очень хорошо срастаются, так что несчастный случай такого рода не особенно серьёзен. Боли, предшествующие разрыву, опасны тем, что нарушают равновесие очень нежного механизма среднего уха, к которому приливает кровь. В результате получается длительное повреждение, по крайней мере у водолазов, которые не обращают внимания на полученное предупреждение и не всплывают. Острота слуха при этом может быть серьёзно нарушена, отчего некоторые старые водолазы нередко становятся глухими.

Лобные пазухи обычно менее болезненны, так как у здоровых людей сообщение между ними и дыхательными путями значительно лучше. Впрочем, лица, страдающие синуситом или подверженные простуде, чаще всего не могут нырять на глубину более трёх метров, так как у них начинаются боли, особенно острые уже с глубины двух метров. У любого подводника, в течение многих лет погружающегося на глубину, хотя бы с полдюжины раз происходят несчастные случаи с лобными пазухами, которые не очень серьёзны и наблюдаются значительно реже, чем с ушами. При этом статистика показывает, что после таких повреждений 9 человек из 10 могут вновь погружаться в воду. Следует лишь не поддаваться беспечности, не забывая, что мелочей в подводном деле не существует.

На большой глубине потребляемость воздуха повышается во много раз по сравнению с объёмом воздуха, поглощаемым пловцом в поверхностных слоях, и это, конечно, тоже следует учитывать. Ведь на определённой глубине наступает глубинное опьянение, или как его ещё называют подводники – «эйфория», когда пловца охватывает неописуемый восторг от всего происходящего и он способен забыться, потеряв над собой контроль. Воссоздать ощущения человека, находящегося в подобном необычном для него волшебном состоянии сложно, нужно побывать в нём самому, сумев взять себя в руки и вернуться к здоровому восприятию действительности, что удаётся далеко не каждому. Радоваться необыкновенным переживаниям, приходящим к тебе на глубине, и в тоже время не терять при этом головы – великое умение, приходящее заслуженно.

Но что действительно страшно под водой, так это холод. Чтобы не замёрзнуть, тебя спасает толстый неопрен, либо сухой костюм, в котором можно опускаться и под лёд, что же касается оборудования, тем более – старых «АВМ-ов» и «Украины», с которыми нам приходилось работать, то от низкой температуры воды всегда существовала опасность замерзания лепестковых клапанов в лёгочном автомате, что влекло за собой приостановку поступления сжатого воздуха из баллонов акваланга, и если пловец находился на значительной глубине, происходящее было чревато его гибелью. Трудно предугадать, как поведёт себя подводное оборудование, которое раньше в подобных ситуациях никогда не подводило, но в один прекрасный момент всё же даёт сбой… Любой человек не всегда окажется к этому готов.

Холод… Воздействие его на ныряльщика может оказаться губительным. Даже если вы облачены в тёплый неопреновый костюм и вас спасает от внешнего неблагоприятного воздействия погоды напряжённая подводная работа, организм ваш всё же подвержен переохлаждению. Хорошо, если сразу после выхода на поверхность у вас имеется возможность перебраться на какое-то плавсредство, или, скажем, вы работаете вдалеке от судна, на боте, совершающем станционные разрезы, и ваши товарищи приготовили сухую одежду, в которую можно тотчас переодеться и попить горячего чаю. Но вот когда нет ни того ни другого – лучше всего пристать к берегу, развести два костра и обогреться между ними.

Несмотря на постоянную подачу воздуха из баллонов акваланга, от тяжёлой работы под водой запас его в лёгких быстро истощается, и как только концентрация углекислого газа в организме достигает определённой величины, ныряльщик оказывается во власти безусловного рефлекса выдоха-вдоха. Новую порцию спасительного кислорода хочется вдыхать всё чаще и чаще, и это не может, в конечном итоге, не сбивать дыхание. Борьба с рвущимся к вздоху телом, мозгом в считанные секунды вынуждает тебя сорвать маску, рвануться к поверхности, вдохнуть полной грудью желанного воздуха, и перебороть себя в эти минуты невероятно сложно. Вырваться на поверхность, всё бросить, каким бы ответственным не являлось задание, - эта единственная мысль неотступно пронизывает всё твоё существо. Избавить человека от этого рефлекса может только увлечённость работой или какое-нибудь неожиданное событие, полностью овладевающее его вниманием; только в этих условиях человек не ощущает аноксии – недостатка кислорода в тканях тела и не чувствует непреодолимого желания повторить вдох.

Но обычно воспалённый мозг терзает лишь одно устремление – спастись, отказаться от борьбы, поскорее избавиться от своего подводного одиночества. В душе царит невообразимый сумбур. И вот здесь необходимо взять себя в руки, на пике отчаяния не отдаться страху, а обуздать его и нормализовать дыхание. Как это тяжело – способен осознать только оказавшийся в подобном положении, но именно так возможно сохранить контроль над собой и выжить.

Победить слепой панический порыв, подавить приступ ужаса, не поддавшись его парализующему действию,- значит овладеть ситуацией. Если тебе удалось преодолеть себя хотя бы раз, в следующей переделке ты несомненно окажешься сильнее. Так, постепенно, приходит недостающий опыт и слагается характер, без которого невозможно занятие подводным делом. Либо ты растёшь и укрепляешь знания, либо терпишь поражение, нередко – ценою в жизнь. Иного в общении с морем, тем более – при работе под водой, не дано!

«Кессонка», то есть – кессонная болезнь… Пожалуй, это – основная опасность и болезнь ныряльщиков, и связана она с тем, что человек, находящийся под давлением, вдыхает азот, который не выделяется целиком обратно при выдохе, а растворяется в крови и тканях. Когда ныряльщик переходит в область пониженного давления, то есть – начинает подниматься на поверхность, растворимость азота понижается и он собирается в пузырьки. Если вы слишком быстро осуществляете подъём, пузырьки азота не успевают раствориться и закупоривают кровеносные сосуды, что может вызвать паралич конечностей или даже смерть. В лучшем случае человек отделывается ломотой в суставах.

В отличие от аквалангистов, киты, скажем, не только могут стремительно погружаться на глубину порядка километра, где перепад давления составляет около 100 атмосфер, но и безостановочно подниматься на поверхность. Китам позволяет это делать то, что они совершают вдох при атмосферном давлении, поэтому в их крови и тканях растворяется лишь незначительное количество азота. Аквалангисты же дышат газовой смесью, находящейся под давлением, соответствующим глубине погружения, и вынуждены всплывать постепенно, с небольшими задержками, чтобы пузырьки азота успевали раствориться и не закупорить кровеносные сосуды.

Многие считают, что ныряльщику, уходящему под воду без акваланга или мягкого скафандра со шлемом, кессонная болезнь не грозит. Он мало времени проводит на дне, сжатого воздуха, как и киты, не вдыхает и остатки воздуха в его лёгких выжимаются в бронхи, откуда газ в кровь не поступает. Всё это верно, если говорить об однократном погружении, но, когда ныряльщик уходит под воду несколько раз подряд, в его крови постепенно накапливается избыточное количество азота. И в конце серии погружений, ныряльщик должен ощутить хоть какие-то признаки кессонной болезни. Есть только один путь для того, чтобы избежать накопления избыточного количества азота в крови: надо нырять с большими интервалами, в течение которых полностью восстанавливается нормальная концентрация азота в организме.

Коварное действие сжатого азота, как уже говорилось выше, именуется в среде подводников ещё азотным отравлением или опьянением. С водолазами на глубине начинает твориться что-то невообразимое: совершенно забывая о работе, они вдруг принимаются играть с подводными обитателями. Некоторые водолазы ощущают непреодолимое желание вынуть изо рта лёгочник, избавиться от «обременительного» акваланга, а кое-кто даже перерезали собственной рукой шланги, подающие воздух в шлем. Жак-Ив Кусто назвал это явление «зовом бездны…»

Азотное отравление подстерегает аквалангиста или водолаза в скафандре со шлемом, если он дышит атмосферным воздухом на глубине свыше 30 метров. Восприимчивость к отравлению носит индивидуальный характер, так что некоторые водолазы спокойно работают на глубине 60 метров, а кое-кто не слышит «зова бездны» даже на глубине 90 метров. Избавить человека от опасностей азотного отравления может только переход на дыхательные смеси, не содержащие азота, например – гелиево-кислородные. Сейчас принято считать, что сжатый азот, растворяясь в крови, действует подобно алкоголю или слабым анестезирующим и наркотическим средствам. Чем выше давление, тем сильнее проявляется это действие, всё более напоминая действие «веселящего газа» - закиси азота.

Простым ныряльщикам, не имеющим ни аквалангов, ни мягких скафандров со шлемами, азотное отравление, видимо, не грозит. На большие глубины, туда, где существует опасность такого отравления, они попадают очень редко, бывают там недолго, кроме того, запас воздуха у них в крови и лёгких очень ограничен. Но не исключено, что, сумей кто-то из них задержать дыхание на несколько минут и погрузиться на глубину свыше 60 метров, как это делают морские млекопитающие, такой смельчак рисковал бы услышать «зов бездны».

Ещё одна особенность нахождения под водой – неестественно большие размеры того, что тебя там окружает. Аквалангистам, пользующимся маской с плоским стеклом, подводные объекты кажутся увеличенными примерно на 30 %. Это вызвано различием коэффициентов преломления света в воде и в воздухе, заключённом в маске. Впрочем, аквалангист к этому быстро привыкает и бессознательно вводит соответствующую поправку, однако при подводной фотографии всё же возникают серьёзные трудности. Для того, чтобы устранить искажение объекта, стёкла в подводных фотобоксах делают изогнутыми. Путём подбора кривизны можно добиться того, что искажения будут минимальными.

А вот если обитателей морских глубин касается пучок электрического света, то перед глазами водолаза оживает целый мир ярких красок, которые без этой искусственной подсветки выглядят отнюдь не такими привлекательными, чаще даже и вовсе неприметными. Свет мощной электрической лампы или прожектора мгновенно превращает монотонный синевато-зелёный пейзаж в палитру художника, содержащую самые разнообразные краски.

Невольно при этом задаёшь вопрос – к чему под водой яркая раскраска медуз, кораллов, асцидий, рыбок и прочих морских животных? При естественном свете человек её не видит. Но, может быть, её видят глаза обитателей подводного царства, устроенные иначе, чем у человека? И именно для них она предназначается?

Общепринятое мнение таково, что у рыб зрение слабое, однако они дальнозорки, и глаза их способны увеличивать контрастность плохо освещённых предметов. Впрочем, может быть, за яркой окраской морских организмов кроются более важные причины, не имеющие отношения к тому, любуется ими кто-нибудь или нет? Вероятно, красящий пигмент в коже морских животных отражает одни лучи и поглощает другие только потому, что они необходимы для жизненных процессов?

А почему организмы, скрытые от наших глаз и понимания на дне, становятся бесцветными с глубины 2000 метров? И наоборот, - некоторые виды креветок, бесцветные в верхних слоях океана, на глубине нескольких тысяч метров окрашены в красный и фиолетовый цвета? И разве помогает нам знание того, что цвет предмета определяется отражаемыми, а не поглощаемыми им лучами?!

Несомненно, что в некоторых случаях окраска носит защитный характер. Так, у большинства рыб, живущих в верхних слоях океана, спинки тёмные с синим, зелёным или серым отливом; такая окраска сливается с поверхностью моря, если смотреть сверху. Зато брюшки у них светлые, даже белые; если глядеть на такую рыбу снизу, она сливается с поверхностью моря, которая из глубины представляется светлым сверкающим потолком. Медузы, ярко окрашенные в верхних слоях океана, часто имеют однообразный коричневый цвет, если живут на глубине 300-400 метров. Глубоководные рыбы, бесцветные или окрашенные в чёрный, тёмно-фиолетовый и красный цвета, вероятно, трудно различимы в тёмных глубинах океана. Некоторые морские животные обладают способностью, подобно хамелеону на суше, менять окраску тела, приспосабливаясь к окружающей среде. Например, если палтуса или камбалу положить на шахматную доску, их спинки покрываются рисунком, сходным с шахматной доской, а у ослеплённых рыб этого не происходит. Значит, изменение окраски у них управляется нервно-гормональной системой.

Секрет окраски животных и даже человека был раскрыт совсем недавно при изучении эндокринной системы скромной серой морской креветки. Оказалось, что любая окраска наружных покровов животного – результат той или иной плотности содержащегося в них особого вещества меланина, выделяемого специальными пигментными клетками. Чем плотнее решётка из зёрен меланина, тем темнее окраска, а сам цвет, какой бы он ни был, - результат отражения света в преломленной решётке меланина.

И всё же, отчего глубоководная креветка, остающаяся невидимой под водой, у поверхности моря обретает свой истинный цвет – ярко-красный? Там, где, казалось бы, и должна оставаться незаметной? Неужели только за тем, чтобы очаровывать воображение рыбаков, наблюдающих за выборкой трала ночью, при свете прожекторов?

Так или иначе, но подводный мир таит в себе неимоверное количество необъяснимого. Он – кладезь совершенно особого знания, возможно, способного когда-нибудь объяснить нам загадку собственного прошлого.

В связи с погружением под воду существует множество самых необычных секретов, включающее и нахождение в водной среде, и подготовку к спускам. Например, общение под водой подразумевает хорошо отработанную систему знаков, передаваемую аквалангистами с помощью рук: если показать двумя пальцами себе на глаза – значит, смотрите на меня, а покачивание ладонью – проблема. Но вот если вы погружаетесь в водолазном скафандре, то переговорить со своим товарищем можно только прижимаясь друг к другу … котелками шлемов. Лишь тогда, к вашему немалому удивлению, все подводные шумы, включая стравливаемый воздух, куда-то отходят и будто в собственном шлеме слышится гулко-дребезжащий голос приятеля. На мгновение вы даже потеряете ощущение действительности, поскольку отчётливо покажется, что вас ничто не разделяет, а водная среда – ваша родная стихия.

Что-то подобное происходит и перед погружением под воду. Есть магическое средство, не дающее запотевать стеклу в подводной маске. Оно было открыто одним из пионеров подводного спорта, Тайе, который поделился своим секретом с Кусто и Дюма: перед тем как надеть маску, надо окунуть её в воду, затем вылить из неё воду, плюнуть на внутреннюю сторону стекла и размазать слюну пальцем. После этого остаётся сполоснуть маску в воде ещё раз, и стекло будет сохранять полную прозрачность. Неоднократное количество раз проделывал я эту процедуру во время подводных спусков, и она не только не срабатывала, но ещё и успокаивала, действительно являя собой какое-то магическое действо: забыл его совершить – может случиться какой-нибудь казус, исполнил – всё лучшим образом устроится.

