Каргалов В. В. «Слово и дело» // Русь: Литературно-исторический журнал. – 1992. – №. – С. 154-164. В исторических сочинениях последн - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Каргалов В. В. «Слово и дело» // Русь: Литературно-исторический журнал. – 1992. – - страница №1/4





Каргалов В.В. «Слово и дело» // Русь: Литературно-исторический журнал. – 1992. – №. 2. – С. 154-164.
В исторических сочинениях последних десятилетий утвердилось мнение о юридическом институте «слова и дела» как о страшном оружии «классового террора против трудящихся», как о коварном инструменте «политического сыска», преследующем исключительно «классовые цели» - защиту «интересов феодалов».

На самом деле все было значительно сложнее. «Слово и дело государево» было особой формой уголовного процесса в семнадцатом и первой половине восемнадцатого столетия. Суть его состояла в том, что каждый, кому стало известно о государственных преступлениях (злоумышления против царя, измена, шпионаж, казнокрадство, беззаконие и т.д.), обязан был известить центральные власти, объявив вслух: «Слово и дело!»

«Слово и дело государево!» можно было «выкликнуть» в любом месте: в столичном «приказе» или местной «приказной избе», на торговой площади или на улице, на проезжей дороге и в частном доме, - лишь бы при этом присутствовали люди.

Услышавшие «Слово и дело!» обязаны были немедленно доставить «изветчика» к властям, и он на время расследования становился лицом неприкосновенным, особо важным для государства, его «извет» обязательно доводился до сведения центральных властей. Местные воеводы могли. только расспросить «изветчика», о чем заявлено «слово и дело», и сообщить о результатах расспроса в Москву, в Разрядный приказ. До получения ответа «изветчик» находился под строгой охраной. Случалось, «изветчики» отказывались давать какие-либо объяснения, и тогда воеводы запрашивали Разрядный приказ, как поступить дальше. Были случаи, когда «изветчики» даже после пыток отказывались сообщать что-нибудь местным властям. Тогда их обязательно вызывали в Москву. Например, тульские крестьяне Ивашка и Якушка Савеловы продолжали упорствовать, хотя допрашивали их «накрепко», и воевода получил указание «тех тюремных сидельцев прислать в Москву с приставом и с провожатыми».

Во всей этой сложной процедуре нетрудно угадать скрытый смысл юридической формулы «слова и дела»: вывести «изветчиков» о государственных преступлениях из-под юрисдикции местных властей, обеспечить их неприкосновенность и возможность довести свои «изветы» до сведения центральной власти. Перед «изветчиком», публично провозгласившим «слово и дело», бессилен был самый знатный и влиятельный боярин, даже если «изветчик» был холопом или простым посадским человеком. Практика «слова и дела» была своеобразным инструментом обеспечения общерусской законности, ограничивала своеволие местных феодалов. Утаивший «слово и дело» подлежал строжайшему наказанию, и, как правило, таких случаев не было.

Первые уголовные процессы по «слову и делу» относятся к царствованию первого Романова - Михаила Федоровича (1613-1645), когда после «смутного времени» очень остро встал вопрос о восстановлении государственного порядка.

Но, задуманное первоначально как инструмент укрепления царской власти, «слово и дело» вскоре получило в народе расширенное толкование. «Государевым делом» считали все, что могло интересовать царя, и в Разрядный приказ стало поступать множество «изветов» о злоупотреблениях должностных лиц, о взяточничестве, неправедном суде, жестокости и беззаконии отдельных феодалов и местных властей. Обращение к «слову и делу» давало простонародью хоть какие-то гарантии для личности, часто было единственной возможностью для холопа или крестьянина добиться суда над своими угнетателями. Брошенные в тюрьму без суда арестанты, объявляя за собой «слово и дело», могли в какой-то мере ускорить следствие и даже доказать свою невиновность. На практике «слово и дело» стало своеобразным гарантом «законности», поставило местные власти под контроль центра, что объективно отвечало интересам широких слоев населения. Не случайно большинство «изветчиков» принадлежало к народным низам. Сыграла свою роль и извечная вера крестьянства в «хорошего царя» - к нему обращались за защитой от «злого господина».

Обращение к правосудию через «слово и дело» было небезопасным для самого «изветчика». За провозглашение «слова и дела» без достаточных оснований жестоко наказывали. Архивные документы «слова и дела» пестрят такими записями: «того мужика за затейные речи бить батоги нещадно, чтобы впредь государева дела не затевал»; «велеть тех воров бить кнутом, чтоб неповадно было впредь так затевать».Но были и благополучные исходы - когда несправедливость казалась явной.

«Слово и дело» тогдашние люди объявляли по самым разным поводам, иногда - чтобы спастись от побоев или угрозы смерти.

1635 год. Степан Голенищев выкликнул «слово государево» на крестьянина Емельку Кузьмина. На следствии он объяснял: «Извещал-де я государево слово, потому что тот крестьянин Емельянко Кузьмин с товарищи учали меня бить, и потому затеял на него государево слово, чтобы они меня не убили до смерти». За «государево слово», объявленное «занапрасно», Степана Голенищева «велели бить батоги нещадно», но живым он все-таки остался!

Конечно, практика «слова и дела» порождала множество злоупотреблений, заведомо ложных «изветов». Неудивительно, что составители нового свода законов - Соборного уложения 1649 года - постарались ограничить и четко определить круг дел, которые подлежали рассмотрению в рамках «слова и дела государева». Особому судопроизводству «слова и дела» подлежали дела о злоумышлениях на личность и достоинство царя, о государственной измене, о сдаче неприятелю города, а также о недонесении о таких преступлениях.

Потом круг государственных преступлений был расширен, него были включены «непристойные речи» о царе, составление. «прелестных» писем. Вот тогда-то «слово и дело государево» из практики общего соблюдение законности начало превращаться в учреждение политического сыска. Окончательно это было оформлено при Петре I, когда все дела «слова государева» были переданы в Преображенский приказ... А при преемниках Петра I «слово и дело» окончательно превратилось в институт политического террора, орудие самодержавной власти, утратив свое первоначальное назначение быть средством обеспечения общерусской законности.


Корецкий В.И. Из истории закрепощения крестьян в России в конце XVI-начале XVII в. (1957)
В приведенной ниже работе, советский историк В.И. Корецкий выдвинул гипотезу, согласно которой первоначально режим заповедных лет действовал лишь в пределах Деревской пятины Новгородской земли, а на остальной территории Московского государства сохранялся прежний порядок крестьянского выхода в Юрьев день, определяемый ст. 88 Судебника 1550 г. В дальнейшем, в своей монографии «Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI века» (М., 1970), Корецкий отказался от вывода о локальном характере заповедных лет, высказав мнение о возможности «распространить режим заповедных лет, по крайней мере, на западные районы Русского государства» и, предположительно, даже на северные и центральные районы, относительно которых в актах сохранились прямые и косвенные свидетельства о заповедных летах.

В вопросе о датировке заповедных лет Корецкий исходил из восьми сохранившихся обыскных грамот Деревской пятины, согласно которым три помещика Едровского стана (И.А. Непейцын, Б.И. Кропоткин, Т.Г. Пестриков) в 1588-89 гг. требовали возвращения крестьян, ушедших от них в заповедные 1581-86 годы. Следовательно, право Юрьевого дня было отменено не позднее 1581 г., т.е. в царствование Ивана Грозного.

Первый известный заповедный год в Деревской пятине совпадал с годом составления здесь писцовых книг (сентябрь 1581-август 1582 гг.), следовательно, заключал Корецкий, в связи с их составлением Юрьев день здесь был отменен, а запись крестьян в писцовые книги стала основанием для их закрепления на определенной территории и за определенным владельцем.

Положение об отмене права Юрьевого дня Иваном Грозным Корецкий дополнял Бельским летописцем 30-х гг. XVII в., в котором говорилось о том, что «царь Борис Федорович… нарушил заклятье… царя Ивана Васильевича… и дал христианом волю, выход между служилых людей» (имеется ввиду временное возобновление крестьянского выхода при Борисе Годунове в 1601-02 гг.).

