Жан бодрийар - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Жан бодрийар - страница №1/8

ЖАН БОДРИЙАР

АМЕРИКА


Перевод с французского Д. Калугин

Санкт-Петербург, Владимир Даль, 2000

В круглых скобках () номера подстраничных примечаний переводчика.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие. Б.В.Марков После оргии

АМЕРИКА


Исчезающая точка

Нью-Йорк


Звездная Америка

Воплощенная утопия

Конец могущества

Desert for ever

Б. В. Марков

ПОСЛЕ ОРГИИ

Жан Бодрийяр родился в 1929 в Реймсе. Профессор социологии в университете

Париж-Нантер, редактор журналов "Utopie", "Traverses". Переводил сочинения

Б. Брехта. Публикации: в 1968 "Система вещей (есть на русском языке), La

Societe de Consommation (1970), Le Miroir de la Production (1973), L'

echange Symbolique et la Mort (1976), Oblier Foucault (1977), L'effet

Beaubourg (1977), Le P.C. ou les paradis artificiels du politique (1978).

Наиболее яркие сочинения последнего десятилетия - "Год 2000 может не

наступить" (1990), "Прозрачность зла" (1990).

"Америка" (1986) - философско-художественное эссе о современности,

главной особенностью которой является создание все более искусственной среды

обитания, в которой человек уже не страдает от тяжелого труда, болезней,

голода, насилия, войн и даже не переживает тяжелых душевных конфликтов. В

Америке все молоды, здоровы, непрерывно едят и широко улыбаются, по ночам

там не гасят огни, радио и ТВ работают 24 часа в сутки. Американцы

совершенны как боги: благодаря спорту, аэробике, медицинским препаратам,

лицевой хирургии они могут конструировать свою внешность, которая раньше

была дана как судьба. Бодрийяр восхищен Америкой, правда, отдельные облака

на ее чистом небе смущают его. В "Прозрачности зла" он пытается философски

осмыслить то, что увидел в Америке, и осознает, какую цену пришлось

заплатить за этот рай. Он далек от снобизма европейских интеллектуалов,

считающих обывателей постиндустриального общества тупыми конформистами. На

самом деле апатия по отношению к политике, сексу и искусству является

признаком освобождения от ложных кумиров. Настоящая опасность связана с тем,

что созданное усилиями многочисленных специалистов общество, в котором,

кажется, больше нет никаких форм зла, на самом деле очень неустойчиво и

уязвимо. Не только внешняя угроза может нарушить равновесие, внутри системы

зарождаются новые опасные вирусы, перед которыми бессильны люди,

вскормленные искусственной пищей. Это не медицинская, точнее, не только

медицинская проблема. Речь идет о том, что за фасадом лозунгов, пацифизма,

демократии, экологии, здоровья, нравственной чистоты, бесконфликтной

коммуникации скрываются реактивные формы зла. В обществе ощущается явный

дефицит сострадания. Автономные, самодостаточные и самодовольные индивиды

проявляют неожиданную жестокость и даже тягу к убийству. Наконец, откуда и

как возможен в демократическом обществе расизм и терроризм, почему в

сбалансированных системах общества в экономике, технике, компьютерных сетях

происходят сбои, последствия которых оказываются гораздо более значительными

по сравнению с естественными катастрофами? Не является ли тогда теория

катастроф, может быть, самым важным созданием современных специалистов? И не

должны ли гуманитарии дополнить эту системную модель новыми "человеческими"

параметрами? Обычно они учитываются как субъективный фактор: опасные страсти

и желания людей, нарушающие функционирование отлаженных машин. Но на самом

деле опасность идет не столько от "натуральных", сколько от искусственно

культивированных желаний.

В "Забыть Фуко" Бодрийяр сначала, может быть, по причине критического

отношения к популярному философу приходит к подозрению относительно

сексуального освобождения. Отказ от ограничений и запретов привел к тому,

что все стало сексуальным, и от этого секс как бы растворился и исчез.

Энергия либидо, о воспроизводстве которой очень заботился Фрейд (называвший

свой подход "топико-экономическим"), оказалась попусту растраченной и

перестала питать культуру. Позже, наблюдая изменение антропологического вида

и сексуальных ориентации у молодежи, Бодрийяра осенило: мы стали

транссексуалами, "полыми" или, точнее, бесполыми людьми, занимающимися

сексом исключительно знаково и механически.

Может показаться, что транссексуальное, трансэстетическое и

трансполитическое - это благо. Люди перестали считать секс и политику

главными проблемами, освободились от "зова пола", от власти идей и тирании

вождей. Они лишились как полового, так и государственного инстинкта. Родина,

мать, жена, дети - все это перестало быть чем-то, что раньше люди берегли и

защищали преданно и безрассудно.