Тем, кто работал под водой, хорошо известно, что и время здесь течёт по своим законам. Иногда кажется, что проплавал всего несколько минут, а выйдя на поверхность, к удивлению своему обнаруживаешь – прошло около часа. Случается и наоборот: минуты ползут удивительно медленно, и ты успеваешь много увидеть и сделать. Начинаешь даже беспокоиться – отчего воздух не перестаёт поступать так легко, как будто ты ещё не работал и только что спустился под воду, то и дело поглядываешь на монометр, поднявшись же на поверхность, убеждаешься – отсутствовал ты всего лишь пятнадцать-двадцать минут. Про себя отчего-то радуешься этому необычному времяистечению и уже с нетерпением ждёшь следующего погружения, сознательно желая ещё раз забыться в удивительном подводном мире.

Вот и разные вещи под водой ведут себя по-разному. Среди водолазов хорошо известна история гибели на Чёрном море судна «Днепр», разорванного набухшим горохом… Вроде бы, обычное зерно, пустяк, а какую силу в себе имеет в соединении с водой!

Водолазы знают, что лучше всего сохраняются под водой металлы и мука. Мука не превращается в тесто, как можно было бы думать, а покрывается тонкой коркой и может пролежать в воде десятки лет. На одном судне в северной экспедиции пекли хлеб из муки, пролежавшей в затопленных трюмах ледокола около трёх лет.

Такая же корка, как на муке, образуется на тёртых в порошок красках. Они не растворяются и не окрашивают морскую воду во все цвета радуги, а лежат в трюме совершенно сухими много лет.

Железо покрывается тонкой ржавчиной – не больше миллиметра. Её очень легко отбить и счистить. Громадные судовые машины, например, ничуть не разрушаются за десятилетия. После подъёма их просушивают, смазывают, и они ещё долгое время служат людям.

Стекло, фарфор, дуб, красное дерево – всё это тоже сохраняется прекрасно. Только чугун как бы раскисает от воды: первые несколько часов после подъёма он очень мягок, не твёрже свинца, но потом снова твердеет. Да ещё цинк в морской воде превращается в порошок…

Бывает, с самого утра, с первого за день погружения, почему-то всё идёт наперекосяк: уши не продуваются, что-либо не ладится со снаряжением, холодный колючий ветер настырно гонит серую неприютную волну, что было сил колотит ей о пластиковый борт бота, не переставая раскачивать его и тем мешая подготовке к погружению, на душу ложится какая-то неизъяснимая, подобно этой непроглядной серой пелене над морем, хмарь… Всё, за что не возьмёшься, - валится из рук, создаёт лишнее раздражение и проблемы. Неоднократно приходит в голову мысль, что в пору бы бросить сегодня работу, а то ещё вдруг толкнётся в сердце ледяное дыхание неуверенности и страха… Как тут быть?

Но через минуту этот же страх диктует не сдаваться ни в коем случае, взять себя в руки, успокоиться… И вот, ты присаживаешься на комингс, щуришься от взлетающих над бортом солёных брызг, пытаешься урезонить разбушевавшееся в груди сердце. Не сразу, но постепенно это удаётся, и тогда уже серые волны начинают восприниматься не такими дикими, а в волнении моря ты замечаешь некую его игру, пытающегося тебя не на шутку раззадорить, забыть себя и может быть обрести в душе какое-то важное знание. И в этот миг в низком небе послышится вдруг проникновенный крик чайки, который покажется тебе жизнеутверждающим.

Взглянув на небо, ты поначалу даже не поверишь глазам: там, сквозь кромешное ненастье, неожиданно проглянет узкая полоска света, а затем, мутноватым пятнышком, засветится еле пробивающееся солнце… Впрочем, оно тотчас погаснет, но настроение уже несомненно улучшится. Что-то перевернётся в твоей душе и утвердится в уже непоколебимой уверенности: всё будет хорошо, нужно идти на погружение.

Конечно, не тебе одному решать – погружаться сегодня или перенести спуски на другой день, когда погода, может быть, успокоится, и всё же, в первую очередь, учитывается внутреннее состояние и мнение именно погружающегося под воду, того, кто уже облечён в водолазный костюм и кто достаточно ясно представляет для себя подводную обстановку, непосредственно столкнувшись с ней, чувствуя её по-другому, в отличие от своих товарищей, находящихся хоть и рядом, но не в воде, которая дарит свои знаки… Тот, кто готов их воспринимать, обращают к морю всю свою душу…

Я не сразу понял, что самое обременительное при подводных погружениях, как ни странно, не работа под водой, а подготовка к ней. Когда же опускаешься под воду после длительного переодевания, иногда просто изматывающего своей тщательной монотонностью, какой-то отрешённой сосредоточенностью, то молниеносно наступает умиротворение. Прохладная вода приятно остужает твоё разгорячённое настроение, тело словно лишается тяжёлых, сдавливающих оков, а рой устремляющихся к поверхности пузырьков – успокаивает и настраивает на неспешное восприятие всего окружающего. Напряжение, которое, казалось, продлится и под водой, наконец-то спадает, и ты забываешь обо всех треволнениях, что совсем недавно досаждали наверху. Нахождение под водой переносит тебя в иной мир восприятий и дарит то, чего бы ты никогда не ощутил при достаточно тягостном порой земном притяжении: переживание полёта!

Ну, а вечные ссадины, сопутствующие нелёгкой подводной работе, если честно, вообще не воспринимаются серьёзно, ибо знаешь: любые мелкие травмы заживают в море мгновенно. Поцарапаешь ли ты руку о створки раковины и острые каменные полипы, уколешься о иголки бычка или длинноиглого ежа нудуса, - всё залечивает благодатное морское пространство, призванное, наверное, именно к этому. Но если ты после полученного повреждения долгое время находишься на поверхности, не погружаясь, то ранки, по причине большой влажности воздуха, затягиваются крайне медленно, вызывая длительные болевые ощущения. К тому же, после месяца подводных работ от перенасыщения суставов азотом начинает, как правило, ломать суставы рук, особенно – от локтя до кончиков пальцев, кожа на ладонях постепенно шелушится, облупляется и сходит целыми струпьями. И всё же ты переживаешь огромную радость от того, что связан с морем, эту неразрывную связь ты ощущаешь в себе постоянно, а на все те неудобства, что несёт общение с ним, просто не обращаешь внимания: море – твоя судьба.

Кусто писал, что главное богатство океана – не подводные сокровища, а то вдохновение, которое можно черпать из него бесконечно. Что черпал из него в первую очередь я?

Наверное, то удивительное ощущение полёта, которое позволяло довольно легко передвигаться над подводными богатствами, разглядывать их и будто участвовать во всём происходящем. Мы, люди, рождённые Великой Вселенной, в силу её могущественности стремимся хоть как-то обрести эту силу на Земле. Нас необыкновенно привлекает свобода бесконечных пространств, и море – одно из них.

Мы любим воду за возможность парить в ней мысленно и физически, переживая этот безграничный простор. Приятно сознавать, что ты можешь, как рыба, скользить в водной толще, принимая любое положение без особых усилий. Руки твои становятся плавниками, и то удивительное ощущение, что ты в море, - овевает тебя своей бескрайней силой и мощью.

Давнишняя мечта человечества – заглянуть в морские глубины, существовала ещё в древности. Сохранился, например, барельеф, высеченный на камне за 1000 лет до нашей эры. Он изображает ассирийского воина, лежащего под водой и дышащего воздухом из кожаного бурдюка.

Кстати, первыми водолазами считались уже первобытные люди – ихтиофаги/рыбоеды/, употреблявшие рыбу как основной продукт питания. Они жили в Аравии, на берегу Персидского залива, и по свидетельству Плиния плавали с такой же стремительностью и ловкостью, как морские животные и рыбы. Ихтиофаги были не только пловцы – они почти жили в воде и в совершенстве владели искусством ныряния и плавания под водой. Им это нужно было для ловли рыбы.

В древности подводному миру ещё не уделялось достойного внимания и потому в качестве водолазов использовались чаще всего рабы, но тем не менее одна из старинных легенд приписывает подвиг подводного погружения даже великому полководцу Александру Македонскому. Эта легенда повествует о том, как Александр Македонский будто бы спустился на дно морское в огромном хрустальном сосуде, в котором был устроен трап, позволяющий собирать жемчуг и другие драгоценности со дна моря. Сосуд якобы спускался на длинной цепи и был охвачен прочным железным каркасом, предохранявшим хрустальные стенки сосуда. В легенде говорится, что Александр три раза спускался на морское дно, причём дважды спуску мешало какое-то огромное морское чудовище, едва не разбившее хрустальные стенки сосуда. Лишь в третий раз Александру удалось благополучно достичь морского дна и вдоволь налюбоваться жизнью подводного мира.

Мало того, Александр Македонский создал отряды воинов-водолазов. Это были самые настоящие пловцы, обученные для сражений по принципу современных бойцов морских коммандос: выносливые, сильные, они использовали для дыхания наполненный воздухом бурдюк или трубку, очень похожую на современную дыхательную.

Сведения о простейших водолазных приспособлениях встречаются во многих литературных памятниках Древнего мира: в «Илиаде» Гомера, у Фукидида, Аристотеля, Плутарха и в работах других историков, учёных и литераторов древности. Упоминаемые приспособления были самыми примитивными. Например, Аристотель рассказывает о сосуде, который опускали отверстием вниз, и поэтому он наполнялся не водой, а воздухом; таким образом, якобы, водолаз-ныряльщик мог дышать под водой.

Древнеримский военный писатель Вегеций в книге «О правилах военных» описывает водолазные приспособления для воинов, изготовленные из кожи и напоминающие водолазные маски. В прорези для глаз вставлялся какой-то прозрачный материал. Дыхание производилось через кожаную трубу, а чтобы верхний конец её не тонул, его привязывали к наполненному воздухом кожаному мешку. Глубина погружения в подобном аппарате не превышала 1 метр.

А вот греческий писатель Дикеарх даёт описание города в 3 веке до н. э., в котором главным занятием жителей была рыбная ловля, и водолазное дело являлось их стихией: «Городок не велик, он расположен на самом берегу Евбейского моря. Почти все жители добывают себе пропитание рыбной ловлей, добычей пурпурных ракушек и губок. Они проводят всю жизнь на берегу, среди водорослей. У них всех худощавые фигуры, а от постоянной работы в морской воде почти совсем изъедены ладони рук и ступни ног…»

В летописях можно найти упоминания о том, что и древние славяне погружались в воду, дыша через тростниковые трубки. В 16 веке запорожские казаки скрытно подбирались к врагу в опрокинутых челнах, используя, в сущности, принцип устройства водолазного колокола.

Создание первого известного нам водолазного колокола следует отнести именно к 16 веку. По описаниям, это был очень большой горшок, внутри которого были настланы доски. Горшок был снабжён свинцовыми грузилами. Первый спуск под воду происходил в 1538 году, в городе Толедо на реке Тахо. Внутри горшка сидели два человека с зажжённой свечёй. О глубине погружения сведений не имеется; очевидно, она не могла быть большой.

В 1660 году водолазный колокол построил немецкий физик Штурм. Этот колокол имел высоту около 4 метров. Свежий воздух добавлялся из бутылок, которые брали с собой и по мере надобности разбивали.

В 1682 году итальянец Борелли подал замечательную идею: удалять из подводного аппарата выдыхаемый воздух, подавая вместо него свежий. И хотя аппарат Борелли не был построен, его идея была положена в основу конструкции водолазных скафандров.

В 1717 году английский астроном Галлей построил более совершенный водолазный колокол, имевший отверстие для удаления выдыхаемого воздуха. Несмотря на то, что колокол был деревянный, он опускался на глубину до 20 метров.

В 17 веке водолазные колоколы были известны и в России. В книге Волкова под названием «Книга о способах, творящих водохождение рек свободное, напечатанная в царствующем великом граде Москве лета 1708 в иулии месяце» рассказывается о способах погружения в колоколе с целью подъёма затонувших ценностей.

Первое автономное водолазное снаряжение было предложено в России в 1719 году. Его изобретатель – крестьянин подмосковного села Покровское Ефим Никонов, предложил проект первой подводной лодки, названной им «потаённым судном». По замыслу изобретателя «потаённое судно» должно было скрытно доставлять водолаза к вражескому кораблю; затем водолаз выходил из «потаённого судна» и подрывал корабль неприятеля. Проект понравился Петру 1, и по его приказу судно было построено. Его постигла та же судьба, что и многие изобретения того времени: при испытании судно было повреждено, а после смерти Петра 1 казна отказала Никонову в средствах, необходимых для ремонта и усовершенствования судна.

Водолазный аппарат Клингерта, изобретённый в 1798 году, имел уже многие качества, свойственные нашим современным скафандрам. К нему подводились две гибкие трубки для подачи свежего и отвода выдыхаемого воздуха. Аппарат давал возможность водолазу передвигаться по грунту и даже нагибаться. Для того, чтобы исключить обжатие, верхняя часть туловища водолаза была закрыта панцирем, который прикреплялся к надетой под ним кожаной куртке с рукавами. Глубина погружения водолаза не превышала 23 метра. Впоследствии, чтобы увеличить глубину погружения, изобретатель соорудил «машину» - снабдил водолаза большим резервуаром воздуха. Воздух, сжимаясь в резервуаре с помощью поршня, на который давила вода, поступал по трубке к водолазу.

В 1829 году русский изобретатель Гаузен предложил водолазный аппарат, состоящий из медного шлема, удерживаемого на плечах водолаза металлической шиной. На водолаза надевалась рубаха из непромокаемой ткани. Скафандр был вентилируемым – воздух для дыхания подавался через гибкий шланг ручным насосом; избыток воздуха выходил из-под шлема. Отсутствие невозвратных воздушных клапанов и герметического соединения шлема с рубахой делало погружение в аппарате небезопасным, но после усовершенствования этот аппарат применялся в русском флоте вплоть до 70-х годов.

В 1830 году англичанин Август Зибе предложил водолазный аппарат, похожий на аппарат Гаузена, - снизу шлем аппарата был открыт. В 1837 году Зибе существенно изменил конструкцию аппарата, сделав соединение шлема с рубахой герметическим. Теперь аппарат превратился в мягкий скафандр, нашедший применение на всех флотах мира и прозванный среди водолазов «трёхболтовкой»…

Трёхболтовка… Она, конечно, достойна того, чтобы посвятить ей целый рассказ. Внешне трёхболтовка не очень элегантна, но при тяжёлых водолазных работах незаменима. Это очень умело отцентрованное снаряжение для человека, уходящего надолго под воду. Трёхболтовка проста и удобна.