Вслед за Б.Д. Грековым, Корецкий считал, что исчезновение из приходно-расходных книг Иосифо-Волоколамского монастыря записей о выходе крестьян с осени 1581 г. является доказательством введения нормы о заповедных летах.

На основании новых документов по истории крестьянства конца XVI в. Корецкий попытался реконструировать гипотетический текст Уложения царя Федора Иоановича 1592-93 гг. о запрещении выхода крестьянам и бобылям, которое должно было предшествовать указу 1597 г. о 5-летних урочных годах. Несмотря на то, что датировка этого Уложения вызвала сомнение у ряда исследователей (см. например работы Р.Г. Скрынникова) само наличие такого не дошедшего до нашего времени текста благодаря разысканиям Корецкого ныне не ставится под сомнение.


Вопрос об усилении закрепощения крестьян в конце XVI - начале XVII в. является одним из наиболее важных и спорных в истории крестьянства России периода феодализма. Решение его сильно затруднено крайней малочисленностью сохранившихся источников. Московские пожары 1612 и 1626 гг. произвели большие опустошения в русских apxивах. В огне вместе с многими другими важными документами погибла Уставная книга Поместного приказа, в котором в конце XVI - начале XVII в. вершилась основная масса дел о беглых и вывезенных крестьянах. Из всего законодательства по крестьянскому вопросу 80-90-х годов XVI в. до нас дошел полностью лишь один указ - от 24 ноября 1597 г., устанавливавший пятилетний срок подачи исковых челобитных о беглых крестьянах.

Между тем уже простое сравнение положения крестьян по Судебнику 1550 г. с их положением по закону от 24 ноября 1597 г. и последующему законодательству начала XVII в. указывало исследователем на то, что в истории крестьянства за истекшее время произошли изменения принципиального порядка, характеризовавшиеся повсеместной потерей крестьянами права выхода в Юрьев день.

Когда и как это произошло? Какие законы были изданы, или право крестьянского выхода, умерло без законодательной его отмены? - таковы те вопросы, которые неизбежно вставали перед исследователями, пытавшимися восстановить конкретную картину процесса закрепощения крестьян в конце XVI в.

Одно из решений этих вопросов было предложено в первой половине XVIII в. В.Н. Татищевым, нашедшим и подготовившим к печати такие исключительно важные для изучения истории русского крестьянства источники, как Судебник 1550 г., указ от 24 ноября 1597 г., указ от 21 ноября 1601 г. и Уложение 9 марта 1607 г. Основываясь на этих документах, В.Н. Татищев пришел к выводу, что издревле свободные русские крестьяне были прикреплены к земле и превращены в крепостных путем одного государственного акта - закона о запрещении выхода в Юрьеьв день. Механически отсчитывая 5 лет от 1597 г., когда был издан указ о беглых крестьянах, В.Н. Татищев относил законодательную отмену Юрьева дня к 1592 г.

Взгляды В.Н. Татищева на ход закрепощения в конце XVI в. были в основном приняты Н.М. Карамзиным, С.М. Соловьевым, Б.Н. Чичериным, Н.И. Костомаровым, И.Д. Беляевым и В.И. Сергеевичем, получившими в литературе наименование сторонников «указного» прикрепления крестьян.

Их противниками во второй половине XIX в. явились К.С. Аксаков и М.П. Погодин, а затем В.О. Ключевский, М.А. Дьяконов, П.Е. Михайлов. В. О. Ключевский развил мысли своих предшественников относительно «безуказного» прикрепления крестьян и создал новую концепцию возникновения крепостного права из крестьянской задолженности.

Сторонники «безуказного» прикрепления крестьян не считали, что государство активно участвовало в процессе закрепощения. Справедливо критикуя В.Н. Татищева за неправильный подход к определению времени издания указа о запрещении выхода, они и сам этот указ объявили мифическим. Ими без достаточных оснований был взят под сомнение помещенный в начале Уложения 9 марта 1607 г. доклад бояр и дьяков Поместного приказа боярской думе, содержащий историческую справку хода закрепощения в донце XVI-начале XVII в. Вместе с тем авторы концепции о «безуказном» прикреплении крестьян в противовес своим противникам, которые на протяжении многих лет не могли представить новых документов, подтверждающих их точку зрения, подкрепляли свои взгляды вводом в научный оборот все новых и новых архивных материалов, характеризовавших положение крестьян в повседневной жизни, они правильно подметили закабаление крестьян землевладельцами и, обратив в лице М.А. Дьяконова внимание на старожильцев, первые пробили брешь в представлениях об исконной свободе русских крестьян. Если добавить сюда, что защитником и пропагандистом концепции «безуказного» прикрепления был В.О. Ключевский, то станет понятным, почему она на некоторое время получила преобладание в исторической литературе.

В таком состоянии находился вопрос о возникновении крепостного права в русской буржуазной историографии, когда в конце XIX - начале XX в. были обнаружены в архивах материалы, содержащие известия о заповедных годах...

В настоящее время нельзя определенно сказать, как были введены заповедные годи, был ли издан один указ 1581 г. или ряд указов, последовательно из года в год запрещавших выход на всей территории государства, или же запрещение выхода проводилось специальными на этот счет правительственными распоряжениями лишь для отдельных районов.

Исходя из сохранившихся фрагментарных сведений источников, можно с уверенностью утверждать лишь то, что введение правительством в том или ином районе заповедных лет означало временное запрещение здесь крестьянских переходов и вывозов крестьян на основании ст. 88 о крестьянском отказе Судебника 1550 г. Крепостническое законодательство о заповедных годах 80-х-начала 90-х годов XVI в. претворялось в жизнь путем организации государственного бессрочного сыска и возвращения беглых и вывезенных крестьян...

Одновременные ссылки в источниках 80-х - начала 90-х годов на заповедные годы и на ст. 88 Судебника 1550 г. как будто бы говорят о том, что в одних районах России тогда выход был запрещен, а в других еще разрешался...

Большое значение для понимания места в общем ходе крестьянского закрепощения в конце XVI в. имеет помещенная в начале Уложения 9 марта 1607 г. историческая справка бояр и дьяков Поместного приказа боярской думе, где сказано, что «при царе Иване Васильевиче... крестьяне выход имели вольный; а царь Федор Ивановичь, по наговору Бориса Годунова, не слушая советов старейших бояр, выход крестьянам заказал, и у кого колико тогда крестьян где было, книги учинил, и после от того началися многие вражды, кромолы и тяжи (суды)». Если подходить к этому сообщению без созданных историографической традицией предубеждений, то из него следует, что введение при Иване IV заповедных лет не расценивалось тогда как общее запрещение крестьянского выхода во всей стране и официальная отмена ст. 88 Судебника 1550 г. Такой закон, сопровождавшийся к тому же учреждением писцовых книг основанием крестьянской крепости, согласно весьма авторитетному свидетельству руководителей Поместного приказа, был издан по инициативе Бориса Годунова во время царствования Федора Ивановича.

Какой указ царя Федора имели в виду бояре и дьяки Поместного приказа, составляя свой доклад боярской думе? Исходили ли они из указа от 24 ноября 1597 г. о пятилетнем сроке подачи исковых челобитных о беглых крестьянах или изложили содержание какого-то другого, не дошедшего до нас закона царя Федора?

Сравнение изложения содержания упоминаемого в исторической справке указа царя Федора с текстом указа 24 ноября 1597 г. не позволяет отождествить эти два закона. В указе от 24 ноября 1597 г. ничего не говорится о запрещении выхода. Он просто исходит из запрещения выхода как из факта, уже имевшего место в прошлом. Не находим в этом указе и постановления об учреждении книг юридическим основанием крестьянской крепости. В нем вообще отсутствует термин «книги». Следовательно, бояре и дьяки Поместного приказа имели в виду какой-то несохранившийся закон царя Федора о запрещении выхода….

В каком отношении закон о пятилетнем сроке подачи исковых челобитных в крестьянском владении и вывозе находился к закону царя Федора о запрещении выхода и установлении писцовых книг основанием крепости? Являлся ли он самостоятельным, специально изданным указом или входил составной частью в общий указ царя Федора о запрещении выхода?