Конечно, Бодрийяр несколько "сгущает краски", когда говорит о

нежизнеспособности постиндустриального общества. Действительно, там

происходит, как говорили раньше, "отмирание" частной собственности, семьи и

государства. Государственные границы становятся прозрачными, политика уже не

связывается с интересами нации, стирается роль столиц, идет децентрация

мира. Благодаря современным средствам связи можно из российской глубинки

повлиять на курс доллара и вызвать обвал на бирже в Нью-Йорке и точно так же

можно эффективно создавать и продвигать на мировой рынок, например, русскую

литературу, проживая в Америке или в ином самом затерянном уголке мира.

Деньги больше не зарабатываются тяжелым трудом, люди практикуют обмен

супругами и могут даже изменить свой пол. Но это вовсе не означает упадка

западного общества. Наоборот, его границы расширились. Мир становится единым

целым, связанным компьютерной сетью. Люди читают одни и те же газеты,

смотрят ТВ, которые уже не являются рупорами государства. Но это не значит,

что, например, в рамках ЕС Франция, Германия и иные страны исчезли,

растворились. Нет, они даже упрочились, но иными средствами. Точно так же на

распад семьи западное общество реагирует новыми формами поддержки и

воспитания детей.

Так и в России, прежде чем что-то разрушать, необходимо найти новую форму

единства. Да, Россия должна измениться прежде всего для того, чтобы

сохраниться. Но прежде чем стать "открытым обществом", мы должны найти свое

место в мире. По идее, наши экономисты тоже могли бы вызывать валютные

кризисы за рубежом. К сожалению, сегодня цена рубля зависит уже не только от

нашего труда и природных богатств. Сколько он стоит "на самом деле",

определяет игра на бирже, причем вовсе не в России. Точно так же, в

принципе, хотелось, чтобы русская культура лидировала, ибо культурный

капитал оценивается сегодня как один из самых прибыльных. Но Россия не

является местом его производства. Пока ее границы являются, так сказать,

"полупроводниковыми": мы открыты для Запада, а он закрыт для нас. Книга

Бодрийяра интересна как предупреждение не столько западному, сколько нашему

российскому обществу. Мы должны хорошо представлять себе цену, которую

придется заплатить за вестернизацию, и основательно продумать "смену курса".

Ответственность перед современностью

Вопрос, "что нам делать сегодня?", вовсе не является чисто русским. Любой

честный интеллектуал всегда думает и говорит именно об этом, хотя наше время

не способствует постановке вопросов о смысле и цели бытия. Оно даже

препятствует такого рода вопросам, хотя и по-иному, чем прежде. Если раньше

главным душителем свободы выступала государственная власть, заинтересованная

в самосохранении, то сегодня конформистская система порядка существует до

или помимо власти. Она определяется континуальным процессом циркуляции

товаров, знаний, сексуальности, в котором человек функционирует, не

испытывая вызывающего резкий протест давления чуждых ему сил. Иначе говоря,

раньше человек испытывал влечения, имел натуральные потребности и

сталкивался с сильными препятствиями на пути их реализации в форме простой

нехватки или запрета. Сегодня, особенно в развитых странах, порядок проник

на уровень самих потребностей, при этом они не подавляются, а стимулируются.

Но парадокс в том, что раз нет запретов, человек уже не испытывает влечений.

Нет никакого конфликта между "хочу" и "можно", и таким образом пропадает

очевидный, непосредственно переживаемый каждым опыт столкновения с чуждой

силой. У Фрейда, в отличие от Маркса, инстанцией порядка выступало не бытие,

а сознание, эксплуатирующее энергию либидо. Лакан отметил трансформацию

авторитетной инстанции, в качестве которой у Фрейда выступала фигура Отца, в

форму символического: Другой - это язык. Отсюда на передний край взамен

классовой борьбы выступает тонкая разновидность "критики идеологии" -

когнитивный психоанализ. Но и такая форма протеста нам уже не дана.

Сексуальное освобождение, в реализацию которого нынешнее старшее поколение

вложило немало усилий, привело к неожиданному результату - исчезновению

сексуального влечения. Сексуальность, перешагнувшая свои искусственно и

насильственно удерживаемые извне границы супружеской спальни, широким

потоком хлынула на улицы, на эстраду, на экраны. Все стало сексуальным, и

это окончательно истощило либидо, приблизив еще на шаг к идеалу восточной

нирваны, который на самом деле представляет собой радикальную угрозу

деятельному Западу. Учение Фрейда, как и Маркса, тоже подчинилось

судьбоносной формуле: "хотели как лучше, а получилось как всегда". Сначала

"растворился" рабочий класс, а потом и сами "мужчины" и "женщины",

боровшиеся за эмансипацию.