Впервые подводный мир открылся для меня благодаря сухому костюму «Садко», в котором я совершал свои первые погружения у юго-западного побережья Сахалина, но трёхболтовка помогла овладеть какой-то незаменимой ничем уверенностью, которая приходит только когда ты погружался в настоящем водолазном обмундировании, смотрел на подводных обитателей через стеклянные иллюминаторы шлема, ощущал на себе, как сдавливает водолазную рубаху подводное давление и чуть ли не летал над грунтом, отталкиваясь от него тяжёлыми свинцовыми галошами. А разве понял бы ты всю тягость подводного труда, если хотя бы раз тебе не водрузили на грудь огромную свинцовую бляху и оказавшись под водой, ты бы не забылся от переполняющих тебя впечатлений и не закувыркался, второпях нажимая головой на травящий клапан в шлеме и удаляя тем самым из костюма лишний воздух? И ещё не прочувствовал бы на себе, как со свистящим шёпотком поступает в водолазную рубаху с поверхности сжатый воздух и постепенно даже умиротворяет?!

В водолазной школе, спускаясь под лёд на реке Воронеж и выполняя там разные технические работы, нам, молодым курсантам, привелось в полной мере ощутить на себе все тонкости этого легендарного подводного снаряжения, представляющегося уже тогда допотопным. К тому же, водолазные рубахи были, как на подбор, самого большого размера, порядком изношенные, и поначалу даже не верилось, что в них вообще возможно спуститься под воду без какого-либо ущерба для себя. Когда я был впервые облечён в это очень старое, но тем не менее настоящее водолазное оборудование, состоящее из огромной водолазной рубахи, нагрудной свинцовой бляхи и истёртых галош, а так же помятого медного шлема, мне показались нереальными малейшие передвижения в нём, даже в более разреженной среде под водой. Скорее, я ощутил себя ещё неведомым миру космонавтом, вознамерившимся осуществить нечто героическое во благо всей Вселенной. Эта неподъёмная миссия с такой тяжестью навалилась на мои незакалённые плечи, что я чуть было не рухнул тут же, на тренажёрном трапе, к которому меня заботливо подвели мои товарищи. Всё было готово к тому, чтобы покончить со всеми мучениями разом, уже более не обрекая себя на подобные испытания.

Но кое-как сойдя по гулко дребезжащим металлическим ступеням в ледяную воду, обжигающий холод которой я даже не почувствовал, поскольку помимо прорезиненной рубахи был ещё одет и в толстое шерстяное бельё, я зато сразу был охвачен, как мне показалось, тысячами невидимых железных щупалец, так цепко сдавивших моё тело, что рубаха будто намертво срослась с ним. И я вдруг перестал чувствовать её сковывающие объятия, и все накопившиеся за долгое время безжалостной эксплуатации огрехи, и неприятную неуверенность в собственных силах, и будто сбросил с души какой-то неведомый груз, уже давно не дающий мне покоя. Я был готов к полёту, и действительно полетел, как только ноги мои коснулись илистого волнистого дна. Главное было – не забывать стравливать головным клапаном накапливаемый в шлеме избыточный воздух, чтобы тебя не перевернуло вверх тормашками и не вынесло под всеобщий смех всей водолазной братии несуразно раздутым, беспомощно кувыркающимся пузырём на поверхность… Если ты не зря проводил теоретические занятия в учебных классах и был внимателен к словам дотошного инструктора, - тебя ожидала только неописуемая радость, появляющаяся неведомо откуда сразу после погружения под воду. Её можно было ощутить даже в непомерно тяжёлой наверху трёхболтовке, здесь, на глубине, превращающейся в невидимые и лёгкие крылья…

Кстати, само море помогло развитию водолазного дела в России. Всё началось 27 ноября 1854 года, во время Крымской войны, когда у берегов Крыма разразился жестокий шторм, разбивший два десятка кораблей и судов о прибрежные скалы. Среди затонувших был и «Принц». Гибель «Принца» была большой потерей: в его трюмах хранилось тёплое обмундирование, боезапас, продовольствие и многое другое для снаряжения английской армии. Позже поползли слухи, что на «Принце» находится 5 миллионов фунтов стерлингов золотыми монетами в бочонках! Они, якобы, предназначались для выплаты жалования английской армии.

Время шло, за кораблём закрепилось название «Чёрный принц», а сумма золота в рассказах возросла до нескольких десятков миллионов. Но в те времена на глубину 70-80 метров, где лежал «Принц», никто не отважился бы спуститься.

Спустя полвека «Принцем» заинтересовался русский инженер В. Я. Языков. Он долго обивал пороги царских министерств и ведомств, добиваясь разрешения на поиск «Принца», которое было получено только в 1914 году. Однако началась первая мировая война, и дело заглохло.

После революции и гражданской войны Языков снова вернулся к мысли о «Принце» и с группой инженеров пришёл в ОГПУ, где их принял Ф. Э. Дзержинский. Доводы инженеров и представленные ими документы показались Дзержинскому убедительными и в результате 17 декабря 1923 года при ОГПУ создаётся «Экспедиция подводных работ особого назначения»/ЭПРОН/ для поиска «Принца». Так и не подтвердившаяся в последствии легенда о богатствах «Принца» принесла всё же пользу: благодаря ей в России образовалась неплохо организованная и технически оснащённая водолазная служба, до этого представляющая из себя мелкие частные фирмы, полукустарно ведущие отдельные водолазные работы. Первый камень в фундамент подводного дела нашей страны был заложен, и всё это произошло благодаря морской стихии, её неудержимой, таинственной сути.

А на севере одними из первых непревзойдёнными подводниками оказались … эскимосы, которых в своих маленьких лодках из тюленьей кожи – каяках, не боялись преследовать даже кита. В коже, обтягивающей корпус каяка, делался лаз из костяного кольца, к которому крепилась водонепроницаемая куртка гребца. Нередко эскимосы были вынуждены сами опрокидывать свои крошечные судёнышки, чтобы высокие тяжёлые волны не сломали им шею. Поэтому они предпочитали на время погрузиться в воду. Для того чтобы вынырнуть на поверхность, они применяли так называемый эскимосский переворот, делая под водой гребок коротким веслом. Это было, кстати, первое, чему сын учился у своего отца в море.

У всего, что связано с морем, тем более – подводным миром, помимо присущих ему многочисленных особенностей и загадок, имеется одно, может быть даже самое важное своеобразие… Дело тут не в том, что человек, несмотря ни на что хотя бы частично освоил глубину и оказался бесстрашен при выполнении подводной работы, которая и на поверхности-то была бы нелегка. И даже не потому, что он приноровился преодолевать себя, подчиняя воле свои сомнения и страхи. Главное, чтобы при нахождении под водой душа человека была гармонично связана с окружающим её миром, чувствовала его, постигала и постоянно училась. А ещё, чтобы она не возгордилась, была осторожна в своём подводном парении и самое необходимое – оставалась бы благодарной Богу за то, что была допущена к морской стихии. Душа человека, погрузившегося на глубину, должна быть сопричастной всему, с чем она соприкасается в подводном царстве, и только тогда подводный мир обогащает её недостающими открытиями.

И тем не менее, как бы это не звучало странно, при известной во все времена пристрастности человека к миру моря, природа … не создала его для деятельности под водой. Не то, что дельфин, часто называемый чуть ли ни самым близким человеку существом, который как раз устроен так, что в воде температура его тела остаётся примерно такой же, как и у нас. Океанские течения мало что значат для дельфина: ведь он движется со скоростью 20-30 км/час. Физиологические адаптации позволяют ему нырять на большие глубины и раз за разом повторять эти погружения, едва вернувшись на поверхность. Да, морские млекопитающие дышат воздухом, но даже бутылконосый дельфин, живущий обычно на мелководье, умеет задерживать дыхание на шесть-семь минут, а некоторые киты остаются под водой по часу и больше.

Высокоразвитая эхолокация с успехом заменяет дельфину зрение в мутной воде и во мраке морских глубин. Слух у этого животного очень острый, под водой он без труда определяет направление, с которого приходит звук. Человек же, хотя и не без желания погружаясь в глубины моря, не может не испытывать огромных трудностей…

Строение человеческого тела и его мышцы предназначены не для плавания, а для ходьбы или бега. Человек может задержать дыхание всего на две-три минуты. В воде он быстро теряет тепло, потому что теплопроводность воды в 25 раз больше, чем теплопроводность воздуха. Пребывание в течение часа в воде, имеющей температуру 4 градуса Цельсия, может оказаться роковым для человека.

Человек, обладающий нормальным зрением, под водой видит лишь расплывчатые очертания. Человеческие органы слуха под водой также гораздо хуже справляются со своими функциями: в лучшем случае человек с трудом определяет направление, с которого приходит звук. К тому же, человек не способен противостоять давлению, что увеличивается с каждым десятком метров на целую атмосферу!

Конечно, в последние годы появились великолепные неопреновые костюмы, предохраняющие аквалангиста от потери тепла, гибкие ласты, увеличивающие мобильность, удобные маски, имеющие хороший обзор видения, и самые разнообразные модели аквалангов, позволяющих чувствовать себя под водой легко и комфортно, без каких-либо помех… Вооружившись всем этим вполне доступным инвентарём, человек способен успешно действовать в водной среде, выполняя порой достаточно сложные задачи, но подумайте: так ли эффективна эта его деятельность?

Никакие, самые современные ласты не позволят вам сопротивляться морскому течению, которое просто сведёт все ваши усилия к нулю, поскольку аквалангист плывёт со скоростью всего лишь 3-4 км/час. Маска даёт ему возможность видеть, но только в прозрачной воде. Задержавшись на глубине свыше 10 метров, ныряльщик с аквалангом должен возвращаться на поверхность очень медленно, с остановками, иначе он рискует заболеть кессонной болезнью. Если ныряльщик погрузился на 45 метров и хочет быстро вернуться, ему нельзя оставаться на глубине дольше 5 минут. В соответствии с декомпрессионными таблицами военно-морского флота после этого ему запрещается опускаться под воду в течение 12 часов – в противном случае он может серьёзно заболеть. Но соблюдение этих правил отнюдь не гарантирует его от опасностей. Даже на глубине 30-40 метров он подвергается угрозе азотного отравления, от которого у него может помутиться сознание и он впадает в состояние «глубинного опьянения». Хотя новейшие методы и оборудование позволяют водолазам-профессионалам работать на глубинах в несколько сот метров, холод, темнота, скованность движений и стресс давления остаются для них серьёзными препятствиями.

Работа под водой опасна, с нею связано много неразрешимых проблем, и всё-таки человек не представляет себя без моря. Заглянув однажды в подводный мир, он навсегда остаётся там душой. Ведь мир этот настолько загадочен, увлекателен и сказочно красив, что, оказавшись в нём, невольно быстро забываешь трудности и всё, что оставил на берегу. Страсть познания и какое-то подсознательное желание самоутверждения в этом таинственном мире не дают тебе покоя до тех пор, пока ты не оказываешься под водой.

А вообще-то, работа под водой – обычный труд, требующий только железной дисциплины. Примером истинной дисциплинированности и основательным подходом к работе под водой могут служить легендарные японские ама, совершающие свои погружения совсем неподалёку от нас, на юге, у берегов Японского архипелага. Принято думать, что способность к погружению на длительное время присуща им от рождения, и будто бы физически они более приспособлены к этому роду деятельности в отличие от других людей. На деле же, обыкновенные девушки из бедных крестьянских семей, живущих на берегу моря, вынуждены заниматься подобным ремеслом, как одним из немногих, дающих хоть какой-либо заработок, а раз они занимаются таким подводным трудом, значит, освоили его сложности, продолжая всё время совершенствовать.

Ама могут быть на удивление неутомимыми, в течение дня множество раз погружаясь под воду совсем на непродолжительное время. Конечно, среди них случаются и рекордсмены, но в основном – это обычные девушки, достающие со дна моря жемчужины. В этом нет ничего романтичного, если представить себе нелёгкую подводную работу. Нужно быть близким морю, самому пройти череду неоднократных подводных погружений, чтобы понять то напряжение, которое испытывает на себе ныряльщик, тем более, если это женщина, уходящая под воду без какого-либо специального снаряжения, исключая защитные очки и зажим для носа.

Я думаю, что обыкновенной японской девушке, с присущей ей основательностью и внутренней дисциплиной, было не так уж сложно обратиться к морю, соединив с ним свою душу. Однажды ей привелось заглянуть в его глубину, затаив дыхание на более продолжительное время чем обычно, и это было присуще её духовной природе, которая всегда предполагала терпение. Именно это национальное качество способствовало появлению обаятельных ныряльщиц за жемчугом…

Ещё нужно хорошо представлять себе, что погружение за дарами моря не есть какой-то необычный эпизод в жизни ныряльщика, это – сама жизнь, которая подчинена строго сложившимся обязательствам по отношению к себе, родственникам и морю. Дело в том, что молодые японские девушки своим подводным трудом отрабатывали долги родителей, отдающих их в «подводную кабалу» на десять, а то и более лет. Девушки были отлучены от родного крова на весь этот срок, ничего не получая за свою каторжную работу, и только смерть какой-нибудь из них или несчастный случай, повлёкший за собой потерю работоспособности, могли оборвать негласный уговор между хозяином и её родителями.

Не менее дисциплинированны и даже горды в своём непосредственном отношении жизни моря и себе и японские ныряльщики-мужчины: итомены. Но о них – лишь к слову, в качестве улыбки, присутствующей и у неприступной водной стихии. Итомены, помимо великолепного знания моря и тайн погружения на глубину, проявляют своё достоинство и непреклонность ещё в настоящем женоненавистничестве, не допуская присутствия женщины на борту, кто бы она ни была. По их утверждению, женщина создаёт проблемы уже одним своим существованием, и даже дома итомены являются полновластными хозяевами. Женщин они презирают до такой степени, что продают добытые дары моря собственным жёнам!

Туземные ныряльщики Полинезии, к примеру, тоже погружались под воду без всяких приспособлений, только в маленьких узких очках, сделанных из дерева, так как стекло ещё не было известно в древние времена. Линзы очков представляли собой чешуйки черепах, искусно утончённых вручную до состояния почти полной прозрачности. Подобные очки найдены не только на островах Тихого океана, но и на побережье Красного моря, даже – в Персии.

В этих очках ныряльщики спускались на глубину до сорока-сорока пяти метров, находясь под водой две-три минуты, при этом успевая найти и бросить в корзину дюжину раковин или губок. В самый разгар подводного сезона такие туземные «рекордсмены» ныряют более сотни раз в день, и так по пять дней в неделю. Для того, чтобы поддерживать соответствующую форму, перед каждым погружением ныряльщики совершают гипервентиляцию лёгких.

Ныряльщик выполняет её в течение 5-10 минут, которые предшествуют первому погружению, следуя очень характерной технике: длинный вдох, 2-3 секунды задержки дыхания и глубокий выдох, сопровождающийся долгим свистом сквозь губы, сложенными буквой «О». Благодаря такой гипервентиляции наибольшее количество альвеол, находящихся в дыхательных путях, максимально расширяются, наполняются кислородом, а почти половина углекислого газа из них уходит. Может быть именно от туземных полинезийских ныряльщиков, с древнейших времён опускающихся под воду, этот способ дыхания постепенно дошёл до мастеров йоги и монахов Тибета, в созданной ими гимнастике «Пять тибетских жемчужин», в которой после завершения упражнений губы при выдохе также должны принимать форму буквы «О».