Окончательный ответ на этот вопрос сейчас вряд ли возможен, потому что установить прямую связь между этими законами не удается. Ссылки на закон о запрещении выхода приведены в деле об обелении монастырской пашни, а на закон о пятилетнем сроке исковой давности ссылаются в спорных делах о крестьянах. В нашем распоряжении нет материалов, в которых эти ссылки выступали бы одновременно в одном документе. Поэтому вопрос требует дальнейшего изучения и уточнения. Однако имеются основания видеть здесь скорее одно из постановлений общего закона царя Федора о запрещении выхода, чем самостоятельный указ. Во-первых, необходимо отметить хронологическое совпадение ссылок на тот и другой указы (они сделаны в пределах 1594-1596 гг.), причем эти указы рассматриваются как новые постановления: «Ныне по государеву указу крестьянам и бобылям выходу нет», «а ныне твой государев указ: старее пяти лет во владенье и в вывозе суда не давати и не сысковати»; во-вторых, учитывая особенность кодификационной работы того времени, носившей консервативный и довольно механический характер, весьма знаменательным является то, что первый абзац, открывающий Уложение 9 марта 1607 г., исходит как из принципов запрещения выхода и учреждения книг основанием крепости, так и из постановления об определенном сроке в подаче исковых челобитных в делах о владении крестьянами, в то время как указ от 24 ноября 1597 г. о пятилетнем сроке подачи исковых челобитных о беглых крестьянах, представляющий распространение предыдущего постановления на беглых, использован в Уложении спустя четыре абзаца. Заметим здесь же, что в дальнейшем в указах царя Михаила Федоровича постановления о сроках сыска беглых и вывезенных крестьян приводятся уже вместе в одних и тех же абзацах.

Если наше предположение относительно установления пятилетнего срока подачи исковых челобитных в крестьянском владении и вывозе правильно, то можно уточнить содержание закона о запрещении выхода крестьянам и бобылям. Его возможное содержание, сводится к следующему:

1. Указ запрещал выход крестьянам и бобылям на всей территории России.

2. Юридическим основанием крестьянской крепости была объявлена запись в правительственные книги (писцовые, отказные, отдельные, книги ввозных грамот и т. д.), главными из которых считались писцовые книги нового-описания 80-90-х годов XVI в.

3. Указ провозгласил принцип обязательной регистрации крестьян в правительственных документах.

4. Был установлен пятилетний срок подачи исковых челобитных в крестьянском владении и вывозе, получивший впоследствии, в первой половине XVII в.., название «урочных лет». В то же время закон не касался беглых крестьян, молчаливо предполагая сохранение в отношении их бессрочного сыска. Таким образом, рассматриваемый указ царя Федора о запрещении крестьянского выхода, видимо, представлял собой настоящее уложение, регулирующее различные стороны взаимоотношений крестьян и феодалов, обобщающее и развивающее в новых условиях предшествующее законодательство по крестьянскому вопросу...

В связи с толкованием указа от 24 ноября 1597 г. до сих пор является спорным вопрос об «урочных летах», т. е. о том, была ли законом введена пятилетняя давность исков по делам о беглых крестьянах на будущее или она распространялась только на прошлое время?

И.Д. Беляев, М.Ф. Владимирский-Буданов, В.И. Сергеевич, Л С. Лаппо-Данилевский, С.Ф. Платонов, Б.Д. Греков полагали, что пятилетняя давность исков о беглых крестьянах распространялась и на будущее время.

М.М. Сперанский и В.О. Ключевский высказались в противоположном смысле.

В последнее время в советской исторической литературе A. А. Новосельским была высказана мысль о том, что урочные лета были введены лишь в первые годы царствования Михаила Федоровича и представляли «новый порядок» по сравнению с предшествующим законодательством, на основании которого в конце XVI- начале XVII в. осуществлялся бессрочный сыск беглых крестьян.

Если мнение А. А. Новосельского об урочных летах как о новом явлении, пришедшем на смену бессрочному сыску, нельзя не признать правильным и интересным, то его взгляд на них как на нововведение правительства Михаила Федоровича не может быть принят.

Сейчас мы располагаем материалами, достаточными для решения вопроса об урочных летах. Взгляд на урочные лета как на нововведение правительства царя Федора получает решительное подтверждение в делопроизводстве 90-х годов ХVI в., позволяющем также уточнить и время их установления.

Из произведенного выше разбора этих дел видно, что пятилетний срок подачи исковых челобитных в крестьянском владении и вывозе применялся уже в начале 1594 г. и его действие не ограничивалось прошлым, но имело ввиду и будущее время. Урочные лета для беглых крестьян были введены указом от 25 ноября 1597 г.

Дворяне и дети боярские, подавая в 30-40-х годах XVII в. челобитные с указанием на «прежних государей», при которых, по их словам, сыск беглых крестьян производился без урочных лет, ссылались при этом на законодательство и практику сыска, имевшие место при Иване IV.

Составленная в 1645-1646 г. в Разрядном приказе историческая справка начинается выпиской из указа царя Федора 24 ноября 1597 г. как закона, впервые установившего пятилетние урочные лета для беглых крестьян, увеличенные затем Михаилом Федоровичем в 1637 г. до девяти, а в 1641 г. до десяти лет. Вынесенный на основании этой справки боярский приговор также содержит указание на то, что урочные лета не были нововведением Михаила Федоровича.

Таким образом, дворяне и дети боярские, ссылаясь в своих челобитных на «прежних государей», осуществлявших бессрочный сыск, имели в виду Ивана IV и, возможно, его предшественников Василия III и Ивана III, а бояре в своем приговоре, посвященном утверждению десятилетних урочных лет, под «прежними государями», при которых действовали урочные лета, подразумевали Федора Ивановича, Бориса Годунова и Василия Шуйского...

Скрынников Р.Г. Заповедные и урочные годы царя Федора Иоановича (1973)
Р.Г. Скрынников подверг критике доводы В.И. Корецкого в пользу тезиса о сохранении норм Юрьевого дня на основной территории страны согласно ст. 88 Судебника 1550 г. и локальном характере заповедных лет, действовавших лишь в пределах Деревской пятины Новгородской земли. Он указал на неправомерность использования в качестве источников уставных грамот ярославского Спасо-Преображенского монастыря 1584 г. и московского Новинского монастыря 1590 г., содержавшие нормы крестьянского выхода «с отказом», поскольку они подтверждали прежние грамоты конца XV – середины XVI в. Судебник 1589 г. воспроизводивший ст. 88 Судебника 1550 г. также не отражал положения крестьян в центральных уездах страны, поскольку его авторы ставили целью приспособить общерусское законодательство для черносошного крестьянства Севера. Наконец, Соборный приговор 1584 г., официально признававший факт массового перехода крестьян со служилых земель на тарханные земли церкви, подразумевал под выходом не действие нормы о Юрьевом дне, а факт бегства, «своза», «выхода» крестьян в условиях глубокого социально-экономического кризиса 70-80-х гг. и определить какими нормами регулировался (или не регулировался) этот процесс, на основании приговора, не представляется возможным.

Определив характер заповедных лет как общерусский, Скрынников уточняет, что сам термин «заповедные годы» следует трактовать не как запрет крестьянского выхода за неделю до и после Юрьевого день, а как запрет всему тяглому населению (крестьянам и посадским) покидать свои тяглые пашни и дворы в течении всего года. При этом крестьяне нетяглые – дети, племянники, братья крестьянина, записанного тяглым в писцовые книги, имели возможность переменить место своего проживания и после введения «заповеди».

Привлекая к анализу обыскных грамот Деревской пятины писцовые книги, Скрынников опровергает традиционный подход к отмене Юрьевого дня, как меры, предпринятой Иваном Грозным в 1581-82 гг. Скрынников приходит к выводу, что режим заповедных лет в 1581-83 гг., несмотря на определение этих лет как заповедных в текстах обыскных грамот 1588-89 гг., не действовал, поскольку в писцовых книгах 1582-83 гг. не было упомянуто о вышедших из-за помещиков в заповедный 1581 год крестьянах. В то время как в 1585 г., при описании поместья Б. Сомова в той же местности, губные старосты зафиксировали в «отдельных книгах» не только факт запустения тяглых дворов, но и не забыли упомянуть, что крестьяне разошлись в заповедные 1583-84 гг.