Одномерный человек

В своей знаменитой книге Маркузе, идеи которого, как показывает

сравнительный анализ, развивают многие современные интеллектуалы,

охарактеризовал современность как удивительное единство противоположных

групп, классов, поколений, полов, которые от века вели войну не на жизнь, а

на смерть. Власть всегда угнетала и обманывала, и люди это знали гораздо

лучше интеллектуалов. Поэтому критика идеологии, ставшая делом

профессиональной интеллигенции, не так уж эффективна. Не случайно Маркс

заявил о конце критики и о необходимости практического изменения тех

условий, которые порождают и воспроизводят иллюзорные формы сознания.

Очевидная общественная ситуация XIX столетия, взрывоопасным элементом

которой была поляризация буржуазии и пролетариата, радикально изменилась в

XX веке, когда они стали сближаться настолько, что заговорили о

"растворении" рабочего класса. Конечно и сегодня существует множество людей,

которые недовольны тем, что имеют, и завидуют более состоятельным

согражданам. Однако со времен средневекового государства, объединяющего

людей состраданием и прощением, никогда не было общих интересов, ради

которых различные классы могли бы преодолеть враждебность. С чем же связано

затухание классовых битв, под знаком которых прокатились XIX и начало XX

столетия? Несомненно, повышение образа жизни достигло такого уровня, что

разница между богатыми и бедными значительно сгладилась. Демократия сблизила

массу и власть, а политика перестала интересовать население. Но главное

достижение XX века состояло в том, что люди стали настолько ценить свое

благополучие, что согласны платить за него любую цену вплоть до отказа от

свободы. В этих условиях критика идеологии потеряла поддержку снизу и пришла

в забвение. Если раньше она запрещалась сверху и, наоборот, поддерживалась

со стороны угнетенных, то сегодня она ассимилирована властью и не вызывает

поддержки у тех, кто обманут. Люди перестали ощущать давление власти еще

потому, что она изменила свою форму. Фуко называл современную власть

"биовластью", определяя ее как заботу о жизни. Действительно, сегодня

порядок поддерживается не столько угрозами и наказаниями (применяемыми для

устрашения той части населения, до которого не доходит "этика дискурса" и

поэтому возникает необходимость помочь истине кнутом), сколько советами и

рекомендациями о разнообразной, здоровой и длительной жизни. Кто может

бросить камень в институт советников и экспертов, озабоченных

благосостоянием и оздоровлением людей?

Маркузе называет современную форму власти инструментальной. "Технический

прогресс, охвативший всю систему господства и координирования, создает формы

жизни (и власти), которые по-видимости примиряют противостоящие системе

силы, а на самом деле сметают или опровергают всякий протест во имя

исторической перспективы свободы от тягостного труда и господства. Очевидно,

что современное общество обладает способностью сдерживать качественные

социальные перемены, вследствие которых могли бы утвердиться существенно

новые институты, новое направление продуктивного процесса и новые формы

человеческого существования. В этой способности, вероятно, в наибольшей

степени заключается исключительное достижение развитого индустриального

общества; общее одобрение Национальной цели, двухпартийная политика, упадок

плюрализма, сговор между Бизнесом и Трудом в рамках крепкого Государства

свидетельствуют о слиянии противоположностей, что является как результатом,

так и предпосылкой этого достижения".(1) Поскольку марксистская программа

устранения условий ложного сознания не удалась по причинам достижения

эффективных форм общественного согласия на основе повышения благополучия как

в капиталистическом, так и в коммунистическом мирах, постольку возникает

мысль о смене критического проекта. Но прежде всего необходимо обосновать

его необходимость, а главное - социальную базу. Зачем разрушать такое

"хорошее общество", где гражданам обещают на словах и постепенно реализуют

на практике вековую мечту о земном рае? Достоевский в своей знаменитой

"Легенде..." и В. Соловьев в "Трех разговорах..." описали наступление

царства Антихриста, которое похоже на критическую реконструкцию

постиндустриального общества, выполненную такими известными философами как

---------------------------------------(1) Маркузе Г. Одномерный человек.

М., 1994. С. XIV-XV.

Ясперс, Хайдеггер, Ортега-и-Гассет, Адорно, Маркузе, Фромм и др. Конечно,

моральным импульсом интеллектуала является забота о человеке. Маркузе

обеспокоен теми опасными тенденциями, которые определяют развитие

постиндустриального общества: безработица, производство вооружения,

техногенная перегрузка природы, несоблюдение прав человека, угнетение

женщин, детей, стариков. Но особенно его заботит тот факт, что общество

научилось не просто выдавать, но и превращать свои недостатки в достоинства.