Неутомимость полинезийских ныряльщиков и их организованность, несмотря на то, что они ещё не обладали глубокими секретами работы под водой наравне с теми же ама и итоменами, не вызывает сомнений. Ведь им приходилось начинать с нуля, когда до них никто подобных погружений на значительную глубину не делал, причём, с такой интенсивностью и без каких-либо вспомогательных средств. И вырабатывали эти первые подводные пловцы достаточно совершенную для себя систему дыхания сами, с помощью которой возможно было добывать недостижимые ранее морские дары. Для этого требовалось обладать, в первую очередь, решительностью, непреодолимым желанием заглянуть в неизведанное, что недопустимо без серьёзного отношения к пребыванию под водой.

Полинезийские ныряльщики были одними из первых, кто решился совершить шаги к материнскому лону, обратно в океан, не в силах изменить своей древней привычке погружаться под воду и находиться там как можно дольше. Именно этот неугасимый и могучий инстинкт неумолимо влечёт нас всех к морю, рождая в сердце любовь, и мы не можем противиться ему, казалось бы, совершенно противоестественно своей природе задерживая дыхание. И нас даже не страшит возможность задохнуться, как будто мы знаем наверное: что-то произойдёт с нашими лёгкими и они задышат под водой.

За этим, видно, я и отправился на Сахалин, к Тихому океану, ибо не мог, да и не хотел противиться своему рефлексу погружения на глубину. Рефлексу, который привёл меня в родную колыбель, до сих пор укачивающую моё сердце. Не ради приключений отправился я на Дальний Восток, а именно благодаря стремлению проникнуть под воду, отыскав там себя. И океан ждал меня, и я удовлетворил его внимание, обретя в слиянии с водой свои морские корни. Я вернулся домой…

Все дальневосточные моря очень похожи и имеют, как и работа под водой, свои особенности. Во-первых, завораживает суровая красота этих мест… Каменные осыпи, застывшие у самого моря потоки камней, отдельные причудливые скалы, многочисленные ущелья, рассекающие голубовато-серые обрывистые стены, в которые в прилив тяжело ударяются мутновато-зелёные стылые волны, а по каменистым уступам сверху ниспадают серебристые каскады воды. Так обычно выглядит берег дальневосточного моря.

Нагромождения скал кажутся такими чудовищными, что не покидает ощущение – они не случайны. В некоторых местах из узких чёрных расщелин вырываются безмолвные ручьи и устремляются по галечному руслу к морю: из-за гула набегающих на камни волн их совершенно неслышно. Чаще всего берег представляет из себя нависающие над морем чёрные и серые скалы, отвесно уходящие в глубину. Белые отметины во впадинах скал, видневшиеся высоко над головой, свидетельствуют о том, что до этих пор достигает вода в прилив. Две силы – воды и камня, смыкаются здесь в нескончаемом и упорном противоборстве, не помышляя о каком-либо примирении. Суровы холодные дальневосточные воды, как неприступен и пустынный скалистый берег.

Во-вторых, особенность и Японского и Охотского моря такова, что береговая линия их являет собой обычно голые скалы или сопки, по которым иногда стелются заросли кедрового стланика. Кусты, переплетаясь между собой корявыми сучьями, порой создают непроходимые препятствия. Ещё более редки рощицы курильского бамбука и даурской лиственницы, источающих тонкий аромат. И скалы и сопки чаще всего имеют одни и те же цвета: тёмно-коричневый или серый, скорее даже – чёрный.

Но вот когда наступает время отлива, береговая полоса совершенно преображается, и невысокую, лишь местами пробивающуюся травку и лишайники на камнях сменяет разноцветная полоса широко оголяющегося дна, представляющая взору захватывающую картину… Это ещё одна особенность дикого дальневосточного побережья, как правило окутанного густым голубоватым туманом. Повсюду виднеются небольшие жёлтые холмики выбросов червей пескожилов, ещё не обсохшие серые валуны, расцвеченные бордовыми и фиолетовыми полипами, сплошные россыпи коричневой, чёрной и белой гальки, кремовые пирамидки балянусов, выпускающих в насыщенный влагой воздух жемчужно-серебристые фонтанчики, изящные домики акмеи, бледновато-лимонными холмиками накрепко присосавшиеся к каменистым осколкам, оранжевые крабики, пурпурные, синие и тигровые звёзды, шоколадные и сочные слоёвища ламинарии, устилающие впадины между камнями, похожие на круглые ванны. Каждая лужица здесь полна живых существ, что переливаются и будто заманивают своей неземной красотой, а уж во впадинах и подавно, причём вода в них остаётся в течение всего периода отлива. Дальневосточное море великодушно демонстрирует свои скрытые сокровища!

Что, кажется, может превзойти подобное разнообразие? И только погрузившись под воду, ты открываешь очередную, присущую дальневосточному морю особенность: сплошные заросли крупных бурых водорослей вдоль края берегового рифа. Они образуют основной фон в здешнем подводном пейзаже, а под водорослями, на камнях и песке, располагаются красно-синие патирии с эвастериями, розовые солястеры, сиреневые амурские звёзды, скопища короткоиглых фиолетовых ежей, голотурии, крабы, брюхоногие моллюски-нептунии и рапаны, многочисленные бычки, поселения усоногих раков, размещающихся в опустевших раковинах, пурпурные, изумрудные и светло-коричневые актинии, пузатые яркие асцидии, гирлянды голубых мидий, - всего обилия подводных жителей и не перечислишь. И всё это создаёт картину, отличную от других морей, где тоже встречаются разнообразные растения и животные, но такую их богатую совокупность возможно встретить только в Японском и Охотском морях, это – особенность дальневосточного побережья, вернее – прибрежной полосы дна.

В отлив во всех углублениях и лужицах на поверхности воды вытягиваются мясистые листы морской капусты, мерно качаются лиловые кустики фукусов и между ними поднимается пушистая пузырчатка-ульва. Это дружное сообщество водорослей, вдруг оголившееся на огромной площади, повергает своими масштабами… Водоросли тяжело ворочаются между камней, поблескивают жирными боками, и невольно начинаешь воспринимать их какими-то подводными чудищами, не по своей воле очутившимися вне водной среды и изо всех сил стремящиеся в неё ускользнуть. Колышущиеся листы ламинарии, будто змеи, крепко обвивают ноги и на самом деле представляются живыми, готовыми затянуть тебя в неведомую пучину. Спешишь поскорее высвободиться из этого тягучего плена, но водоросли не пускают…

Легче обстоит дело, когда скользишь под водой меж переплетающихся слоёвищ в неопреновом костюме, ловко преодолевая самые густые скопления мельтешащих перед глазами растений. Не покидает ощущение, что плывёшь над кронами раскидистых подводных деревьев, основания которых теряются где-то под тобой, на глубине нескольких метров. Но когда всё же преодолеваешь эти заросли и водоросли расступаются, тебя вдруг охватывает смятение: куда двигаться дальше? Дело в том, что повсюду – лишь серо-зелёная толща воды, и это также одна их характерных черт дальневосточных морей.

Только начиная работать на Сахалине водолазом, я никак не мог привыкнуть к тому, что вода и в Охотском и в Японском море малопрозрачна. Да и в Беринговом она не отличалась особой чистотой… Но что тому было причиной?

Искренне полагая, что явление это временное и когда-нибудь прозрачность воды всё же улучшится, я и не заметил, как привык к нему. Но тем не менее на протяжении всего лета, пока мы работали у южной оконечности острова – мыса Крильон, вода оставалась зеленовато-серого цвета, и это, несомненно, мешало. Особенно, когда требовалось быстро подогнать друг к другу фланцы трубы мареографа и вставить в сошедшиеся отверстия болты, а малейшая неточность могла свести на нет все предшествующие усилия.

Так вот, малая прозрачность воды дальневосточных морей объясняется тем, что она перенасыщена минеральными солями, поднимаемыми со дна течениями, и питательными солями, приносимыми с суши многочисленными реками и ручьями. Всё это создаёт богатую среду для массового развития в верхних слоях моря мельчайших водорослей – фитопланктона. Основу его составляют диатомовые водоросли, которые начинают бурно развиваться с резким увеличением солнечной освещённости, то есть – летом, отсюда и малая прозрачность воды.

И ещё: обилие фитопланктона предполагает богатую подводную жизнь, и может быть главная особенность того же Охотского моря заключена в том, что оно одно из самых плодородных. Фитопланктон способствует развитию мелких животных, а многочисленными мелкими животными питаются более крупные – ракообразные и рыбы, их в свою очередь поедают большие рыбы. На этих богатых морских «полях» нагуливаются косяки сельди, минтая, наваги и пикши, сайры и иваси, в огромных количествах обитает камбала и палтус, не говоря о лососевых рыбах – горбуше и кете, симе и нерке, чавыче и кижуче… По запасам рыбы Охотское море занимает первое место среди дальневосточных морей, оно – настоящая рыбья уха!

Вода… Бескрайний завораживающий мир… Впрочем, и у моря есть свой край. И даже – у океана. Но только как дойти до него через этакие глубины? Как познать их?

Взять, к примеру, знаменитую впадину Тускарора, располагающуюся неподалёку от Камчатки и Курил, с океанской стороны, и превышающую в глубину десять километров! Что кроется там, в неведомой таинственной темноте? Какие загадки, не вообразимые даже для любознательного и неустрашимого человека, ожидают его на первобытном нетронутом дне?

Вот что завораживает на самом деле в морском и океанском просторе – необъяснимая и всеохватывающая глубина, затягивающая в себя любое, даже самое смелое воображение, пусть и созидающую тягу к знаниям, к раскрытию тайн. В них непременно, несмотря на околдовывающий глубинный страх, хочется проникнуть, чего бы это ни стоило, и, конечно, вернуться, чтобы ощутить ещё большую радость от пребывания на земле, у самого моря.

Море всегда как будто сосредоточено на своей внутренней глубинной жизни. Оно мягко ворочается, как бы пристраиваясь к самому себе, и ровно прислушивается: что происходит там, в самой глубине, - всё ли соразмерно, также привольно и таинственно? Всем своим неизмеримым естеством море стремится быть подвластным только тем устремлениям, что зарождаются в его утробе, а на прикосновения солнечных лучей и ветра остаётся внутренне равнодушно. Море, конечно, отвечает на их приветствие, но без взволнованности, сдержанно. Оно будто снисходительно терпит и солнце, и порывы ветра, но ни солнце, ни ветер не в силах изменить его глубинной сути. Море неподвластно чьему-либо влиянию, оно – море, вынужденное всё же на ограниченное пребывание среди утомлённых под его накатами терпеливых берегов. Оттого, наверное, и сосредоточено больше на своей глубине, где теряются его собственные мысли.

Попадая в море, ты сразу оказываешься окутанным этим глубинным немым покоем, и, купаясь в нескончаемом переживании радости, будто постигаешь сокровенную глубину морской души. Ты точно заворожен этой морской колыбелью, сравнить которую не с чем. Ей не находится аналогов на суше, что бы ты не воображал. Только море способно так заботливо укачать душу, и только оно, несмотря на свою необоримую глубину и силу, дарит неземную ласку.

Теперь уже известно, что дно океана имеет такую же структуру, как и суша, с той лишь разницей, что здесь много загадочных трещин, ущелий и гор, которые по своей протяжённости, глубине и высоте не имеют себе равных на континентах. Вообще, различают три большие топографические области под водой: ещё примыкающую к суше материковую отмель или шельф, материковый склон и ложе океана, который там, в глубине, всё же представляется бездонным…

Кстати, материковая отмель, или шельф, тянется вдоль всего побережья Тихого океана, но если в западной его части такие отмели занимают тысячи квадратных километров и протягиваются далеко в океан, а тем более в окраинные его моря – например, дно Японского моря, то у побережья Южной Америки материковая отмель предельно сжата и составляет порой километр, а то и меньше. Подводная же окраина материка Южной Америки, её материковый склон, - является самым крутым на планете.

Хорошо, что в Японском море дно опускается на глубину не сразу, а постепенно. Плавая чаще по мелководью, на глубинах до двадцати-тридцати метров, всегда тянет заглянуть туда, где шельф круто обрывается, уходя в бездну, и светлая голубизна вдруг сразу переходит в густую, почти чернильную синеву. Миновав эту границу, ты будто повисаешь над обрывом, опьянённо паря в водной бесконечности, и тебе становится не по себе от ощущения радости, которая быстро сменяется страхом.

Не малого труда стоит удержаться и не уйти вниз. Это притяжение неведомой глубины сложно было объяснить сразу, но оно жило во мне, неожиданно просыпаясь и в миг околдовывая. Верилось: не испугаешься, устремишься в эту тьму и рано или поздно дойдёшь до … света.

Торопливо работая ластами, с облегчением возвращаешься обратно, не переставая думать о зияющей внизу черноте, и всё же она неумолимо притягивает твой внутренний взор. Сказочный мир глубины пугает, он неподвластен твоему воображению.

Где-то там, в незримой подводной глубине живут неведомые морские чудовища, которые не давали покоя ещё с детства, когда ты с замиранием сердца рассматривал отцовские книжки, хранящиеся в кладовке, в большой картонной коробке. Взрослые почему-то запрещали туда заглядывать, но когда дома никого не было – книжные тайны приоткрывались. Ничто не могло быть сравнимо с переживанием трепетного восторга, с каким ты перелистывал пожелтевшие глянцевые страницы. Чёрно-белые старинные иллюстрации моря приковывали к себе так сильно, что обо всём забывалось. Как на той границе шельфа и бездны, где ты заворожено застывал на мгновение, не в силах принять какого-либо решения. Тайна моря охватывала всецело, напрочь, будто ты опять возвращался в детство, в котором любая мечта представлялась осуществимой.

Рядом с раскрытой картонной коробкой, полной замечательных книг, раскладываемых мной на полу, я уже наверное знал, что когда-нибудь попытаюсь заглянуть в эту таинственную глубину, соединяя свою судьбу с морем. А по прошествии нескольких лет работы в море был уверен, что оно серьёзно держит меня своей глубиной, отчего-то не отпуская. То коварное, непонятное, то настроенное по-ласковому, благодушно, море будто исподволь, почти незаметно изучало тебя, порой, кажется, вовсе забывало, а когда ты тоже переставал о нём думать, - неожиданно напоминало о себе, чтобы спросить:»Ты наконец преодолел сомненья, разобрался в себе, успокоился душой, проникая в мои сокровенные глубины»?