Свои доводы Скрынников подкреплял Уложением Василия Шуйского 1607 г., согласно которому «при царе Иоане Васильевиче… крестьяне выход имели вольный, а царь Федор Иоанович… выход крестьяном заказал и, у кого колико тогда крестьян было, книги учинил…». Скрынников считал, что этот источник более достоверный чем более поздний Бельский летописец, на который ссылался В.И. Корецкий, поскольку приводимая в Уложении историческая справка о процессе закрепощения крестьянства была составлена на основании «доклада Поместной избы бояр и диаков», подготавливавшей и хранившей все законы по крестьянским вопросам (хотя само Уложение 1607 г. сохранилось лишь в пересказе В.Н. Татищева).

По мнению Скрынникова, Соборный приговор 1584 г. запрещавший переход крестьян со служилых на церковные земли, свидетельствовал, что в момент его издания норма о заповедных годах еще не действовала.

Приходно-расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря также не могут быть использованы как доказательство отмены Юрьевого дня в 1581 г., поскольку они не содержат самого термина «заповедные лета», а крестьянские переходы, согласно книгам, прекратились уже за полтора года до 1581 г. Сам характер приходно-расходных книг, подразумевал фиксирование лишь тех крестьянских переходов, которые были связаны с уплатой пожилого, разорившиеся же крестьяне не имели возможности уплатить пожилое и потому не попадали на страницы этого чисто финансового характера.

На вопрос о том, почему же в текстах обыскных грамот Деревской пятины 1588-89 гг. термин «заповедные годы» применяется к 1582-83 гг., хотя по писцовым книгам 1582-83 гг. эти годы не были таковыми, Скрынников дает очень смелый в исследовательском плане ответ – правительство Федора Иоановича объявило эти годы заповедным, что называется, «задним числом». Новгородские писцовые книги, составленные в 1582-83 гг., послужили для местных помещиков основанием для предъявления исковых челобитных о возвращении ушедших крестьян на прежние тяглые участки. Таким образом, по мнению Скрынникова, на территории новгородских пятин действовали, так называемые, «долгие заповедные годы» 1582-94 гг.

Введение же заповедных лет по территории всей страны Скрынников связывает с начальным периодом правления Федора Иоановича, с 1585-87 гг., когда были составлены новые писцовые книги, охватившие практически все уделы Московского государства. Последнее свидетельство о заповедных годах относится к 1592 г. и, вероятно, они просуществовали до указа 1597 г., когда был введен 5-летний срок сыска беглых (хотя первые распоряжения об урочных летах относятся уже к 1594 г.) Таким образом, временное запрещение крестьянского выхода сменилось постоянной нормой, действовавшей по всей территории страны. Это произошло потому, что в условиях социально-экономического кризиса землевладельцы несмотря на запреты стремились заполучить в свои руки крестьян и приказные учреждения не могли обеспечить разрешение всех многочисленных тяжб о крестьянах. Введение же 5-летнего срока давности исков о крестьянах устанавливал четкие ограничения на поиск сбежавших или свезенных тяглецов. Это было выгодно государству не только с делопроизводственной, но и с фискальной стороны, поскольку за 5 лет крестьяне на новом месте обзаводились хозяйством (именно на такой срок «новоприходчикам» предоставлялась льгота) и становились исправными налогоплательщиками. С отменой тарханов крестьяне стали перебегать из монастырских на служилые земли, что также отвечало интересам государства.


… Попытаемся проверить показание справки 1607 г, согласно которой царь Федор, запретив крестьянам выход, учинил писцовые книги. На первый взгляд, это известие оказывается в противоречии с новгородскими материалами о заповедных годах, на основании которых был сделан вывод о том, что не Федор, а Иван IV ввел в 1582 г. заповедные годы и одновременно велел составить писцовые книги, фиксировавшие крестьянское население. В действительности общего описания земель в последние годы жизни Грозного не было. Посылка писцов в новгородские пятины носила характер частной меры. Правительство задалось целью выяснить состояние окраины, наиболее всего пострадавшей от войны...

Только при царе Федоре правительство произвело общее описание всех основных уездов страны. Началось оно в том самом 1584 г., к которому относятся первые неоспоримые данные о запрете крестьянских переходов... Хронологическое совпадение первых достоверных данных о действиях заповедных лет и запрете крестьянских выходов в 1585-89 гг. с данными о проведении общей переписи государства в те же самые годы не является случайным. Понятным становится утверждение Поместного приказа о том, что Федор, воспретив выход, учинил книги, в которых зафиксировал количество крестьян за каждым из землевладельцев.

Общее описание страны, предпринятое после завершения кровопролитной и разорительной войны, имело целью учесть все тяглое платежеспособное население страны. Цель оказалась труднодостижимой. Из-за массового бегства крестьян с тяглых земель писцовые книги устаревали до того, как Поместный приказ успевал их исправить и утвердить. Введенные в годы военного поражения чрезмерные поборы были непосильны для нищавших крестьян. Спасаясь от «государевых податей», тяглецы либо укрывались на тарханных землях, либо уходили к соседним помещикам, чтобы сменить полный тяглый надел на часть надела. (Оставаясь на прежнем месте, крестьянин не мог этого сделать).

До «великого разорения» на тяглую единицу (выть или обжу) приходилось один-два, реже три тяглых двора в последующее время - от трех до восьми и более дворов. Переход крестьян на более мелкие тяглые наделы и сокращение их запашки вели к резкому падению податных поступлений в казну. Принимая решение о временном запрете крестьянских переходов правительство царя Федора в первую очередь старалось прекратить бегство крестьян от тягла и дробление тяглых наделов, подрывавшее казенный доход. В юридическом плане указ Федора временно приостановил действие норм Юрьева дня не отмененных законодательным порядком, но на практике утративших силу. Реальное же значение указа состояло в полном запрещении практики бессрочного и безотказного своза крестьян, которая приобрела повсеместное значение и стала преобладать в годы крайнего разорения страны и массового бегства крестьян на рубеже 70-80-х годов.

Осуществленные при царе Федоре меры носили на первых порах временный характер. Слабое, раздираемое внутренними противоречиями правительство царя Федора не обладало ни решимостью ни средствами для радикального и окончательного разрешения крестьянского вопроса. Оно не могло ни восстановить нормы Юрьева дня в качестве регулятора крестьянских переходов, вопреки воле всей массы служилых людей, давно не признававших эти нормы, ни отменить разом правила Судебника, пренебрегая советами «старейших бояр».

И заповедные годы в Новгороде, и запрет выхода на остальных территориях не выходили из рамок временного урегулирования сложившихся отношений. Эти меры сами по себе не предрешали вопроса о Юрьеве дне. Крестьянский выход запрещался до особого указа, до «выходных лет», и уже этот факт сам по себе подразумевал возможность и необходимость возрождения «законных» крестьянских переходов.

Проведенный в жизнь указом царя Федора запрет крестьянского выхода не был всесторонним. Первоначально «заповедь» имела в виду тех крестьян, которые владели двором и были ответственны за несение тягла. Как показывает грамота Духова монастыря 1585 г., братия, и племянники крестьян могли свободно переходить и после введения «зaпoвeди»...

Деревские писцовые книги составленные в 1582-83 гг., не содержат никаких следов действия заповеди в едровских поместьях в последние годы правления Ивана Грозного. Но из едровских обыскных грамот следует что1582-83 гг. были в Деревской пятине заповедными.

Как объяснить отмеченное противоречие источников? Какие данные следует признать более достоверными? Окончательный ответ на эти вопросы при нынешнем состоянии источников едва ли возможен. Ограничимся указанием на те моменты, которые могут иметь существенное значение при решении вопроса.

Для истории крестьян трудно найти источник, более авторитетный, чем писцовые книги. Писцовые материалы принадлежат к разряду основной юридической документации, фиксировавшей отношения помещиков и крестьян.