"Не служит ли угроза атомной катастрофы, способной истребить человеческую

расу, защите тех самых сил, которые стремятся увековечить эту опасность?", -

так начинает свою книгу Маркузе.(1)

Но неужели этот протест интеллектуалов против машинизации, маркетизации,

омассовления, бездуховности, потребительства и конформизма сможет разбудить

людей, озабоченных улучшением комфортабельности своей собственной жизни. Сам

Маркузе не очень верил в действенность своей критической теории. Тем более

пессимистично настроен Фуко, который считает протест интеллектуалов

непоследовательным, так как именно они производят власть, более того, сами

оплетены ею со всех сторон и не умеют бороться с нею. Но можно поставить

вопрос еще более радикально, честно ли призывать к разрушению общества,

которое смогло обеспечить высокий уровень жизни своим согражданам?

Инквизитор в ответ на упреки Христа, вернувшегося с инспекционными целями на

Землю, утверждает, что прежде всего нужно накормить голодных. Кто смог бы

это отвергнуть, если сам Христос целует Инквизитора и тихо уходит?

---------------------------------------(1) Там же. С. XI.

В России снова случилась революция, начавшаяся с Перестройки, и ее можно

понять как протест против материального благополучия, ибо последствия ее для

экономики и политики оказались поистине катастрофическими. Сможет ли Запад

совершить нечто подобное, решатся ли люди отказаться от комфорта ради

призрачной свободы, которой они к тому же и не хотят? Но не стоит

переоценивать духовно-религиозное, эмансипирующее значение русских

революций. На самом деле интерес, который лежал в их основе, был не

идеальным, а прежде всего материальным. Да, люди мечтали об освобождении и

справедливости, но они думали о хлебе насущном: в 1917 году - о земле, в

1985 - об "экономной экономике".

Протест интеллигенции было бы неверно считать совершенно пустым. На самом

деле царство Антихриста не так уж и безопасно. Маркузе считает, что уровень

жизни людей в постиндустриальном обществе уже давно превысил черту райского

минимума и власть могла бы приступить к просвещению и эмансипации. Однако

она автономизировалась и думает исключительно о собственном самосохранении.

Этот момент был хорошо раскрыт в работах Ю. Хабермаса, который указал на то,

что сегодня стратегические ориентации развития общества принимаются исходя

из технических возможностей, а не из жизненных интересов людей. На

интеграцию ранее разнонаправленных институтов указывал и Маркузе: "Сама

категория "общество" выражала острый конфликт социальной и политической сфер

- антагонизм общества и государства. Подобным же образом понятия "индивид",

"класс", "частный", "семья" обозначали сферы и силы, еще не интегрированные

в установившиеся условия. Но возрастающая интеграция индустриального

общества, лишая эти понятия критического смысла, стремится превратить их в

операциональные термины описания или обмана".(1)

Маркузе отмечал, что технология современной власти стала настолько

совершенной, что использует для своей поддержки даже негативное. Она

нейтрализует не только интеллектуальную критику, но и собственные просчеты,

ограниченность установок, человеческие и природные катастрофы, вызванные

невиданным ускорением системы. Люди движутся все быстрее, хотя нет никакой

цели. Целью стало само движение, напоминающее движение трупа.

То, что высказывал Маркузе в 60-е годы, стало еще более очевидным

сегодня. Однако критическая теория общества не приобрела больше сторонников.

Не только обыватели, но и интеллектуалы смирились со своей участью и

стараются достичь освобождения в рамках частной жизни. Государство и рынок

уже нельзя исправить. Это такие машины, которые нельзя ломать, ибо потери

окажутся слишком велики. На исходе реформ и в России проснулась ностальгия

по прошлому.

Итак, правду о современном обществе потребления знают все. Власти не

стоило бы даже затрачивать большие материальные средства на камуфляж, ибо

люди терпят ее потому, что не видят иного выхода. Цена такого

соглашательства по-прежнему высока. Но мы платим теперь не рабством,

нищетой, бесправием, необразованностью и бескультурностью, и даже не

психодрамами, переходящими не без помощи психоаналитиков в мелодрамы, а

утратой энергетики жизни, чувством безнадежности. У нас нет комплекса вины и

нам не в чем каяться, но есть безысходное чувство судьбы, которую мы

принимаем, потому что изверились в любых рецептах эмансипации.

---------------------------------------(1) Там же. С. XVII.

Таким образом, сегодня критика общества связана не столько с поисками

истины, сколько с этическим протестом против того, что человек превращен в

машину. Означает ли это, что главным в критике становится моральный дискурс?

И если оценивать все с точки зрения морали, как это делал Л. Толстой, то кто

и как будет оценивать саму мораль, чтобы отличить плохую от хорошей.

Современность зла и зло современности

Бодрийяр - наш современник, который считает, что программа спасения,

объявленная франкфуртцами, как бы выполнена, но не принесла положительных

результатов. Все стали заботиться о правах человека, о спасении природы и

даже культивировать любовь к высокому искусству (в какое время на стадионах

собирались десятки тысяч людей, чтобы слушать оперные арии?). Для Бодрийяра

спасение людей приходит не со стороны позитивного, а со стороны негативного:

катастрофы, эпидемии, наркомания, психические расстройства, терроризм и т.