Там, в глубине, на океанское дно постоянно, в течение тысяч и миллионов лет отлагались разнообразнейшие осадки: мёртвый планктон; продукты выветривания земной коры, которые выносили реки, льды и ветры; отмирающие организмы устилали дно своими скелетами; вулканические извержения заливали его лавами, покрывали пеплом; на дне возникали различные химические соединения… Средняя скорость накопления осадков на дне океанов оценивается в 1 см за тысячу лет, поскольку поверхностные, а затем глубинные течения уносят эту мелкую взвесь очень и очень далеко.

На недоступной для человека глубине обитают неизвестные науке животные, присутствует какая-то неведомая сила, объяснений которой никто не находит. Глубина просто повергает этой своей таинственностью и темнотой, способными сбить с толку любые логические доводы, но она и манит…

Проникая в глубины моря, человек не только получает огромное удовольствие от сближения с природой, но понимает и чувствует свою неразрывную связь с ней. Он переживает колоссальный эстетический эффект, что оздоравливает душу и тело, позволяя ему незаметно обрести более высокий уровень развития. А ещё, побывав на глубине, человек не может не ощутить единство всего мира, независимо оттого – какой бы недоступной не представлялась подводная стихия.

Первыми, кто заглянул на дно глубочайшей впадины Мирового океана – Марианской, были исследователи – швейцарец Жак Пиккар и американец Дон Уолш. В лучах прожектора, на глубине 10919 метров, они увидели неизвестную рыбу и креветку, свидетельствующих о том, что и здесь, на максимальных глубинах, есть жизнь. Трудно вообразить эту вечную ночь и вечный холод, где всё-таки обитают существа, не знающие солнца. Что же там, в этой неизведанной глубине происходит?

Если представить себе характер глубинной морской среды, то нас поразит колоссальное давление, которое всех этих обитателей окружает. На поверхности моря каждый квадратный сантиметр нашего организма при давлении в 1 атмосферу испытывает давление в 1 килограмм, ниже поверхности моря давление возрастает на 1 атмосферу на каждые 10 метров глубины. Таким образом, на глубине 5000 метров давление составляет около 500 килограммов как изнутри, так и снаружи живых тканей организмов, но даже наиболее хрупкие и изящные рыбы не страдают от этого.

Ещё одна особенность больших глубин – низкая температура воды. Тёплые течения – Гольфстрим, Куросио и другие – захватывают только поверхностный слой толщиной в несколько сот метров и не соприкасаются с холодными массами глубинных вод. Холодные же воды, направляющиеся от высоких широт к экватору, движутся на значительной глубине. Характерно, что во всех океанах температура воды на глубинах около 1000 метров равна 3-4 градуса Цельсия, и по мере дальнейшего погружения она постепенно понижается от плюс 2 до 0 градусов на глубине 6000 метров, от 0 до минус 2 градуса на глубине 8000 метров; солёность воды и высокое давление препятствуют превращению её в лёд. На глубине 10000 метров термометр обычно показывает небольшое повышение температуры – до 0 градусов.

Относительно низкие температуры в глубинах океана сами по себе не являются существенным препятствием для нормальной жизнедеятельности – такую же температуру мы наблюдаем на поверхности северных морей, изобилующих рыбами и другими организмами. И всё же животный мир океанских глубин сравнительно беден.

Несомненно, что важнейший фактор, отрицательно влияющий на жизнедеятельность на больших глубинах, - это полное отсутствие света. Расчёты учёных показывают, что даже в прозрачных водах солнечный свет становится полностью невидимым на глубине около 600 метров, а в более мутных водах эта глубина, естественно, ещё меньше. Ввиду того, что видимый «белый» свет фактически представляет собой целую цветовую гамму, то есть колебания волн различной энергии и длины, они не все проникают одинаково глубоко. На глубине 10 метров полностью поглощаются красные лучи, и до глубины 40 метров преобладающим цветом становится оранжевый. В свою очередь, оранжевый цвет исчезает на глубине около 45 метров, а жёлтый – 90 метров. На глубине 250-300 метров исследователи наблюдают лишь густейшую, какую можно себе только представить, тёмную синеву. Опускаясь же глубже, можно собственными глазами увидеть наступление царства вечной ночи: тьма на глубине 1000 метров кажется чернее чёрного.

Отсутствие света на глубинах, соответственно, означает и отсутствие наиболее разнообразной и доступной для рыб растительной пищи. Ведь фитопланктон развивается только в верхних, освещаемых лучами солнца слоях воды. В свою очередь, множество мельчайших животных, питающихся растительной пищей, также практически недоступно для большинства глубоководных рыб. Казалось бы, бесчисленное множество медленно тонущих, отмирающих в верхних слоях растений и животных могло бы служить пищей глубоководным обитателям; однако, как показали наблюдения, органические остатки по пути вниз очень быстро разлагаются, и на глубине 1000 метров и ниже они полностью окисляются, и лишь их твёрдые скелеты или пустые оболочки продолжают свой путь ко дну.

Однако, кто же они – эти обитатели неведомых глубин, чем всё-таки питаются и каким образом находят себе пищу? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Несомненно, что огромное значение в пищевых взаимосвязях глубоководных животных имеют суточные вертикальные миграции. Замечено, что отдельные виды глубоководных рыб и креветок мигрируют с глубины 800 и более метров в верхние слои воды, где они интенсивно питаются.

Конечно, животный мир подводной бездны не так богат, как в верхних слоях, но он существует. По подсчётам специалистов, из 140 тысяч известных науке морских животных на глубине 5-6 километров можно найти лишь 600-700, а в океанических впадинах – только 120 видов. Трал, опущенный на глубину 10819 метров, принёс 108 животных, принадлежащих четырём различным группам. Исследовав уловы с различных глубин, учёные установили, что губки встречаются до глубины 7000 метров, морские звёзды – до 7230, креветки – до 9000, морские анемоны, брюхоногие и двустворчатые моллюски – до 9300 метров. На дне океанских впадин обитают многощетинковые черви, офиуры и голотурии.

Те немногие люди, которым посчастливилось совершать путешествия в пучины океана, рассказывают о том, что вечная ночь глубин иллюминирована живыми огнями. «Несколько раз неизвестные организмы так ярко светились, что свет их на несколько секунд слепил мне глаза, - пишет в своих воспоминаниях о погружении в батискафе у Бермудских островов Вильям Биб. – Часто количество светящихся точек было так велико, что напоминало звёзды в ясную безлунную ночь; непрерывное движение мешало сосредоточить взгляд, но сделав усилие, мне удавалось проследить перемещение созвездий, что позволяло определить очертания рыб».

У некоторых рыб светится вся поверхность тела, у других отдельные участки на голове и кончике хвоста. Они могут зажигать и гасить свои огни. Есть рыбы, светящиеся красным, синим, зелёным светом. Отдельные вспышки света по своей силе превышают общую освещённость в 200, а подчас – в 1000 раз. Только некоторые из этих рыб известны учёным.

В середине прошлого века у Коморских островов было выловлено несколько доисторических рыб – целакантов, обитавших в морях 300 миллионов лет назад! А потому нет никаких оснований не верить и многочисленным рассказам очевидцев, которые видели «морского змея» - какое-то доисторическое существо, к какому бы виду оно ни принадлежало. Ведь если реликтовые животные и растения, намного пережившие эпоху их давнего расцвета, сумели сохраниться до наших дней на суше, то отчего, кажется, не допустить существование подобных реликтов в Мировом океане? История с целакантом лишь подкрепляет это мнение, и уже не оказывается фантастичным предположить, что на земле сохранились плезиозавры и тилозавры, возраст которых, в сравнении с целакантом, всего лишь 150 миллионов лет. Такой факт никоим образом не ниспровергал бы никаких зоологических и биологических основ, а лишь говорил бы о уникальной пластичности животных организмов.

До сих пор не существует бесспорной теории, объясняющей быструю/в геологическом отношении/ гибель гигантских ящеров и многих видов других животных и растений примерно 65 миллионов лет назад, произошедшую в результате мировой катастрофы. Воды Мирового океана наверняка были для них лучшей защитой, чем воздух, а потому вероятность дожить до наших дней у морских исполинов выше, чем у сухопутных. Океана более стабилен во всех отношениях, и если уж ящеры дожили до наших дней, то доисторических животных надо искать именно в океане.

А после того, как в мае 1952 года у западных берегов Мексики подняли с глубины 3590 метров трал с десятью моллюсками неопилин, которые появились на земле примерно полмиллиарда лет до появления первых млекопитающих, - нет ничего невозможного в том, что в океане живут неизвестные науке чудовища. Нам почти не известен животный мир глубин более шести километров. Туда практически никто не заглядывал. Спуски тралов исчисляются лишь десятками. По некоторым глубоководным желобам – всего по одному спуску. В этом нетронутом мире могут сохраниться очень древние обитатели планеты!

Я навсегда запомнил своё первое знакомство с глубиной, а произошло оно у острова Матуа. Мы в тот год работали от Сахалинского управления Гидрометеослужбы на Курилах, в течение всей осени осуществляя профилактический ремонт мареографов, расположенных по островам Шикотан, Кунашир, Итуруп, Матуа, Уруп и Парамушир. Некоторые из мареографов достались нам в наследство ещё от японцев, но несмотря на это хорошо сохранились, поскольку башни были выложены из морской гальки с добавлением в раствор водорослей. Требовалось лишь изредка менять подводную часть сооружения, укрепляя оголовок трубы, разбиваемый штормами, на что при благоприятной погоде уходило, как правило, две-три недели.

Несмотря на то, что наступил декабрь, не покидало ощущение только начавшейся осени: таким безоблачно-синим выглядело небо, в умиротворённом спокойствии замерло море, а склоны холмов отливали всеми цветами радуги. Остров Матуа с возвышающимся на полторы тысячи метров действующим вулканом Сарычева был хорошо заметен издали. Склоны его занимали почти всю площадь острова, с западной, северной и восточной стороны – скалистые, с южной же – песчаные, холмистые и плавно повышающиеся к самой вершине. И вот именно у южной оконечности острова Матуа, по-соседству с расположенными неподалёку несколькими скалистыми островками и скалами, и находился наш очередной мареограф. В море от него протянулся постоянно осыхающий риф, который через пару кабельтовых резко обрывался на большую глубину.

Человека никогда не покидала убеждённость в том, что в глубинах моря, причём, относительно допустимых для проникновения, существуют неизвестные науке чудовища, может быть даже – исполины! Но помимо этого меня лично часто не покидало ощущение, будто кто-то за тобой под водой наблюдает, и воспринималось подобное присутствие неведомой силы чуть ли не физически. Именно какая-то необъяснимая сила, а не животное приближалось к тебе под водой, так что охватывало непередаваемое волнение, даже страх, отчего хотелось, с одной стороны, избежать столкновения с ней и поскорее выбраться на поверхность, а с другой, наоборот, слиться и разглядеть – что она собой представляет.

Осматривая оголовок, где труба покоилась в зацементированном боксе, я невольно увлёкся притягивающей магией глубины и, как загипнотизированный, завис над ней, внутри себя и ужасаясь, и в тоже время – восхищаясь воображаемой бездне. По словам старшего помощника капитана нашего исследовательского судна глубины здесь не превышали трёх-четырёх сотен метров, но было ощущение, что эта иссиня-чёрная водяная толща длится нескончаемо, и дно там, в сгущающейся кромешной темноте, совершенно отсутствует. Такое складывалось впечатление от замершей внизу насыщенной синевы, которая будто копошилась или, вернее, роилась своей зачаровывающей непредсказуемостью.

Я решил немного погрузиться, будто это непременно должно было раскрыть мне то, что уже давно непреодолимо приковывало. С явным любопытством взирая на мои передвижения, чуть поодаль кружил одинокий дельфин. Мне даже показалось, что он неслучайно появился рядом, словно о чём-то предупреждая, и когда я медленно опускался вдоль каменной стены, поросшей разноцветными водорослями, помнится, было приятно переживать его присутствие.

Наконец я очутился на подводном уступе, дальше которого простиралась чёрная пропасть, и заглянув туда, в эту повергающую восприятие неизвестность, вдруг даже отшатнулся. Дальше продолжать погружение было опасно. Подняв голову к светлеющей поверхности, я обнаружил, что дельфин совершает зигзагообразные манёвры, будто его охватило непонятное возбуждение. Я опять посмотрел вниз, в эту чернеющую бездну, и сразу почувствовал, что вода стала заметно холоднее.

Температура отчего-то быстро падала, и одновременно я заметил, как из пучины поднимается какая-то тёмная масса. Она всплывала очень медленно, и когда на неё упал струящийся с поверхности свет, я различил нечто огромное, свинцово-фиолетового цвета, с колышущимися рваными краями. В мгновение пришло осознание, без каких-либо сомнений, что эта пульсирующая масса ничто иное как живое существо, хотя невозможно было различить ни глаз, ни конечностей.

Продолжая вздрагивать и колыхаться, жуткое видение почти поравнялось со мной, и стало вдруг очень холодно. Краем глаза я заметил, что дельфин замер, чуть пошевеливая хвостом, будто тоже парализованный воздействием этой неведомой силы. Завороженный, я наблюдал, как это огромное чудище достигло поверхности воды, кажется, даже привсплыло. Прислонившись спиной к каменистому выступу, я, не отрываясь, взирал перед собой, не смея шевельнуться, а тёмно-фиолетовое пятно стало сжиматься, медленно погружаясь в глубину, после чего вода опять стала зелёной, дельфин же, взмахнув хвостом, тотчас исчез.

Что это было за существо, появившееся из неведомых глубин, я и до сих пор не знаю, но то, что ко мне приближалась какая-то жуткая глубинная сила, я не сомневался. Всё обошлось благополучно, со мной ничего не случилось, и всё же ещё долгое время я не мог избавиться от ощущения, что в душу мою закралась большая тайна, как ни странно, наделившая её и страхом, и силой, которую я несу в себе по сей день. И ещё вспоминаю, как эта сила внезапно растворилась в голубовато-зелёной дымке океанской пучины, будто её и не было.

Разве перечесть все те ощущения, что переживаешь под водой? Оказываясь во взвешенном состоянии, между двух миров, ты часто ловишь себя на мысли, что звуки земли, как будто приглушённые и порой почти еле различимые, здесь становятся, как ни странно, более ощутимыми. Доносясь откуда-то сверху, они теперь наплывают на тебя, касаясь восприятия очень ненавязчиво, мягко, и от этого воспринимаются ещё более внятно. Шум моторной лодки, вскрикивания чаек, удары по обшивке бота или судна ты начинаешь улавливать в самой воде, её невидимых колебаниях, и эта мягкость достигающих тебя звуков позволяет принимать их как большую ценность, а не так, чтобы ты просто слышал всё это, находясь на поверхности. Вода сглаживает жёсткие земные углы и, обтекая тебя, они становятся глубоки и объёмны. По крайней мере, ты начинаешь исподволь задумываться о том, чего раньше не замечал, и всё это благодаря магическому нахождению под водой.