Что касается едровских грамот то это промежуточные делопроизводственные документы. Писцовые книги составлены были непосредственно в 1582-83 гг. Едровские источники о заповедных годах появились через пять-восемь лет. Они датируются 1585-1589 гг. Именно в этот промежуток времени деревские помещики могли требовать возвращения вышедших крестьян опираясь на нормы заповедных лет. Этот вывод можно считать твердо установленным и он ведет нас как раз к первым годам царствования Федора.

Но надо еще объяснить, почему едровские грамоты называют заповедными также последние годы царствования Ивана IV? По этому поводу можно сделать такое предположение. Если в писцовых книгах 1582-83 гг. фигурируют как незаповедные, а в более поздних грамотах они названы заповедными, то не следует ли отсюда, что эти самые годы (1582-1583) объявлены были заповедными задним числом? Такое предположение снимает противоречие источников но оно кажется слишком невероятным.

Как могло правительство Федора запретить крестьянские переходы задним числом? Не является ли это абсурдом с юридической и практической точек зрения? Ближайшее рассмотрение показывает, что возможность введения заповеди задним числом нельзя исключить полностью. Выше мы установили тот факт, что на рубеже 70-80-х годов феодальные землевладельцы отказались от соблюдения правил крестьянских переходов определенных Судебником. Они свозили крестьян не в срок и без уплаты пожилого. С юридической точки зрения эта практика была незаконной. Следовательно, правительство Федора имело возможность отменить задним числом именно эту незаконную практику своза крестьян нарушавшую правила Судебник. Если признать что в 1585-89 гг. новгородские помещики получили разрешение вернуть себе крестьян, ушедших от них в 1582-83 гг., то отсюда следует что власти закрепляли за ними именно тех крестьян, которых писцы описали на их землях в 1582-83 гг. Может быть и в Новгороде писцовые книги стали основой для закрепления крестьян за помещиками как и на остальной территории государства?

Составление писцовых книг было делом сложным и дорогостоящим. Имея книги Новгородской земли за 1582-83 гг, правительство Федора очевидно не пожелало повторно описывать те же земли в 1585-87 гг. Введя задним числом долгие заповедные годы на Новгородских землях власти получили возможность вернуть разбежавшихся новгородских крестьян на старые тяглые участки и тем самым восстановить тягло, зафиксированное здесь в 1582-83 гг. Война принесла новгородским землям жестокое опустошение. Враги захватили часть территории Водской пятины и разорили другие пятины. После прекращения военных действий крестьяне продолжали массами бежать с разоренных земель. Чтобы спасти новгородских служилых людей от окончательного оскудения и «тощеты» им возможно и предоставили льготу - право вернуть крестьян ушедших от них после описания. Своеобразие крепостнической политики в Новгороде можно было бы объяснить тем что валовое описание Новгородской земли было осуществлено за три года до общего описания страны. Долгие заповедные годы (с 1582-83 гг.) могли существовать только в пределах новгородских пятин. Если бы власти распространили их действие на прочие уезды, они тем самым обесценили бы значение кадастров, составленных в 1584-87 гг.

Гипотеза о долгих заповедных годах позволяет в какой-то мере объяснить разноголосицу источников относительно первых заповедных лет. Но она не снимает полностью противоречия источников и не может претендовать на окончательное решение вопроса.


Яцкин И. В. Кабальное холопство // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 г. Энциклопедия. – М., 1996. – Т. 2. – С. 417-418.
КАБАЛЬНОЕ ХОЛОПСТВО, вид личной, ненаследственной зависимости, оформлявшейся в виде договора («служилая кабала»). Возникло на рубеже 15-16 вв. в процессе эволюции холопства. Появлению К. х. предшествовало выделение двух групп в среде холопов:

1) «страдные», или пашенные, холопы;

2) «слуги» (посольские, конюхи, ключники, псари и т. п.). Сущность К. х. заключалась в том, что вольный человек, получивший в долг определенную сумму денег, поступал в зависимость к своему кредитору и обязывался служить ему, отрабатывая проценты с долга до погашения. Как правило, должник не имел средств, чтобы выплатить взятую по кабале сумму денег и оставался пожизненно (или до смерти своего господина) в составе дворовой челяди. Термин «кабальный человек» впервые встречается в тексте духовной грамоты кн. вологодского Андрея Васильевича Меньшого (1479). Однако кабальные отношения не были закреплены в Судебнике 1497.

В 16 в. служилая кабала записывалась в спец. кабальные книги. Копии с записей о кабале и пошлинные сборы отправлялись в Москву в Казённый приказ. В книгах фиксировались полный текст служилой кабалы, опрос закабаляемых на предмет добровольного или принудит. закабаления, выяснение их прежней деятельности и описание внеш. примет закабаляемых. Положение кабальных холопов регулировалось Судебником 1550. Посвящённая этому вопросу ст. 78 лишь в общих чертах проводила идею служилого К. х. Должник, взявший в долг определ. сумму денег (но не более 15 рублей), обязывался до её уплаты жить у своего кредитора и работать на него вместо уплаты процентов.

Рязанские записи 16 в. о кабале показывают, что в 4 из 9 случаев кабальный человек, прежде служивший др. лицу, освобождался от него, внеся долг.

Тот факт, что ст. 78 запрещала брать кабалу на «полного», «докладного» и «старинного» холопов, а также то, что кабальный человек ни разу не назван холопом, давало основания Б. Д. Грекову, В. И. Сергеевичу, Н. П. Павлову-Сильванскому не считать кабальных людей собственно холопами вплоть до 1597. Сергеевич, указывая на явную связь зависимости по служилой кабале с зависимостью при простом процентном займе, утверждал, что вся зависимость кабального человека вытекает лишь из невозможности вовремя заплатить долг.

Однако большинство исследователей считает кабальных людей Судебника 1550 холопами, опираясь на мат-лы духовных грамот, где кабальные люди составляли один из разрядов холопства. Если ст. 78 Судебника 1550 устанавливала условия службы за уплату процентов, то ст. 82 запрещала кредитору заставлять должника работать на себя. Большинство исследователей рассматривало это кажущееся противоречие как результат целенаправленной политики пр-ва, стремившегося предотвратить распространение отношений, близких к свободному найму работника, и одновременно понимавшего необходимость переноса центра тяжести с труда «полных» холопов на кабальных людей.

К. х. регулировалось указами, выходившими в 1550-97 и обобщёнными в Уложении 1597, по к-рому кабальный холоп не мог освободиться досрочно, выплатив весь свой долг, и вынужден был работать на хозяина до смерти последнего (или до своей смерти), после чего становился вольным человеком.

Тем самым запрещался переход кабального холопа по наследству. Прерывалась связь К. х. с ростовой кабалой, при явном предпочтении кабале служилой. Этому же способствовали и требование обязат. регистрации всех крепостных док-тов и обязат. перевода их в форму служилой кабалы.

В Уложении 1597 также сделаны значит. уступки холоповладельцам: разрешён перевод кабальных холопов в холопы «полные» и «докладные»; дано право обязательно кабалить вольных людей, работавших за прокорм, обувь и платье после 6-месячного пребывания в боярском дворе, т. е. было узаконено превращение наймитов Судебника 1550 в холопов по служилой кабале.

Таким образом, выявлялась важная тенденция рос. законодательства 16 в. - перевод всех категорий холопов в К. х. Использование чужого труда по служилой кабале становилось доступнее, чем покупка «полного» холопа. Эксплуатация «полного» холопа была такой же, как и эксплуатация кабального, но по смерти владельца кабальный холоп выходил из его двора и мог «перекабалиться» к др. хозяину, что было крайне важно для военно-служилого сословия в целом. На холопий рынок ежегодно поступал значит. контингент быв. кабальных холопов, спрос на к-рых возрастал. Служилый человек, получивший в оклад т. н. земельную дачу, мог удержать её за собой при условии выставления со своей земельной площади определ. кол-ва воинов, и далеко не каждый мог позволить себе приобретение наследств, холопа.

Уложение 1597 установило социальные категории, к-рым разрешалось иметь кабальных холопов; к таким категориям относились князья, бояре, думные и приказные люди, дети боярские и др. служилые люди, гости и торг. люди.