п. формы зла - только они, если не образумят, то по крайней мере укрепят

тела и души людей. Главная опасность - размягчение телесной, природной

субстанции культуры, отрыв от корней, утрата не только почвы, но и тела.

Человек, живущий в стерильной обстановке (общество стало гигантским

профилакторием) утратил способность сопротивляться вирусам. Стали исчезать

люди, способные переживать чувство ответственности за происходящее. Души

людей, дрожащих от сладкого ужаса перед экранами ТВ, но реально не

испытывающие никаких лишений, утратили чувство сострадания и солидарности.

В каждую эпоху находятся люди, которым кажется, что время "сошло со своих

кругов". Это значит, что оно ушло по отношению к ним вперед и они перестали

чувствовать себя в повседневной жизни так, как рыбы чувствуют себя в воде, а

птицы в воздухе. "Порвалась связь времен". Новое, появлению которого мы сами

немало способствуем, пугает нас, ибо в своей внутренней жизни мы начинаем с

какого-то момента двигаться в обратном направлении, к истокам - к

наставлениям и поучениям отцов и дедов. Вдруг осознаешь, что в жизни

пришлось повторить то, против чего восставал. Так и книга Бодрийяра

направлена поперек течения времени. Критик официальной идеологии,

академической науки, которая под видом абсолютных истин насаждала правила

сохранения института надутых мандаринов, стал жалеть о распаде культурных

норм - так теперь стало называться то, что ранее в революционной фазе

расценивалось как чисто буржуазное явление. Как будто проснувшись после

тяжелого похмелья, Бодрийяр с ужасом оглядывается вокруг и вспоминает

вчерашнюю оргию.

Оргиастическое начало в культуре после Ницше стало, хотя и не совсем

пристойным, однако же необходимым, Особенно Шпенглер в своей работе

подчеркивал "фаустовский дух" культуры и даже видел в его угасании причину

"заката Европы". Конечно, ценилась творческая оргия, "праздник

созидательного труда", как это выражали большевики, которым так же был

внутренне близок "прометеев огонь". Политическая революция, до того как она

окончательно исчерпает себя и провозгласит "Король умер, да здравствует

король!", нуждается в культурном авангарде. Но, как это не парадоксально, в

нем нуждается и победившая буржуазия. Видимо, рынок революционнее самой

революции. Почему же они несовместимы? Или, может быть, так: почему рынок -

это революционное по отношению к храму и другим моральным пространствам

начало - становится по-особенному консервативным? По-особенному - это

значит, стимулирует кипучую деятельность, ускоряет обращение товаров и

денег, но при этом утрачивает связь с тем, ради чего все это, собственно,

должно двигаться. Рынок стимулирует движение ради движения. Рыночная

экономика порождает мобильного индивида, который осваивает весь мир в

поисках выгодных сделок. Он приводит в движение товары, деньги и идеи. Но

сегодня это похоже на то, как мотор начинает работать вразнос: выключено

зажигание и прервана связь с трансмиссией, однако топливо сгорает в

результате перегрева стенок цилиндров. Так и рынок начинает работать сам на

себя и буквально все оценивать скоростью циркуляции. Он уже не регулируется

даже законом стоимости, и сегодня мало кто понимает причины скачков индекса

Доу Джонса, потому что никто не знает, сколько стоит доллар на "самом деле".

Товары продаются по принципу "дороже, чем дорого", а деньги, утратившие

связь с материальным обеспечением, становятся чисто спекулятивным знаком,

символическим капиталом. Вспоминается описание А. Толстым процесса

спекуляции во время первой мировой войны: торговец достает мешок сахара и

перепродает его другому, тот - третьему и т. д. Итак, в наличии всего один

мешок сахара, и он не увеличивается (тем более, что перепродается

накладная), но деньги растут, как снежный ком.

Все превращается в знаки, даже то, что раньше приносило непосредственное

удовольствие. Удовольствия, как чисто человеческой непосредственной радости,

можно сказать, не стало совсем. Оно само стало знаком. На место

материальности вещей и идеальности ценностей пришла новая семиотика мира.

Промышленность и рынок, искусство и наука - буквально все сферы производства

нынче создают исключительно символические ценности, а точнее, знаки.

Поначалу это казалось важным, ибо в единстве материального и символического

открывалась интересная возможность. Вещь создается не только руками, но и

воображением, причем воображением как творца, так и последующего владельца

вещи, который, купив ее, не просто пользуется ею, но думает, что обладает

при этом еще и некой символической значимостью. Однако сегодня затраты на

производство символического капитала, к тому же все более спекулятивного,

оторванного от реального назначения вещей, стали явно превышать труд,

направленный на действительное преобразование мира, человека, общества.