Когда ты уходишь под воду глубоко, восприятие земли постепенно всё же стирается. Земля как будто вовсе исчезает, и это ощущение так тебя захватывает, что ты на какое-то время действительно о ней забываешь, вдохновлённый чудесным миром неземной тишины.

Но море всё же не безмолвно, как это на первый взгляд кажется. Оно шипит, скрежещет, гудит и стонет, подкрадывается к тебе из-за спины с пронизывающим свистом, а то наваливается всеобъемлющей гулкой тишиной, которая, между тем, тоже звучит чем-то необъяснимым, не давая ни на секунду расслабиться. Тишина моря поначалу даже обескураживает наличием в себе неизъяснимого желания вслушиваться в неё.

Один из самых чарующих звуков, который вы непременно услышите под водой – звук вырывающихся из лёгочного автомата упругих пузырьков… А ещё удивительно звучат под водой ударяющиеся друг о друга камни… В детстве, купаясь в море, я всегда с удовольствием рассматривал камни на дне и заглядывал под них: кто там живёт? Камни хранили в себе, кажется, ещё большую тайну, чем море.

И всё же красота и необычайное разнообразие подводных пейзажей просто ошеломляют… Иначе не передать того впечатления, что испытываешь от столкновения с подводными красотами. Смотришь, впитываешь увиденное как губка и, забывая обо всём, сливаешься с водным пространством, перетекая в него душой. Сколько же тут всего, чего никогда и не упомнишь и не опишешь!

Вот перед тобой открываются заросли бурых, фиолетово-красных, коричневых и зелёных водорослей, целые луга из них, и ты невольно ощущаешь себя на неведомой планете, где обитают только фантастические травы и стоит волшебная тишина…

Или появляются вдруг разноцветные рыбы – большие и маленькие, юркие и ленивые, даже спящие на ходу и с любопытством подплывающие чуть ли не вплотную… Что за радость находиться в этом царстве грёз, чувствуя себя частицей моря!

А песок на дне белый-белый, но ни как сахар или снег… Под водой он какой-то особенно чистой, волнующей белизны, что переливается жирным серебром… В свете же проникающих в этот волшебный сумрак солнечных лучей – песок начинает казаться живым золотом…

Ещё под водой поражают взор пещеры и гроты, представляющие из себя таинственные города… Как будто кто-то специально их здесь возвёл и оставил, и эти загадочные сооружения замерли в покорном ожидании. Проплывая мимо – кожей ощущаешь, как вопросительно взирают на тебя подводные каменные своды…

Сочетание ровного песчаного дна и поднимающихся к самой поверхности колонн из многометровых водорослей и вовсе завораживает. Задрав голову, оторопело взираешь вверх, куда убегают чуть-чуть колышущиеся колоссы, и не можешь поверить, что это – растения…

Когда же натолкнёшься на ускользающую в черноту отвесную скалу, целую гигантскую стену из гладкого, неизвестно кем отшлифованного камня, с прикрепившимися на ней моллюсками и полипами, цветами актиний и асцидий, то позабудешь – где ты…

Даже вид голубоватых подводных валунов и крупной голой гальки, без примеси песка и водорослей, не удручает твоё избалованное подводными красотами восприятие: валуны напоминают пузатых уснувших рыбин, яйца каких-то неведомых подводных ящеров или необъяснимое нагромождение бокастых медуз.

А то откроется бесконечная равнина дна, волнообразно разбегающаяся перед тобой и будто передающая волнение всему подводному пространству, и ты плывёшь над ним, плывёшь, ожидая увидеть наконец что-то удивительное, а ничего существенного не попадается, но знаешь наверняка: рано или поздно какой-нибудь подводный пейзаж обязательно поразит твоё воображение!

На поверхности моря почти ничего не происходит, но в глубине царит необыкновенно многообразная жизнь. Её хочется увидеть, и моя подводная работа, то, что мне удаётся пережить во время неё, - лишь жалкие крупицы в открытии для себя этого неведомого мира. А если бы можно было парить под водой бесконечно?! Я бы с удовольствием посвятил этому занятию целую жизнь. Но разве возможно человеку воплотиться в дельфина или тюленя? Человеку приходится довольствоваться непродолжительным по времени пребыванием в море, лишь относительно постоянным общением с ним.

Жизнь на морском дне настолько занимательна, что трудно удержаться от соблазна без конца говорить о сказочных красотах животных, населяющих его. Иногда ты позволяешь себе под водой игру с морскими обитателями… Это может быть небольшой осьминог, который не сможет причинить какие-либо неприятности, либо неуклюжий полуметровый бычок, несмотря на свою внушительную лобастую голову, вызывающий лишь улыбку. А иногда тебе вдруг готов составить компанию забавный морской котик…

Правда, несмотря на свой дружелюбный нрав, котик, в приступе игривой погони за ныряльщиком, способен прокусить ему не только ласту, но и мышцы ноги своими сильными челюстями. Мне не раз приходилось наблюдать, как ловко разделываются котики с разного рода моллюсками, заключёнными в крепкую известковую раковину, которая в миг разлеталась под давлением их зубов. Ухватив меня однажды слегка за ласту и убедившись, что я не несу ему никакой угрозы, котик принялся кружить вокруг, то переворачиваясь на спину, то заплывая вперёд и будто заглядывая мне в лицо. Может быть он приглашал меня порезвиться вместе с ним, а может не мог никак разобрать – кто я, но тем не менее не проявлял агрессии. Скорее, его занимало непостижимое для него существо, и котику, наверное, просто хотелось поиграть. Но мне нужно было работать и, изредка поглядывая через плечо на неугомонного морского животного, я принялся за сбор ежа. Кстати, уже поднявшись на поверхность обнаружилось, что ласта моя в нескольких местах прокушена насквозь…

Но больше всего мне нравилось наблюдать с борта кунгаса, на котором мы добывали морскую капусту, ежа или трепанга, за тем, что происходит под водой. Тень от днища кунгаса передвигается по дну, будто туча, но это не мешает разглядывать камни, раковины, морские звёзды и водоросли. Морское дно – настоящий сказочный мир. Нигде на земле не встречается такого удивительного разнообразия, и описать его невозможно. Можно лишь попытаться осуществить это, но как отыскать слова, чтобы передать подводную красоту!

Продвигаясь осторожно на боте вдоль берега в поисках зарослей капусты или отыскивая значительные скопления морского ежа, кому-нибудь обычно приходится лежать ничком на носу, пристально вглядываясь в воду. Подводный мир укромных бухточек поражает своей первозданностью и чистотой. Дикие берега, на которых никто не живёт, отрешённо замерли, отражаясь в спокойной воде. Затаив дыхание, паришь над проплывающим под тобой дном и открывающиеся твоему взгляду картины ненадоедливо сменяют друг друга, так что забываешь обо всём на свете.

Вот в воздушной толще воды куда-то устремляется весёлая стайка краснопёрых рыб, а у самого дна плавными толчками перемещается маленький осьминог… Неожиданно он затаивается под камнями, наверное, поджидая добычу. Возможность остановиться и повиснуть в воздухе – пока не осуществима для человека, но в воде это становится доступным, и когда ты впервые ощущаешь подводное парение, то уже не можешь ему изменить в течение всей жизни. Вода более враждебна человеку, чем воздух, но тем не менее подводный мир неумолимо притягивает нас к себе и мы ничего не можем с собой поделать.

В увлечении подводным миром большое значение играет предрасположенность человека к воде… Если её нет от природы, с самого рождения, то каким бы вы ни стремились освоить подводное дело, каким бы современным оборудованием не располагали, и как бы отлично не были подготовлены физически, - вас, в конце концов, всегда ожидает разочарование. Только рождённый под знаком воды в полной мере может ощутить истинную взаимосвязь с водой. В море ты всегда чувствуешь себя одним из его бесчисленных обитателей и, главное, не видишь в этом ничего особенного. Воспринимая свою сопричастность с морем естественно, ты бесконечно счастлив и всегда только радуешься общению с ним.

Чтобы насладиться подводной экзотикой, необязательно уплывать в тропические моря: в установившееся сахалинское лето достаточно отправиться на юг острова, к берегам лагуны Буссе, - одному из самых уникальных мест на Дальнем Востоке. Ощущение, когда выходишь на дикий берег дальневосточного моря, - непередаваемо. В лицо вдруг резко пахнёт залежалой морской травой, слегка замутит, но в тоже время станет необыкновенно свежо и до головокружения приятно. Неизвестно почему - красоту дальневосточных берегов нередко называют угрюмой, что, конечно, не соответствует действительности. Наверное, подобным образом думают только угрюмые люди.

В ясное спокойное утро вода иногда становится такая прозрачная, что лучи солнца проникают в самую толщу, и даже на пятнадцатиметровой глубине смутно просматривается дно. Нырнув же под воду, можно рассмотреть отдельные морские звёзды, причудливые камни, островки фиолетовых и бордовых ежей. Неминуемо пытаясь охватить весь этот диковинный мир, внутренне замираешь от переживаемого счастья и на поверхность возвращаешься по-хорошему ошарашенным, даже сбитым с толку.

Становится неуютно оттого, что на спине – акваланг, который мерно позвякивает о грузовой пояс в такт лёгкому волнению. Ощущение такое, будто, покачиваясь на гигантском прозрачном покрывале, заглядываешь в бездонную пропасть. Ноги в ластах беспомощно болтаются над этой голубой пустотой, тело, кажется, вот-вот сорвётся вниз, но почему-то не падает, и только руки остаются живыми, пытаясь удержаться за воду. И наслаждение парения, и скрытый страх неизвестности, и жажда познания этой немой глубины…

Рыбы снуют поблизости: куда ни посмотришь – они то и дело подплывают вплотную и бесстрашно заглядывают в маску, а когда отмахиваешься от них рукой, с неохотой отдаляются, вскоре вновь возвращаясь. Рыбы повсюду, им нет числа, и поэтому они быстро надоедают. Рыбы, как и окружающая тебя вода, естественны, но совсем по-другому воспринимаешь то, что находится на дне…

От картины подводного мира перехватывает дыхание, настолько она поражает своей дикой красотой. Только здесь, в этом удивительном царстве, начинаешь сознавать, как много открытий ожидает человека, если он будет продолжать попытки проникновения в ещё большие глубины, кажется, совсем недоступные для нас. Я совершенно отчётливо помню, как поразил меня обычный речной мир, когда я даже и не помышлял о море, - со своими кувшинками на прозрачной зелени воды, тихими заводями и холодной темнотой таинственных омутов, которыми издавна пугали в деревне взрослые ребятишек…

С детства у меня была непреодолимая тяга к воде и эту любовь я выпивал в тёплые летние дни до последней капли. Заплывая всё дальше и дальше, я нырял в зеленовато-мутноватую глубину, каждый раз пытаясь ухватить со дна горсть песку или слизкого ила. Если мне этого не удавалось, я не спеша всплывал на поверхность и чувствовал себя разочарованным. В случае же удачи, когда ил неожиданно обжигал руку скользким холодящим прикосновением, я рвался, что было сил, из пронизывающей до костей темноты к тёплому солнцу и свету. После этого, обычно, было очень приятно лежать на спине, подставив лицо ласковому воздушному теплу, чуть покачиваться на мелких волнах и с лёгкой внутренней дрожью ощущать под собой многометровую толщу неведомой глубины. Ощущение её оставалось главным во всех устремлениях к воде, и эта водная темнота не пугала, а только возбуждала к ещё более радостной жизни.

В особо жуткие минуты, когда я решался открывать под водой глаза, благодаря еле просеивающимся в глубину солнечным лучам, можно было рассмотреть вьющиеся бурые водоросли и чёрные плоские раковинки на дне, а если совсем повезёт, то и какую-нибудь тускло-жёлтую рыбку размером с детский кулачок. Рыбка под водой казалась совсем не такой, как если бы ты поймал её на удочку: здесь она была настоящей и неуловимой. Тайной своей игры я ни с кем не делился.

И вот – морское дно… Оно – цель многих водолазов, потому как притягивает своей надёжной успокоенностью. Это – своего рода опора, к которой водолаз начинает стремиться, ещё даже не погрузившись, а при прохождении первых метров, толком не избавившись от давления на носовые пазухи и уши, уже мечтает о донном пейзаже.

Дно… Какое оно на этот раз, чем встретит водолаза? Поразит ли, как это часто бывало, или убаюкает своими неповторимыми картинками? И что нового откроет ему среди песка, водорослей и скалистых нагромождений?

Как бы ты ни готовился к встрече с дном, тебя всегда поджидает изумительное зрелище. Даже может быть не совсем красочное на первый взгляд, но поражающее воображение. Это всё потому, что ты находишься в другом мире, под водой, где ожидаешь самого непредсказуемого и, как правило, оно не заставляет тебя долго ждать: непредсказуемое здесь – на каждом шагу. Его невозможно не разглядеть, потому что за очередным взмахом ласт тебе открывается неведомое. Главное при этом – не потерять головы, быть чутким и честным по отношению и к самому себе, и ко всему, что тебя окружает.

Вот удивительный скалистый грот, кишащий грациозными серебристыми рыбками, вот мощная каменная стена, усыпанная изящными подводными цветами – актиниями, а там – грандиозные очертания какого-то старинного корабля, своими мачтами устремляющегося во мрак. По гармоничности линий изумрудные, янтарные и багряные водоросли не уступают самым красивым деревьям. Водоросли не подавляют, как их наземные собратья, а вызывают мистические чувства. Величественно парящая в голубой воде черепаха будто совершает ритуальный танец. Везде, куда бы ты не направил себя плавными движениями тела, присутствует прекрасная, таинственная жизнь, и поневоле возникает желание оставаться здесь как можно дольше, чтобы сродниться с этим неземным миром и его неземной красотой.

И вдруг ты начинаешь сознавать, что находясь сейчас под водой, вдали от берегов, вроде бы, в не совсем привычной для себя стихии, которую окружают дикие молчаливые скалы, а просторы её оглашают проникновенными, но тем не менее чужими для тебя возгласами неутомимые чайки, - ты всё делаешь правильно… На первый взгляд кажется, что тебе здесь не место: слишком суров и нелюдим этот далёкий край, где ты постепенно начинаешь чувствовать себя отторгнутым. Чайки, котики, дельфины и киты существуют здесь сами по себе, они не нуждаются в твоём присутствии, и даже добравшись до этих диких мест, преодолев немалые трудности на своём пути, ты понимаешь, что не можешь привнести ничего нового в этот удивительный мир первозданной природы. Всё, на что ты способен, - только пристально впитывать, всматриваться, вслушиваться, постигая возможности обретения неограниченной энергии моря, которое всё равно остаётся к тебе равнодушным. Оно как будто даже надсмехается над тобой временами, когда наблюдает, как ты борешься за то, чтобы просто быть здесь. Иметь возможность работать, просчитывая каждый шаг, быть предусмотрительным и осторожным, ни в коем случае не подводить товарищей, а если подобное всё-таки случилось – стать мужественным и отважным, исправляя свои ошибки. И при этом ни на минуту не позволять себе возгордиться, воспринимая ситуацию так, как будто ты победитель, не покладая рук – трудиться, выжимая лень с равнодушием по капле, но и не считать себя недостойным рядом с морскими обитателями. Выжил, значит имеешь право на существование среди невидимых течений и ветров, нескончаемых штормов, одуряющее въедливых туманов и какой-то отрешённой смены приливов с отливами, которые незаметно очищают твою душу от всего ненужного.