Важнейшим этапом в эволюции К. х. стало Соборное уложение 1649, гл. 20 к-рого полностью посвящена холопьему праву. К сер. 17 в. кабальным холопом мог стать всякий вольный человек, отпущенный на волю холоп и бывший кабальный холоп, получившие отпускные после смерти своих господ. Запрещалось составлять служилую кабалу на детей боярских (за редким исключением - ст. 1-3), на своих крестьян и их детей, на чужих крестьян из числа наймитов, а также на беглых крестьян, бобылей и их детей, занесённых в писцовые и переписные книги.

Соборное уложение 1649 детализировало процесс оформления служилой кабалы, к-рая полностью обособлялась от кабалы заёмной. Кабала писалась площадными подьячими и скреплялась в Холопьем приказе. Хозяин приводил человека в Холопий приказ, где его расспрашивали на предмет прежней службы и состояния в тягле и т. п. Если оказывалось, что закон не запрещал данному человеку переход в К. х., его служилая кабала фиксировалась в кабальной записной книге, где отмечались его внеш. вид и особые приметы. Ст. 7 предусматривала оформление только К. х., исключая прежние устаревшие формы (полное, докладное, старинное холопство). Сохранялось и требование регистрации всех крепостных док-тов. Присутствие человека, на к-рого составлялась служилая кабала, было обязательным во избежание «воровской заочной подставы». Лицу, ставшему кабальным холопом, выплачивалось жалованье (ст. 78), к-рое строго определялось в размере 3 рублей. Вместе с тем Соборное уложение 1649 оценивало работу мужчины в счёт погашения долга по заёмной кабале в размере 5 рублей в год (ст. 40). Сравнение этих двух ставок показывает, что жалованье утратило всякий реальный смысл, а служилая кабала полностью обособилась от заёмной, приобретя крепостнич. характер. Теперь кабальный холоп вместе со своей женой был прикреплён к хозяину до смерти последнего, т. е. К. х. было ненаследственным, а служилая кабала стала исключительно уговором о службе. Соборное уложение 1649 накладывало и ограничивало самозакабаление возрастом в 15 лет, а также запрещало К. х. детей, рождённых до оформления родителям кабалы; рождение же в К. х. не делало младенца холопом, но, прожив много лет при дворе господ, дети закабалённых родителей автоматически подпадали под категорию добровольных холопов, на к-рых холоповладелец имел право оформить служилую кабалу при достижении ими 15-летнего возраста даже вопреки их воле.

Это касалось и детей, рождённых до похолопления, но вписанных вместе с родителями в служилую кабалу (ст. 106). Кабальный холоп мог быть отпущен на свободу и ранее смерти хозяина с предоставлением ему отпускной грамоты. Если после смерти холоповладельца родственники последнего отказывались дать таковую, то это делал Холопий приказ, побудив владельцев дать отпускную быв. кабальному холопу. Не имея средств к существованию, освободившийся человек был вынужден поступать на службу к новому хозяину, предоставив отпускную. По Соборному уложению 1649 владеть кабальными людьми могли только духовные землевладельцы. При вступлении в брак сохранялся старинный принцип похолопления: «по рабе холоп и по холопе раба» (ст. 31, 85). Соборное уложение 1649 стало важным этапом на пути превращения холопов и зависимых крестьян в единую категорию «крепостные» (см. Крепостное право).

И с т о ч н.: Рос. законодательство Х-XX вв., т. 1-4, М., 1984-86; М а н ь к о в А. Г., Уложение 1649 г. - кодекс феод. права России, Л., 1980.

Лит.: Сергеевич В. И., Рус. юрид. древности, т. 1, СПБ, 1890; Яковлев А., Холопство и холопы в Моск. гос-ве XVII в., т, 1, М.-Л., 1943; Г р е к о в Б. Д., Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в., кн. 2, М., 1954; 3 и м и н А. А., Холопы на Руси, М., 1973; П а н е я х В. М., Холопство в XVI - нач. XVII вв.. Л., 1975; его же, Холопство в 1-й пол. XVII в., Л., 1984; Ключевский В. О., Терминология рус. истории, Соч., т. 6, М., 1989; его же. История сословий в России, там же.

Ключевский В.О. История сословий в России //Сочинения: В 8 т. – М., 1959. – Т. 6.: Специальные курсы. – С. 352-363.

Классификация чинов в Московском государстве.

Все мелкие иерархические разряды, на которые делилось общество в Московском государстве, на политическом языке тех веков носили название чинов. Чином в Московском государстве назывался общественный слой, который нес свою специальную государственную повинность, соответствовавшую его экономическому состоянию. Все чины по их хозяйственному и государственному положению можно распределить на три отдела. То были: 1) чины служилые, 2) тяглые и 3) нетяглые.

Чины служилые разделялись на две группы: на чины служилые по отечеству и на чины служилые по прибору.

К чинам служилым по отечеству (т. е. по отчеству) принадлежали лица, которые несли на себе государственную службу по своему происхождению как наследственную повинность.

Эти чины в свою очередь распадались на два разряда: 1) на чины думные, 2) на чины служилые собственно. Служилые люди низших чинов XVI в. говорили, отличая себя от чинов высших: «мы люди служилые, а не думные». Думных чинов было три: бояре, окольничие и думные дворяне. Думные чины состояли из правительственных лиц, занимавших должности по высшему управлению и места в государственном совете - в государевой думе

Чины «служилые собственно» разделялись также на два разряда: чины московские и чины городовые. Московские, т. е. столичные чины в нисходящем порядке были: стольники, стряпчие, дворяне московские (столичные) и жильцы (дворцовые). По самым этим званиям можно заметить, что чины московские первоначально различались родом придворной службы. Но впоследствии люди московских чинов составляли высший слой боевой московской силы: из столичных стряпчих и других московских чинов составлялся «государев полк», соответствующий нынешней гвардии. Люди московских чинов назначались также головами или даже воеводами, т. е. офицерами или полковниками в армейские полки, а также служили в органах низшей администрации. Чинов городовых было три: дворяне выборные или выбор, дети боярские дворовые и дети боярские городовые собственно. Об этих чинах в списках провинциального дворянства обыкновенно писалось, что одни из них служат «из выбору», другие по дворовому списку, а третьи служат городовую, или осадную, службу. Чтобы понять различие повинностей, падавших на эти городовые чины, надобно знать устройство главной рати в Московском государстве. Масса этой рати состояла из дворянства, рассеянного по уездам. Но по имущественному состоянию это дворянство делилось на слои, каждый из которых нес ратную повинность не в одинаковой мере: одни провинциальные дворяне ходили в дальние походы, т. е. к границам, отдаленным от тех уездов, в которых они владели землей; другие могли ходить только в близкие походы для обороны границ, вблизи которых имели земли. Наконец, третьи не могли совсем ходить в походы, потому что не имели лошадей и надлежащего походного вооружения; они обыкновенно составляли пешие гарнизоны своих уездных городов. Эти различные роды службы и обозначались на московском служилом языке словами: «служба государева дальняя, служба ближняя и служба городовая, или осадная». Дворяне выборные и дети боярские дворовые несли дальнюю службу; кроме того, выборные дворяне по известной очереди посылались для отправления разных обязанностей при дворе и в столице.



«Чины служилые по прибору» были также многочисленны. К ним относились ратные служилые люди низших разрядов, каковы были стрельцы (постоянная пехота, возникшая в начале XVI в.), пушкари и затинщики (т.е. служители при затинных пищалях-крепостных орудиях), вообще артиллерийская прислуга, пограничные казаки, рейтары, солдаты и драгуны, полки которых возникли при новой династии в XVII в.

Эти приборные чины вербовались правительством из охотников, людей разных классов, преимущественно из людей, свободных от государственного тягла. Первоначально люди этих чинов зачислялись на службу временно, только на известный поход, и распускались по окончании его; но в XVII столетии и приборные люди становились постоянными ратниками, служившими до своей смерти, до старости или до болезни Эти приборные чины отличались от служилых по отечеству тем, что не составляли служебной иерархии, а считались равными между собою, отличались родом службы, а не достоинством звания; потому в них не было иерархического движения. Переход казака в рейтары или стрельцы был переменой рода службы, а не служебным повышением, каким был, например, переход выборного дворянина в жильцы или жильца в чин дворянина московского.