Раньше символическое будило воображение и стимулировало изменение внешнего.

Сегодня создается нечто утопическое, которое без особых усилий, благодаря

овладению современными масс-медиа и рекламой образами, формами, цветами,

воплощается на экране и создает иллюзию реальности. Процесс симуляции зашел

так далеко, что утратилось само различие фантазии и реальности. Реклама -

это настоящая действительность, даже если ты никогда не сможешь реально

купить то, что рекламируется. На рекламных щитах вещи выглядят более

совершенными, чем на самом деле. Зачем же тогда тратить усилия на их

производство и приобретение, использование и обслуживание?

И раньше любые вещи имели символическое значение. Но, пожалуй, только

сегодня, во многом благодаря рекламе, внутренние качества вещей, их строение

и полезность оказываются стертыми. Не случайно в современных каталогах новых

моделей автомобилей все меньше места уделяется описанию их технических

достоинств и все шире рекламируются "мифологические" значения: купите наш

автомобиль, и Вы станете вездесущим, неуловимым, свободным как птица. То же

происходит в рекламе мебели, которая как бы стирается, становится невидимой,

встроенной, начиненной электроникой и вместе с тем обещающей и заменяющей

всю вселенную. Воплощается идеал барокко - комната без окон, стены которой

отражают все происходящее в мире. Современная мебель и бытовая техника

образуют нечто вроде монады Лейбница. Благодаря соединению ТВ, компьютера,

факса отпадает нужда ходить не только в библиотеки, театры и музеи, но и в

магазины, все популярнее становится надомный труд. Итак, внешний мир

доступен нам с экрана монитора. Он весь у наших ног, точнее, перед нашими

глазами, но, превращенный в аудиовизуальный дискурс, он одновременно исчез

как таковой в своей вещественной плотности, хотя и стал при этом даже более

ярким и красивым, чем на самом деле. Виртуальная реальность - это

одновременно гиперреальность.

Мир превратился в знаковую, виртуальную реальность. Это проявляется даже

в таком серьезном деле, как война. Нынешнее поколение прожило жизнь без

войны, но страх военной угрозы был самой настоящей реальностью. И раньше

люди боялись войны, так как ни одно поколение не обходилось без того, чтобы

так или иначе быть ею затронутой. Этот страх отсылал к совершенно реальным

событиям - смерти, разрушению, голоду, плененению. Война шла на Земле.

Сегодня говорят об атомной угрозе. Накоплено столько оружия, в том числе и

ядерных боеголовок, что можно несколько раз уничтожить все население на

планете. И все-таки третья мировая война - это виртуальная реальность, ее

нет, и она может не наступить. Но парадокс в том, что страх войны является,

может быть, более значимым, чем сама война. Здесь интересны два момента. С

одной стороны, разрабатывается концепция "звездных войн" и, таким образом,

война переносится с территорий Земли в звездное пространство. С другой

стороны, нарастает эскалация страха, который выступает важной формой

сохранения режима власти и порядка Без него работа военной промышленности не

имела бы внутреннего оправдания. Эти кажущиеся противоречивыми тенденции,

ибо перенос войн в космическое пространство снижает интенсивность страха,

являются тем не менее взаимодополняющими. Война остается незыблемым

оправданием существования государства и одновременно оказывается виртуальной

реальностью. Кино заменяет настоящую войну. Это только кажется, что мы живем

в мире. На самом деле каждый день на экранах ТВ разворачиваются великие

сражения, разрушаются города, льется людская кровь.

Столь же странным образом функционирует экономика. Кризис 1987 на

Уолл-Стритт, наконец события 1997 и 1998 годов на биржах Азии, России и

Южной Америки - все это такие финансовые кризисы, которые порождаются не

какими-то деструктивными процессами в реальной экономике. Этим они резко

отличаются от кризиса 1929 года, который был вызван просчетами в

промышленности. Если раньше деньги обесценивались вслед за снижением

материального богатства, то теперь наоборот, товары обесцениваются

вследствие финансовых махинаций. Это означает, что сегодня деньги

функционируют как знаки, которые уже не обеспечиваются реальной стоимостью и

не регулируются трудом и богатством. Сколько "на самом деле" стоит доллар,

не знает никто. Идея золотого или иного натурального обеспечения денег

сегодня кажется чересчур архаичной. Однако отрыв от закона стоимости

приводит к тому, что экономика превращается в чистую спекуляцию -

производство и циркуляцию символической продукции.