Ты можешь наслаждаться всем этим, своей сопричастностью с красивой и вольной жизнью, возможностью продлять такую жизнь столько, сколько ты пожелаешь, но никогда не забывай учиться у всего, что тебя окружает. Это, пожалуй, единственное, ради чего ты можешь оправдать своё длительное пребывание в море, благодаря которому обретаешь недостающую энергию. Впоследствии энергия моря поможет тебе духовно расти, проникать в суть вещей и явлений, получая доступ к ещё большей силе. Море приводит тебя к ясному осознанию своего духовного пути, оно становится его неотъемлемой частью.

Работая под водой, я постоянно переживал кровную связь с морем, и это ощущение переполняло меня радостью. О дне я, действительно, начинал думать задолго перед погружением. Грезил им, и именно оно, почему-то, а не само море убаюкивало меня, погружая в какой-то сладостный сон. Запаса воздуха в баллонах хватало как раз на то, чтобы увиденное очаровало твоё восприятие, ты успел позабыть обо всём и, придя в себя от радости переживаемого, вернулся к действительности, поскорее поднявшись на поверхность.

В первую очередь всегда не терпелось поделиться пережитым с товарищами, а уже затем ощутить всю прелесть удивительной возможности быть под водой, отдыхая от земли, и, успев соскучиться по ней за небольшой отрезок времени, - тотчас возвратиться. Это одновременное переживание в себе двух миров было непередаваемо.

Так вот, дно, а не водное пространство более укачивало, когда ты приближался к нему. Сначала – сине-зелёная, манящая толща, ты скользишь сквозь неё вниз, чуть подрабатывая ластами, и всё ждёшь: не покажется ли какое-нибудь видение, всегда не такое, которое ты ожидаешь, но его всё нет и нет. Забеспокоишься на короткое время, почудится на миг, будто летишь в какую-то бездну, и станет вдруг жутко… Может быть лоция устарела, а глубиномер врёт?!

Хлопья органических останков мягко кружат в зеленоватых сумерках, в ушах стоит какой-то вселенский гул, и в тоже время тебя объемлет не менее глубокая тишина, которая роится таинственно вокруг, пристально, но ненавязчиво вглядывается в тебя и, кажется, всё о тебе знает. Это ощущаешь только на подсознательном уровне, а в момент погружения стремишься поскорее увидеть дно, коснуться его и, достигнув, наконец успокоиться. Странно, но именно на дне ты полностью приходишь в себя после волнения, связанного со спуском, и пока ты не преодолеешь весь этот путь до конца, что-то не даёт тебе расслабиться. Вероятнее всего, это страх неизвестности, который ты ещё не в силах в себе преодолеть, и каждый раз страшишься неопределённости, потому что сила моря велика, тогда как ты – слаб, и только пытаешься познать его тайну.

Под водой я часто ловил себя на мысли, даже каком-то непередаваемом ощущении, что кто-то за мной, как уже упоминалось выше, пристально, но ненавязчиво наблюдает. Этот кто-то, неведомый, никак не пытался грубо нарушить моё энергетическое пространство, такого не было, но порой мне вдруг казалось, что «он» или «оно» - всесильно. И главное, я тотчас забывал о нём, когда поднимался на поверхность, или когда был очень увлечён подводной работой. Эта сила, как ни странно, не пугала, скорее – завораживала, и ты отчего-то невольно начинал более ответственно относиться к собственной жизни, и в первую очередь – к своему поведению под водой.

И так, ты – на дне, оно приняло тебя, ты обрёл недостающую уверенность, но успокоив тебя, эта твёрдая опора ничего не пообещала: по достижении морского дна перед тобой открылась как будто другая, ещё более притягивающая реальность, которую тебе предстоит освоить. И вот, ты уже позабыл обо всём, что осталось на поверхности, словно привычного для тебя мира и вовсе не существовало, а есть теперь только тот, где ты сейчас находишься. Именно он определяет все твои устремления, и оттого, как ты себя здесь поведёшь в тот или иной момент, - зависит твоя жизнь. Но до чего же она всё-таки прекрасна в своей непредсказуемой подводной обособленности!

Ты начинаешь думать об этом неохватном царстве воды, и тут же теряешь нить размышления из-за неожиданности сменяющих друг друга картин. Ты только успеваешь понять, как привлекает нас море, как оно неотступно манит к себе, и ощущение под собой дна для аквалангиста сродни тому, когда мы на земле обретаем под ногами твёрдую почву. Подводная жизнь, оказывается, неразрывна с земной, они составляют одно целое.

Но дно не ограничивается только земной корой, покрытой морскими водами: это ещё и те живые существа, которые тесно связаны с ним. В этом смысле морское дно заключает в себе неисчислимые богатства и являет собой колыбель многообразной жизни, почти не изученной. Мои робкие попытки это осуществить приводил меня в дикий восторг или просто на долгое время околдовывали, так что я не мог поверить в реальность происходящего. Но завеса неизвестности, с каждым погружением, всё же потихонечку приоткрывалась…

Неизведанность воды, её необъятная нескончаемость, и пугает и манит. Манит и завлекает удивительной гармонией, которую начинаешь переживать уже на подступах к водной стихии, когда только собираешься погрузиться. Эта гармония подмывает совершать под водой безрассудные поступки, страх вдруг растворяется в этой влекущей необъятности и в тебе зарождается ощущение бессмертия. А может быть ты просто возвращаешься к самому себе, к тем первобытным таинственным истокам, что давным-давно создали воду, китов и человека.

Начинается всё именно с того, что ты будто прокалываешь поверхность воды, эту чарующую, даже завораживающую лазурную плёнку, таящую под собой многометровую толщу, полную неведомого… Прокалываешь, какое-то мгновение скользишь вниз, сквозь устремляющиеся вверх пузырьки, и, преодолевая шум в ушах, делаешь свой первый подводный вдох. Он проходит гладко, легко, почти как на поверхности, и ты сразу успокаиваешься, очарованный происходящим с тобой.

Холодная вода обхватывает лицо, устремляется за шиворот, в рукава, и тотчас ты ощущаешь её уже у поясницы, что приводит тебя в дрожь. Но вот первое неприятное ощущение преодолено, плечи и спина быстро привыкают к температуре окружающей среды, и ты уже воспринимаешь себя ловким морским зверем, очутившимся в родной стихии. Кажется, что всё тебе по плечу.

Вроде бы, ни о чём не думаешь, стараешься только слиться с глубиной, стать единым с морем, а когда ощущаешь эту слитность, то вдруг посещает мысль о том, как легко и незаметно всё происходит. Ты ещё не успел коснуться дна, а уже чувствуешь себя здесь, под водой, своим: как рыбы, вёрток и свободен, подобно раковинам – таинственен, зачарованно шевелишь водорослями-мыслями, и ничего не боишься. Непередаваемо волшебна эта возможность растворения в морской глубине, сливаясь с которой сам ощущаешь себя её частицей.

Порой под водой ощущаешь себя так легко и свободно, что кажется – остался бы тут навсегда. Но впечатление это обманчиво: хорошо, когда ты занят под водой какой-либо работой, а если занять себя нечем, вряд ли ты выдержишь это подводное одиночество достаточно долго.

Интересное испытание состоялось в апреле 1959 года на базе военно-морской авиации в Норфолке штат Виргиния. Во время этого испытания пятеро боевых пловцов с дыхательными аппаратами оставались под водой не менее двух суток. Они могли перемещаться в резервуаре, наполненном водой, могли сидеть. Пищу они получали через трубки. Коротать время им помогал телевизор и пропитанные особым составом журналы и газеты, которые, как оказалось, можно было читать и под водой, если перелистывать осторожно. Больше всего испытуемые жаловались на скуку.

Когда наконец их подняли на поверхность, то в результате длительного пребывания во взвешенном состоянии они не могли стоять на ногах. По словам очевидца, они скорее напоминали трупы, чем живых людей: руки и ноги их словно бы высохли; они походили на скелеты, обтянутые дряблой кожей. Только через несколько часов они немного пришли в себя.

Я никак не могу вспомнить случая полного расслабления при работе в море, под водой, до такой степени мы были всегда напряжены и сконцентрированы. Чувство покоя охватывало тебя обычно только после завершения экспедиции, когда ты оказывался на берегу, и только тогда в душе ты начинал ощущать полную гармонию с водным миром, в котором до этого работал словно в забытьи. Гармонию с морем, природой, со своими товарищами ты, как ни странно, воспринимал в полной мере лишь в удалении от моря, по прохождении определённого времени, когда успокаивался и мог, не торопясь и ни на что не отвлекаясь, подвести итог своему труду.

Ты вытягиваешься на домашней койке в позе полного расслабления, закрываешь глаза и в тот же миг понимаешь, что душа и тело жаждут нового напряжения, и покой совсем не радует тебя, а морские дали, пронизанные солнцем, вновь волнуют и манят. Морской воздух кажется тебе особенно сладким, и ты тотчас уносишься к нему в своих воспоминаниях, на мгновение теряя представление о времени и пространстве, остро представляешь себе это соприкосновение с родной для тебя стихией, и ничего больше не желаешь. Море опять с тобой, оно, оказывается, и не думало тебя покидать.

Тебя захватывает вихрь образов, которые возникают в памяти как чудесные откровения, независимо оттого, были ли они связаны в море с чем-либо тяжёлым, даже катастрофическим. Главное, что они напоминают о тех важных событиях в твоей жизни, которые ты выстроил сам. Ты жил так, как хотел, ты не боялся осуществлять самые смелые свои мечты, и то хорошее, что предшествовало другому, не менее замечательному, - было бесконечно. Море теперь, ты знаешь, будет неотступно присутствовать рядом на протяжении всей твоей жизни.

В воде всё воспринимается по-особенному, да и разве может быть иначе? Морская глубина воздействует на человеческую душу удивительным покоем, схожим, наверное, с космическим, и тем приближает её к родному дому. Это очень хорошо ощущаешь в состоянии невесомости, какой-то вседозволенности, когда ты можешь беспрепятственно летать. Полёт для человека, скорее, состояние подводное, нежели земное. В воде он быстрее осваивает свои бесконечные возможности.

Сейчас я испытываю гордость от того, что сам бросил себя в эту полную тайн стихию, изучал её очень терпеливо, вкрадчиво, обретая для себя нечто очень существенное. Я как будто оказался в родном для себя, давно забытом мире, и этот мир тоже обрадовался моему приходу к нему, и даже, как мне временами казалось, гордился моими усилиями на этом нелёгком пути…

Поначалу всегда кажется, что под водой всё упрощается, ты, вроде бы, волен поступать как захочешь: охватившая тебя свобода безотчётно завораживает твоё существо, даже – пьянит. Но при этом, неминуемо, ты рано или поздно становишься строже и дисциплинированнее, понимая: чем большими возможностями тебя наделяет мир воды, тем ответственнее становишься ты сам.

Под водой не ощущаешь себя птицей, но достаточно легонько шевельнуть рукой или ногой, и ты начинаешь плавно перемещаться в нужную сторону. Это и не полёт и не пребывание в космической невесомости, и всё же ты прекрасно владеешь своим телом, которое становится удивительно послушным. Ощущение от этого вольного парения непередаваемо.

Вдыхаемый из баллонов воздух легко вливается в твои лёгкие, и ощущение необыкновенной лёгкости ещё более усиливается. Ты как будто вдыхаешь саму воду, удивляешься этому и в тоже время радуешься. Вокруг тебя царит полная радостных возможностей среда, где, кажется, можно творить любые чудеса, а выбираться на поверхность совсем не хочется… Об этом даже не думаешь!

Под водой не ощущаешь себя и рыбой… Скорее, каким-нибудь грациозным морским животным, но столкнувшись на самом деле с каким-либо живым существом, молниеносно начинаешь чувствовать себя человеком, которому, к счастью, стало доступно очень многое и он поразился этой замечательной доступности, приняв её как должное. Удивительно радостно воспринимать себя тем, кто ты есть в непривычной среде, в тоже время сознавая свою неразрывную слитность с ней.

При погружении вода так приятно обволакивает тебя, она такая прозрачная и голубоватая, что порой ты её просто … не замечаешь. Лёгочный автомат издаёт привычную музыку, в такт вдохам из него разносятся своеобразные хрюкающие звуки, а серебристые пузырьки воздуха, вырывающиеся из-под его крышки, словно нанизанные на ниточку стеклянные бусы, тянутся неудержимо к поверхности воды, разрастаясь в пышные воздушные опахала. Никогда почему-то не подымаешь голову, чтобы полюбоваться на них, и сосредотачиваешь всё своё внимание именно на дне, где видимость несколько улучшается за счёт света, отражённого от поверхности песка, и всегда появляется желание овладеть тем, что ты там встречаешь, особенно, когда только начинаешь заниматься подводным плаванием и работой. Если мимо проплывает рыба – тебе непременно нужно коснуться её, чтобы хотя бы на миг удержать рядом и получше разглядеть. Если тебе попадается какой-нибудь моллюск в раковине – ты обязательно возьмёшь раковину в руки, с удовольствием ощутив шероховатость её створок и вес. Всё, что встречается тебе под водой – хочется приблизить к себе и завладеть им, потому как ты уверен, что это возможно.

Ощущение вседоступности, того, что ты можешь прикоснуться к любой тайне, сделав её при этом своей, - удивительным образом переполняет твоё восприятие и порой даже мешает трезво оценивать обстановку. Только с опытом к тебе постепенно приходит понимание, что лучше не вмешиваться в жизнь подводных обитателей, какой бы загадочной и притягательной она не представлялась, и нужно лишь осторожно наблюдать её со стороны, не нарушая гармонии подводной жизни.

Время под водой проходит очень быстро. Оно здесь, как, наверное, и в отдалённых уголках Вселенной, течёт по своим особенным законам. Вернее даже – ты воспринимаешь его под водой таким растянутым, несуетливым, и за короткий отрезок успеваешь пережить то, что на суше уложилось бы в совершенно иные временные рамки.

Точнее, время под водой будто приобретает другое измерение, а порой даже начинает казаться, что оно и вовсе останавливается. Ты паришь в безвременьи, и эту успокоенность совсем не хочется прерывать. Выходишь на поверхность только по причине израсходованного воздуха в баллонах, мечтая вновь, побыстрее сменив акваланг, опуститься под воду…

Переживание этой свободы не располагает к размышлениям – ты просто проживаешь здесь, под водой, нечто очень важное, приобретая для своей души какой-то неповторимый опыт, который невозможно обрести на земле, но тебе его непременно следует пройти.