Второй отдел составляли чины тяглые, или земские. Тяглые люди подразделялись в свою очередь на людей посадских и уездных. Первые были тяглые городские обыватели, вторые - тяглые обыватели сельские. Не предполагайте резкого экономического различия между посадскими и уездными людьми, не думайте, что первые были торговцы и промышленники, а вторые - хлебопашцы, такого различия между теми и другими не существовало. Как между посадскими людьми очень многие занимались хлебопашеством, так и среди людей уездных существовало очень много промышленников, ремесленников и торговцев. Тот и другой разряд отличались между собой политическим свойством обществ, в которые они соединялись. Посадские люди входили в состав городских обществ, люди уездные - в состав сельских обществ. Общества сельские отличались от городских родом специальных повинностей, падавших на те и другие, и способом разверстки общего тягла между отдельными лицами. Государственная подать в городских обществах разверстывалась по дворам, в обществах сельских - по размеру сельских участков.

Посадские люди были неодинаково устроены в столице и в провинциальных городах. Устройство посадского населения города Москвы отличалось особенной сложностью. Это население распадалось на следующие классы: 1) гости, 2) гостиная сотня, 3) суконная сотня, 4) черные сотни и слободы. Первые три разряда составляли высшее купечество, выделявшееся из торгово-промышленного населения столицы.



Гости - это крупные оптовые торговцы, которые вели дела с другими городами или даже с чужими землями; они отличались от торговых людей гостиной и суконной сотен размером капитала… К сотням гостиной и суконной принадлежали купцы, обладавшие меньшими капиталами…

Торговые люди трех названных разрядов соответственно размерам капиталов несли неодинаковые государственные повинности. Сверх общего городского тягла, падавшего на все посадское население, они исполняли еще финансовые поручения по эксплуатации разных казенных монополий и доходных статей. Таковы были: продажа соболиной казны государевой, т.е. мехов, которыми торговала казна; продажа питей, составлявших монополию казны; сбор таможенных пошлин на внутренних рынках и т. п. Эти казенные операции велись по очереди гостями и людьми обеих высших сотен не только безвозмездно, но и под их имущественной ответственностью. Такая ответственная служба в отличие от ратной называлась верной, или целовальной, т. е. присяжной. На гостей падали более тяжелые и ответственные поручения, чем на людей гостиной и суконной сотен.

Люди черных сотен и черных слобод составляли массу торгово-промышленного населения столицы, соответствовавшую позднейшему мещанству. Сотни и слободы различались между собой родом промышленных занятий; потому их можно сравнить с позднейшими цехами. Слободы отличались от сотен тем, что состояли из торговцев и ремесленников, приписанных к дворцу и поставлявших во дворец различные припасы или работавших на него. Так, были слободы дворцовых садовников, кузнецов, хамовников (ткачей столового белья на дворец), кадашей (ткачей полотен на белье для государева семейства). Каждая черная сотня и слобода составляли особое общество, управлявшееся выборным старостой или сотником...

За чинами посадскими московскими следовали чины посадские провинциальные, или посадские люди городовые. По торговой состоятельности, или размерам оборотного капитала, они также разделялись на разряды, соответствовавшие нашим гильдиям и носившие название людей лучших, середних и молодших. Каждый из этих экономических разрядов составлял особый чин, политически отличавшийся от других размером общего посадского тягла, падавшим на него, и тяжестью служб, или казенных поручений, на него возлагавшихся. Со двора «лучшего» посадского человека шло тягло вдвое тяжелее, чем со двора «середнего», а с последнего вдвое тяжелее, чем со двора «молодшого» человека. «Лучший» или «середний» человек обыкновенно служил по выбору либо верным головой на кружечном дворе в селе своего уезда, либо в таможне своего города, но не верным головой, а только целовальником, т. е. присяжным помощником верного таможенного головы. Так распределялись между городовыми посадскими чинами и тяжесть тягла, и степень ответственности по исполнению казенных поручений.

Теперь перехожу к перечню чинов второго разряда тяглых людей - людей тяглых уездных (сельских). В их среде существовало двоякое деление: по юридическому положению обрабатываемых ими земель и по размерам их рабочих сельскохозяйственных сил или средств. По юридическому положению земель различались: 1) крестьяне черные и дворцовые, жившие на казенной государевой земле, прикрепленные к своим участкам или, точнее, к своим сельским обществам, но лично свободные. 2) Крестьяне крепостные, поселившиеся на землях частных владельцев обыкновенно со ссудой на сельскохозяйственное обзаведение и состоявшие в личной крепостной зависимости от них, но не прикрепленные ни к своим земельным участкам, ни к сельским обществам.

По рабочим средствам тяглые сельские обыватели также делились на два разряда. То были: 1) крестьяне собственно, обрабатывавшие полные или нормальные наделы, какие были приняты в известной местности по качеству почвы и по густоте населения, и платившие с них полные оклады поземельного тягла. 2) Бобыли (маломочные крестьяне), подразделявшиеся также на два разряда: одни обрабатывали участки меньшего размера сравнительно с крестьянскими, другие совсем не имели средств пахать, владели только дворовыми усадьбами и жили сельскими промыслами или ремесленным трудом. Соответственно тому и крестьянское тягло падало на них в уменьшенном размере.

Теперь обратимся к перечню разрядов третьего отдела в составе общества Московского государства. Этот отдел составляли люди нетяглые. Они отличались от других классов тем, что не несли ни государевой службы, ни податного тягла. Они разделялись на два класса: на людей вольных и на холопей, как говорили в старину, или на холопов, как говорим мы.

Вольные, или гуляющие, люди… Одни из них жили за чужим тяглом; то были люди, не имевшие своих хозяйств и вступавшие в товарищества с тяглыми людьми… То были или сторонние, чужие для хозяев, лица, или их родственники - отцы, потерявшие способность к работе, дети, еще не севшие на отдельные участки и т. п. Те и другие - и чужие люди, и родственники - носили название захребетников, соседей или подсоседников. Другие вольные люди не имели определенных занятий и постоянного, местожительства, промышляли подвижными перехожими занятиями, «кормились походя», по старинному выражению. Наконец, третьи совсем не работали, а жили Христовым именем, просили милостыню. Вольные люди жили в городах и селах, но не приписывались ни к городским, ни к сельским обществам.

Холопы.

…1) Холопство полное... Холопство полное было, во-первых, безусловным и бессрочным, во-вторых, потомственным и наследственным. Как неволя переходила от холопа на его потомство, так и право на невольника передавалось господином его наследнику. Письменная крепость, которой укреплялось полное холопство, носила название полной грамоты.

2) Холопство докладное. Источник, из которого оно возникало, был один из тех, которым создавалось холопство полное - продажа лица в рабство. Но эта продажа устанавливала зависимость условную и временную. Условность этой зависимости выражалась в том, что докладной холоп отдаются не на всякую работу, а только на службу в должности сельского ключника. В сделках это выражалось формулой, которая гласила, что холоп «отдавался» за столько-то рублей «на ключ в село, а по ключу и в холопы». Временный характер неволи выражался в том, то «докладной» холоп холопил господину только до смерти последнего, после которой по закону выходил на волю, не платя долга. Это холопство получило свое название от юридической формальности - доклада, которым оно укреплялось. Письменная крепость, заключавшая в себе сделку, докладывалась наместнику, который проверял ее допросом холопа и скреплял ее своей печатью. Поэтому и эта письменная крепость, укреплявшая докладное холопство, носила название докладной грамоты.

3) Холопство кабальное. В разные времена оно возникало из разных источников. В XVI в. таким источником служил заем, обеспеченный личным закладом должника и соединенный с обязательством последнего «за рост служити», т.е. работать на заимодавца в его доме вместо уплаты процентов. В XVII в. источником кабального холопства был простой уговор холопа служить во дворе господина без всякого займа и без выговоренного ясно вознаграждения за эту службу. Холопство кабальное, подобно докладному, было временным: оно продолжалось только до смерти господина, после которой кабальный холоп по закону выходил на волю. Письменный акт, которым укреплялось кабальное холопство, носил название служилой кабалы, которую надобно отличать от «кабалы заемной» - простой долговой расписки, не создававшей личной зависимости и не соединенной с обязательной работой.