Глубочайшие изменения произошли в сфере искусства. Бросается в глаза

смешение форм и стилей. Вместо дискуссий между представителями различных

непримиримых направлений сегодня царит полное безразличие к различиям, и они

воспринимаются как само собой разумеющееся, встречающееся буквально на одном

полотне, одна половина которого может быть выполнена в классической, а

другая в постмодернистской манере. Искусство перестало творить идеальные

образы, выражающие идеалы красоты. Оно всегда с чем-то соотносилось: с

"самими вещами" или с вечными ценностями. Во всяком случае, оно отличалось

от повседневности и уводило в мир прекрасного. Поэтому у него была своя

территория: картинная галерея, музей, наконец, место в комнате, где человек

отвлекался от "злобы дня", где взор его отдыхал, созерцая красивые

изображения. Современное искусство формировалось как протест против резкого

разделения прекрасного и безобразного, культурного и некультурного. Первый

шок вызвала картина, изображающая писсуар. Кажется парадоксальным, что

сегодня стоимость этой картины достаточна для строительства десятков этих

нужных заведений. Почему же за не вызывающие удовольствие произведения

искусства люди платят такие большие деньги?

Вместе с тем преодоление границ высокого и низкого стало решительным

шагом эстетизации мира. Так упомянутое заведение может выглядеть не так, как

оно обычно устроено у нас, а как настоящий храм. Поэтому более важными по

своим последствиям были не акции авангардистов, а усилия часто неизвестных

дизайнеров, которые одели машины плотью вещей. В то время, как искусство

пытается разобрать предметы на составные элементы и выявляет конструкцию,

арматуру вещей и лиц, охотно подчеркивает механический расчет в изображении

мостов, вокзалов и других сооружений, дизайн, наоборот, покрывает механику

поверхностями, отшлифованными классическим искусством. Кажется, что в этом

нет ничего плохого. И раньше ремесленники, особенно ювелиры, столяры,

гончары, кузнецы, оружейники, придавали изделиям красивую форму, которая

была соразмерной и сподручной и вместе с тем отображала назначение вещи.

Нынешние дизайнеры, скорее, скрывают назначение вещей, и под красивой

поверхностью нет ничего впечатляющего. Если открыть крышку прибора, то можно

увидеть отдельные блоки и микросхемы, но это не идет ни в какое сравнение с

тем зрелищем, которое представилось глазам ребенка, впервые разобравшего

механические часы. Благодаря эстетизации вещи виртуализируются и обретают

знаково-символическую форму.

Наряду с растворением вещей в искусстве происходит растворение искусства

в вещах. Перечеркнув границу утопии и реальности, оно исчезает само. Таким

образом, есть какая-то связь дизайна и акций авангардистов, протестовавших

против производства прекрасных произведений, которыми может наслаждаться

утомленный повседневными делами человек, против места и времени, отведенных

искусству: выставочных залов и музеев, театров и концертов, которые

посещаются в свободное от работы время. Как бы высокомерно мэтры

современного искусства ни относились к дизайнерам и модельерам, они делают

общее дело - воплощают эстетические каноны в реальность и этим способствуют

исчезновению как реальности, так и искусства. Более того, эстетическое

теперь уже ничего не выражает ни вне человека, ни внутри его. Оно

соотносится само с собой и тоже становится похожим на работающий вразнос

механизм. Циркуляция стилей и форм, смена моды заменяют проблему оправдания

и обоснования, которая раньше соотносила изменения в искусстве с изменениями

социально-культурных парадигм, ломкой мировоззрения и самопонимания

человека.

Прозрачность зла

Все, что Бодрийяр увидел в Америке, философски осмыслено в его работе

"Прозрачность зла", в которой основное внимание уделяется феноменам

трансэстетического, трансполитического и транссексуального Они расцениваются

как признаки утраты обществом своей естественной основы Но искусственно

созданные системы не стабильны Для них опасны внешние, чуждые влияния, хуже

того, внутри зарождаются собственные вирусы, так же угрожающие стабильности

Чем сложнее система, тем она нестабильнее В состоянии неустойчивого

равновесия все труднее предусмотреть, к каким последствиям могут привести те

или иные события Сравнивая искусственное техногенное общество с более

примитивными, Бодрийяр делает вывод, что последние, несмотря на лишения

живущих в них людей, являются более жизнеспособными Основные черты

современности, по Бодрийяру, выглядят следующим образом (1)

Трансэстетическое

Крупнейшим из предприятий Запада можно считать меркантилизацию мира все

ожидает судьба быть оцененным как товар Это предприятие включает в себя

также и эстетизацию мира, его космополитическое инсценирование, преображение

как семиотическую реорганизацию По ту сторону товарного материализма мы

живем в семиургии вещей благодаря масс-медиа Даже маргинальное, банальное

эстетизируется и культурализируется Все можно высказать, все обретает форму

и силу знака Система функциони---------------------------------------(1)

Baudrillard J. La Transparence du Mal. Paris, 1990 рует все меньше как

множество товаров и все больше - как множество эстетических знаков.