В конце рабочего дня, когда «съел» три-четыре акваланга, обычно появляется убеждение, что ты ничуть не хуже какого-либо подводного обитателя: так сроднился ты с подводной средой, слился с её почти не ощутимой чудесной плотью. В этом, скорее, убеждаешь себя, и это, конечно, далеко от истины, но переживание подобных ощущений очень приятно.

И всё-таки, несмотря на твою тягу к таинственному подводному царству, однообразие каждодневного непрерывного труда постепенно начинает влиять на душевное состояние. Ни красота подводного мира, ни дружба подводников, ни чувство юмора уже не помогают в полной мере справляться с усталостью. Они лишь на время смягчают наваливающуюся апатию, и молодость может оказать в этом неминуемом угасании настроения серьёзную поддержку, да ещё опыт, который делает людей более сдержанными, терпеливыми и чуткими друг к другу. К тому же, всегда находится тот, кто способен повести за собой, и тогда каждого опять охватывает удовлетворение от сопричастности с происходящим, и уже долгое время не покидает.

Как гласит древняя восточная мудрость: в уме начинающего – много возможностей, тогда как у профессионала – нет сомнений. И это в полной мере относится к труду водолазов, которые на своём опыте убедились: не борись с морем, тем более – под водой, пусть оно помогает тебе. Это один из самых разумных принципов для человека, работающего в море, и особенно – для водолаза, когда единственно верный путь – осторожно приспособиться к водной стихии, благодарно принимая её дары.

Любой человек, будь он смел, отважен или просто горделив, при желании способен обратить своё внимание к морю, и даже погрузиться на глубину, при условии определённой подготовки. Море не окажет ему при этом сопротивления, но и не предупредит об опасности: оно живёт по своим могущественным законам, не приемлемым для человека. Человек может только удачно подстроиться под них, в какой-то миг угадать благосклонное расположение моря и проникнуть в его бесконечные тайны на короткий отрезок времени. Обычно море хмуро глядит на невежественную смелость человека и чаще всего остаётся к нему равнодушным, привечая, пожалуй, лишь по-настоящему любознательного и неутомимого.

Погружение человека под воду – это его возвращение к тому, что ему суждено постигать бесконечно, раз от разу с ещё большим удовлетворением от проникновения в тайны моря. Чувствуешь близость воды – и это ощущение оказывается ни с чем не сравнимым; ты стремишься к ней – и она как будто всегда тебя ожидает. Перед погружением можно опустить в воду руку с маской и плеснуть ей в лицо, а можно просто смотреть на разбегающиеся по воде круги, и всё это, в итоге, создаёт непередаваемое воздействие на душу. Твоё возвращение состоялось, и море миролюбиво плещется совсем рядом, как будто ты никогда и не покидал его.

Выйдя однажды из воды, человеку нет необходимости «завоёвывать» её, а нужно, наоборот, постараться найти себя в ней, обретая утерянную связь с морской стихией. Главное, что человек всегда ощущает после соприкосновения с водой, - это её удивительные физические и психологические свойства, ещё далеко не понятые им. Вода, родная среда человека, призвана оздоровить и украсить его жизнь. В глубину воды не проходит солнечный свет, но кажется порой, что любознательный ум человека способен озарить подводную тьму, созерцая скрытые в ней тайны.

Человек, познающий законы воды, будет относиться к ней с той же самой радостью, с какой это совершают киты и дельфины. И будет он это делать – не думая о выгоде, а только по устремлению души, умножающей свои знания и энергию, не стремящуюся, в свою очередь, нарушать равновесие Земли и Моря. Достичь же гармонии со своей родной средой – есть наивысшее благо для человека, который уже обрёл эту гармонию в себе, и в этом слиянии заключена самая важная жизненная необходимость. Благородство такой развитой души будет воплощением истинного достоинства и составит вместе с другими ценностями мира его неиссякаемую сокровищницу богатств, благодаря которой каждый познавший её овладеет своей божественной сутью, а значит и пониманием, что невозможно быть чужим Океану и всей Вселенной.

… Моросит мелкий, косой дождичек. На залив медленно наползает сахалинское пасмурное утро. Палуба – сырая от обильной влаги, повисшей в воздухе, задувает лёгкий упругий ветерок и волны упрямо ударяются в борта судна, но мы всё же готовимся к спуску. Занятие это не простое, и быть может даже самое сложное во всей подводной работе… Подготовка к погружению!

На непогоду никто не обращает внимания, потому как здесь, у хмурых сахалинских берегов, она – обычное дело. Прогрохотала якорная цепь, тяжёлой металлической змеёй выскользая из клюза, ушла на дно вместе с якорем, и снова тишина, пронизанная промозглой сыростью и настойчивым ветром. Изредка вскрикивают над водой чайки, в нос ударяет дурманящая морская свежесть.

Где-то там, под толщей коричневато-свинцовой холодной воды нам предстоит вскоре выполнять свою работу: брать образцы водорослей, моллюсков, пород шельфа… Работа эта не сложная, и больше всего меня привлекает в ней возможность бывать вот в таких диких местах и переживать ни с чем несравнимые ощущения, выходя на совершенно пустынный берег сурового северного моря. Потому я и соглашаюсь на все эти экспедиции, а подводная работа – мой откуп всем исследовательским устремлениям, без которых не мыслит себя никакая развивающаяся личность.

Что представляет из себя обычный рабочий день аквалангиста, обслуживающего, с кажем, работу биологов в море, связанную с поиском нерестилищ сельди? С помощью металлической рамки 0,75х0,75 см, брошенной прямо с бота, мы определяем количество вырезаемых водорослей. Это могут быть фукусы, саргассум, зостера или филоспадокс, на которых сельдь откладывает икру. Рамка опускается на дно, захватывает определённый кусок водорослей, облепленных икринками, а мы аккуратно собираем её содержимое и отправляем в специальной сетчатой питонзе наверх. Точки сбора таких проб, сменяя друг друга через строго установленное расстояние, составляют разрез, протягивающийся от берега в море на сотни метров. Как правило, в каждом заливе намечаются несколько разрезов и на их прохождение уходит обычно целый день, а то и больше. Всё это зависит от погоды, плохой видимости под водой, разного рода технических неполадок или просто необъяснимого невезения, нередко случающегося при осуществлении подводных спусков.

Для определения количества животных, обитающих на отдельном участке дна, используется уже метровая измерительная рамка. Аквалангист отыскивает наиболее характерные колонии животных, где представлены разные морские обитатели, и, наложив на них рамку, начинает сбор. Чаще всего в неё попадают многочисленные моллюски, ежи и звёзды, собрав которые, аквалангист поднимает их на поверхность, где биологи осматривают, сортируют и учитывают все эти необыкновенные дары моря.

На первый взгляд такая однообразная работа, кажется, должна быстро наскучить, и всё же отыскание и сбор сельдевых икринок, образующих на водорослях переливающиеся разноцветными огоньками гирлянды, постепенно захватывает целиком. Несмотря на холод и мучительную подготовку к спускам, когда приходится подолгу облачаться в подводную амуницию, неисчислимое количество раз погружаясь в точках разреза, а потом с трудом забираться на бот, под водой наблюдаешь настолько много неожиданного и интересного, что поднявшись на поверхность уже по-иному воспринимаешь серые берега и пасмурный день. Век бы не покидал эти невзрачные места, содержащие скрытую поэзию севера.

Мне всегда было интересно жить, а знакомство с водой только добавляло радостной увлечённости в восприятии окружающего мира. Я всегда любил ходить под воду, несмотря на то, какой это тяжёлый труд, но за многие годы работы иногда думалось, что чувство восхищения подводным миром всё равно постепенно притупится. И всё же этого не происходило, я по-прежнему испытывал волнение перед каждым погружением, и желание вновь побывать в подводном царстве оставалось непреодолимым. Даже когда под воду уходили мои товарищи, я им завидовал и испытывал непередаваемое возбуждение. По-видимому, такое состояние объяснялось необычностью нашей профессии, в которой почти всегда присутствовали и риск, и напряжение, и ожидание неизведанного.

Бывало, приходили к нам и случайные люди, которых прежде всего привлекала в подводной работе нажива. Такого человека сразу было видно по отношению к своим обязанностям… В воду он уходил последним, долго и нудно подгоняя своё снаряжение, из воды же возвращался первым, каждый раз сетуя на какие-то непредвиденные обстоятельства, приключившиеся с ним во время работы. Наверху такие люди были словоохотливы, даже болтливы, когда же требовался настоящий рабочий задор, своеобразный подводный кураж, без которого не обходилось ни одно серьёзное задание, они тотчас поникали, неприятно для окружающих замыкались в себе. Как правило, в подводниках они надолго не задерживались, да и назвать их таковыми было нельзя, поскольку не чувствовалось со стороны залётных «искателей приключений» полной отдачи своему труду, и моря они не любили.

Удивляла в подобных случаях та лёгкость и полная безответственность, с какой эти люди решались на такую опасную работу. Ведь она требовала от них ежедневных погружений на значительную глубину, не только в тёплое время года, но и зимой, в шторма, выполнения тяжёлой работы по добыче морепродуктов или проведения каких-то сложных технических задач, может быть даже по спасению людей, а они думали, в первую очередь, о вознаграждении… Как же при этом нужно не любить жизнь, чтобы так бездумно отрекаться от неё!

Я неоднократно был свидетелем того, как подобного рода люди могли погибнуть, и гибли/!/, но, поражаясь, не в силах был объяснить этой отрешённости. Теперь я думаю, что причина её заключалась в обаянии моря, которое было безмерно. Оно не могло не привлекать к себе даже жадных, в глубине души, наверное, жаждущих радостного умиротворения. Море неумолимо притягивало их и они не в силах были сопротивляться этому глубинному притяжению. Им, конечно, казалось, что они достигнут желаемого и произойдёт это как-то само, без работы над собой. Но море не терпит поверхностных людей, жестоко наказывая их за равнодушие и леность.

Сейчас, много лет спустя, все мои подводные погружения кажутся каким-то далёким, давно виденным сном. Всё в этом сне, несмотря на то, что оно происходило в действительности, удивительно волшебно. Подводные картинки возникают одна за другой естественно, будто я до сих пор нахожусь в загадочной глубине, плавно проплывают перед глазами, а задерживаются только тогда, когда я хочу разглядеть их подольше. Не передать, что переживаешь, заново просматривая однажды произошедшее с тобой в чудесном подводном царстве!

Ещё задолго до моих занятий подводным делом, да и во время своей работы на Дальнем Востоке в качестве водолаза, мне действительно часто снился один и тот же сон, в котором я путешествовал по каким-то неизведанным морям и землям в команде единомышленников, на огромном красивом паруснике. Я отчётливо вижу этот величественный корабль, застывший на якоре в укромной бухте, у скал, где мы погружались под воду. По моим ощущениям это была глубина метров в пятнадцать, и там, на дне, находилось нечто таинственное… То ли полузанесённое песком древнее судно, то ли какое-то затопленное каменное строение. Нужно было проникать во внутрь, где почему-то всё играло красками и было светло. Ощущение возникало совершенно необыкновенное.

Я очень хорошо помню, как обрадовался, обнаружив торчащие из песка статуэтки. Вокруг стояла темнота, а статуэтки были освещены, будто сами источали какой-то внутренний свет. Я сразу почувствовал их драгоценность и то, как они дороги именно для меня. Поражало то, что обнаруженное под водой, по моему мнению, никак не должно было здесь находиться, но между тем находилось, и я, помнится, естественно воспринял свою находку, которая представлялась необыкновенной.

Но вот что происходило затем, - я никак не могу припомнить. Статуэтки не были подняты на поверхность, они остались под водой, и вроде бы я лишь любовался ими какое-то время, переставлял с места на место, но отчего-то не взял. Что вынудило меня так поступить и что означало это сновидение?

И ещё я не в силах сосредоточиться и вспомнить: что эти статуэтки изображали? Просто маленькие фигурки, может быть какие-нибудь божества, очень древние и ценные, но почему они воспринимались мной такими дорогими и я не забрал их с собой? В глубине души я был убеждён, что всегда смогу вернуться на это дно, к этому затонувшему когда-то кораблю и, погрузившись под воду, опять буду разглядывать свои статуэтки. Так они там и хранятся в моём сне, и я до сих пор не знаю: для чего?

Теперь я возвращаюсь в воспоминаниях на Дальний Восток, к морю, не спеша восстанавливаю все детали своих погружений под воду, и мне очень хочется опять попасть в тот сон, но он почему-то не приходит. Зато я объездил с морскими экспедициями от тихоокеанского института океанографии и рыбного хозяйства весь Сахалин, с юга на север, не раз прошёл вдоль побережья Татарский пролив, захватив и островной берег, и материк, побывал на Монероне, Шантарах, а также на одиноком, затерянном среди охотоморских вод острове Ионы… С самой южной оконечности Сахалина – мыса Крильон, усеянного мутновато-голубыми агатами, мне посчастливилось любоваться знаменитым проливом Лаперуза, соединяющего Японское и Охотское море, а неподалёку от сахалинского мыса Терпения, на острове Тюлений, я имел возможность с весны до осени наблюдать за жизнью морских котиков, охотиться на них и постоянно находиться рядом с оглушительным птичьим базаром, который просто повергал своим многоголосьем и первозданной жизненной простотой.

Видел я и китов в Беринговом проливе, с рыбаками добывал в Охотоморье минтая и треску, в Японском море – иваси. Вместе с зоологами от Сахалинского научно-исследовательского института участвовал в экспедиции по учёту морских каланов у Курильских островов Уруп и Симушир, а от Областного управления гидрометеорологии мне удалось побывать почти на всех Курилах, включая самые известные – Шикотан, Кунашир, Итуруп, Онекотан, Матуа и Парамушир с островом Атласовым, представляющим из себя ничто иное как действующий вулкан Алаид…

Тихий океан долгие годы был моей колыбелью, учителем и другом, чья мощь незаметно перетекла в мою душу, необыкновенно обогатила её и укрепила, наполнила силой. Морская стихия многому научила меня, она чуть было не захватила с собой в трёх кораблекрушениях, как будто чувствуя моё трепетное отношение к себе постоянно испытывала на стойкость собственных замыслов и устремлений, пытаясь устрашить, запугать, и всё же притягивала к себе. Несмотря на неописуемую энергию и красоту, море более всего завораживало меня глубиной, возможностью заглянуть туда и сделать её своей, зачем-то всё время подталкивало к этому, еле слышно нашёптывая манящую тайну. И однажды я поддался его ненавязчивым уговорам, посвятил морской глубине всю душу и, как мне показалось, слился с ней.





следующая страница >>