Холопство жилое. Оно развилось из кабального с тех пор, как последнее перестало возникать из займа, соединенного с обязательной работой. Холопство жилое отличалось от кабального разнообразием источников и условий неволи. Оно возникало из займа, соединенного с обязательной работой за рост, из найма, соединенного с условной платой по окончании работы, и, наконец, из прокорма, т. е. из обязательства со стороны хозяина одевать и кормить работника. Холопство жилое было не только временным, но и срочным. Смотря по соглашению, оно продолжалось определенное в крепости число лет («урочные лета») или до смерти господина, или до смерти его детей; обыкновенно это значило - до смерти холопа. Оно отличалось от кабального еще тем, что неволя возникала не только из свободного договора лица, отдавшегося в неволю, с господином, но также и из договора родителей и старших родственников невольника или мужа невольницы. В такую неволю отдавали родители своих детей, дяди - племянников, старшие братья - младших, мужья - своих жен. Выражение Минина: «заложим своих жен!» не было ораторской фразой, а самой деловой юридической формулой, выражавшей простые, ежедневные сделки. Акт, которым укреплялось это холопство, носил название жилой или житейской записи…

Общее основание сословной разверстки государственных обязанностей. Политический порядок в Московском государстве основан был на разверстке между всеми классами только обязанностей, не соединенных с правами. Правда, обязанности соединены были с неодинаковыми выгодами, но эти выгоды не были сословными правами, а только экономическими пособиями для несения обязанностей. Отношение обязанностей к этим выгодам в Московском государстве было обратно тому, какое существовало в других государствах между политическими обязанностями и правами: там первые вытекали из последних как их следствия; здесь, напротив, выгоды были политическими последствиями государственных обязанностей. Это различие отношения выражалось в том, что там сословные обязанности слагались с лица, отказавшегося от сословных прав; здесь, напротив, не позволено было слагать с себя обязанности даже под условием отказа от выгод, и часто обязанность оставалась на лице, не пользовавшемся соответствующими выгодами. Так, обязательная ратная служба в Московском государстве соединена была с поместным владением, но иному служилому человеку не давали поместья, если он и без того имел средство служить, владел достаточной вотчиной. Такой своеобразный склад государственного порядка объясняется господствующим интересом, его создавшим. Этим интересом было ограждение внешней безопасности народа, во имя которой политически раздробленные прежде части его соединились под одной властью. Великороссия объединилась под властью московского государя не вследствие завоевания, а под давлением внешних опасностей, грозивших существованию великорусского народа. Московские государи расширяли свою территорию и вооруженной борьбой; но то была борьба с местными правителями, а не с местными обществами. Поразив правителей княжеств или аристократию вольных городов, московские государи не встречали отпора со стороны местных обществ, которые большей частью добровольно и раньше своих правителей тянулись к Москве.

Итак, политическое объединение Великороссии вызвано было необходимостью борьбы за национальное существование. Эта необходимость мешала установиться самому понятию о сословном праве. В первом периоде нашей истории, когда государственный порядок развился из завоевания, такое понятие установилось легко. Победители старались присвоить себе возможно больше прав, возложив на побежденных возможно больше обязанностей.



В Московском государстве, все силы которого направлены были на внешнюю борьбу, усилия законодательства должны были сосредоточиться на том, какое участие принимать в этой борьбе разным классам общества, а не на том, какими правами будет пользоваться каждый класс. Предметом законодательной разработки и стала разверстка тяжестей национальной борьбы, которые налагала эта борьба, а не сословных прав, которые не вели к цели.

Практические приемы разверстки государственных повинностей между классами общества. Руководясь формулированным в конце прошлого чтения правилом сословной разверстки государственных повинностей, московская политика и создала в XVI и XVII вв. новое общественное устройство, которое постепенно установилось на место удельного среди внешней борьбы. Это устройство -целая политическая система, которой нельзя отказать ни в стройности и последовательности, ни в практической пригодности. Пригодность системы доказали ее результаты: она помогла государству в продолжение двух веков с лишком, с половины XV и до второй четверти XVIII в., выдержать трехстороннюю борьбу на западе, юге и юго-востоке, с которой по тяжести ни в какое сравнение не могут идти внешние затруднения, испытанные в те века государствами Западной Европы...

Строя общество на указанных политических основаниях, московская политика крепко держалась за общественный порядок, унаследованный ею от удельного времени. В удельное время, как мы видели, общество распадалось на две главные части, различавшиеся между собой отношением к князю и хозяйственным положением. Служилые люди несли личную службу князю, административную и ратную, и в их же руках сосредоточивалась частная земельная собственность. Люди тяглые пользовались чужой землей, княжеской или частной, и за то несли мирские платежи и работы. Московская политика начала перестройку удельного общества тем, что этот порядок, создавшийся посредством соглашения частных интересов, закрепила во имя интересов государственных, сообщив им обязательность. Так, например, если в удельное время личными земельными собственниками обыкновенно были служилые, люди, то теперь было установлено, что личные земельные собственники непременно должны становиться служилыми людьми. В удельные века кто служил, тот обыкновенно становился личным земельным собственником; теперь - кто был личным земельным собственником, тот обязан был служить. Но у московского правительства не было особого правительственного персонала, который бы заведовал делами службы служилых и тяглых людей. В удельное время орудиями администрации были те же служилые люди, и только неважные местные дела земских тяглых обществ, городских и сельских, предоставлены были выборным земским властям-старостам и сотским. Московское правительство XVI в. увеличило число дьяков и подьячих, которые в удельное время вели несложное канцелярское делопроизводство. Однако при этом оно не только не отказалось от удельного правительственного порядка, но еще усложнило и развило его в том же направлении, расширив круг деятельности низших местных органов администрации - земских учреждений, которые оставались едва заметными в удельное время. Теперь московское правительство попыталось этим земским учреждениям передать все местное управление. Таким образом, все государственное управление в Московском государстве распалось на две сферы: в одной сосредоточены были дела, касавшиеся внешней обороны страны и устройства ее боевых сил, в другой - дела внутренней безопасности и государственного хозяйства, т. е. устройства тех экономических источников, из которых должны были получать питание боевые силы. В первой сфере, военно-административной, правительственными орудиями остались те же служилые люди, положение которых и организация устроялись в этой сфере. Дела полицейские и финансовые, которые составляли вторую сферу, возложены были на местные земские общества, безопасность которых ограждалась этим порядком учреждений и которые доставляли материальные средства для содержания боевых сил страны. В первой сфере правительственные органы действовали по непосредственному поручению или приказу государя, и потому она называлась приказной; во второй -органами управления служили ответственные выборные власти земских обществ, которые только действовали под руководством и контролем центральных приказных учреждений, и потому эту сферу управления можно назвать земской.

Так обозначались и практические приемы разверстки государственных обязанностей между отдельными классами общества. Эти приемы выработаны были посредством применения общего основания разверстки к тем экономическим состояниям, какие установились в удельные века. Таких состояний было два: одни свободные люди владели землей на праве собственности, эксплуатируя ее руками вольных съемщиков или крепостных рабочих, холопов; другие пользовались чужой землей, казенной или частной, эксплуатируя ее непосредственно собственным трудом.

Сообразно с тем приемы разверстки государственных обязанностей, выработанные путем такого применения, можно выразить в следующих трех правилах: 1) кто владеет своей землей, тот должен нести государственную ратную службу; 2) кто непосредственно пользуется чужой землей, частной или казенной, тот несет государственное податное тягло; 3) управление как службой, так и тяглом ведется посредством самих служилых и тяглых людей с той разницей, что первые получают свои правительственные полномочия по назначению государя, вторые - по мирскому выбору, и потому деятельность первых соединена с властью, деятельность вторых - только с ответственностью.


следующая страница >>