Говорят о дематериализации искусства, о минимальном, концептуальном

искусстве, искусстве взгляда, антиискусстве, об эстетике транспарентности,

исчезновения и нетелесности, но в действительности повсюду эстетика

материализуется в материальной форме. Отсюда искусство не имеет стимулов к

становлению и ограничивается игрой в свое исчезновение. И оно это делает

почти целое столетие по правилам своей игры. Как и всякая исчезающая

понятийная форма, оно раздваивается в процессе симуляции, но это не

уберегает его от исчезновения, и оно занимает свое место в музеях.

Эклектическое смешение форм, эклектическое смешение наслаждений - это

барокко. Однако этот стиль смешивал искусство с плотью. Мы тоже занимаемся

производством образов, однако они напоминают иконы не такие, которые

разрушают образы, а такие, которые используют их даже в избытке, на которые

не хочется даже смотреть. Многие современные картины, видео, пластика,

аудиовизуальные образы остаются буквенными символами, в которых ничего

нельзя увидеть, образы без следа, без тени, без последствий. Остается в

памяти лишь нечто, исчезающее позади них. Но они не есть и след того, что

исчезает. Монохромные образы очаровывают удивительным отсутствием всякой

формы. Угасание искусства остается эстетическим синтаксисом, как в

транссексуальном в форме спектакля все еще реанимируется половая

дифференциация. Эти образы ничего не утаивают и не содержат, они обладают

какой-то негативной интенсивностью. Единственная заслуга видится в том, что

вопросы о красивом и некрасивом, реальном и ирреальном, трансцендентном и

имманентном больше вообще не ставятся, это похоже на то, как византийская

иконопись обходит вопрос о существовании Бога, не отрицая веру.

В этом и состоит чудо. Наши образы, как иконы: они сохраняют веру в

искусство тем, что обходят стороной вопрос о его существовании. Тогда нужно

рассматривать наше современное искусство как ритуальную практику, которая

выполняет важные антропологические функции, но не вызывает никаких

эстетических суждений. Так мы можем вернуться на примитивную стадию развития

общества и начнем культивировать ультра- или инфраэстетику. Но в этом

бессмысленно видеть сохранение когерентности или эстетической судьбы, как

бессмысленно искать голубизну неба в инфракрасных или ультрафиолетовых

лучах.


С позиции "ни красиво, ни некрасиво" невозможно сделать правильное

суждение. По ту сторону этого безразличия находится фантазия, заступающая на

место эстетического удовольствия. Прекрасное и безобразное, освобожденное от

принуждающей силы, приводит к путанице. При этом современная живопись

культивирует не безусловно безобразное, но безобразное безобразия (кич),

безобразное второго порядка, чтобы избежать его сопоставления со своею

настоящей противоположностью. Освобождение от наивного происходит как

превращение наивного в наивное. Быть связанным с Мондрианом понимается быть

больше, чем Мондрианом. Освобождение от реального превращается в изображение

реального как реального, в гиперреальное. Повсюду гиперреализм связан с

поп-артом благодаря подчеркиванию повседневности жизни в иконическом

фотореализме. Пересечение всех форм и стилей искусства означает вступление в

трансэстетическое поле симуляции. Есть параллель этой эскалации на

художественном рынке, где все на основе функционирования закона стоимости

становится "дороже, чем дорого", дороговизной второго порядка. Если нет

никаких правил эстетической игры, искусство движется во всех направлениях;

если закон стоимости перестает регулировать рынок, он превращается в место

чистой спекуляции. То же самое происходит из-за отсутствия эстетического

регулирования и в искусстве - эксцесс и бессмыслица. Это экстаз ценностей.

Сверхпроводящие события

Мы живем в условиях сверхпроводимости, которая является порождением уже

не государства, институтов, индивидов, а чисто трансцендентальных структур:

секса, денег, информации и коммуникации. Болезнетворные индифферентные формы

часто порождаются масс-медиа, которые опираются на вирулентность образов и

приобретают заразный характер. Если наша культура производит прекрасные

эффекты, то почему мы удивляемся, что она же создает и смертельно опасные

вирусы. Радиационное облучение тела началось с Хиросимы, облучение души

продолжается в ходе излучений медиумами знаков и образов.

Спид, биржевой кризис, электронные вирусы, терроризм - все это связано и

переходит одно в другое. Спид - разновидность и следствие кризиса

сексуальных ценностей, компьютеры играют роль вирусов на биржах. Такие

кризисы имеют не только внутрисистемный характер, а прорываются наружу. Это

проявляется прежде всего в катастрофах. Знаки кризисов такого рода уже давно

очевидны: спид приобрел эпидемическую форму, биржевые крахи с 1929 года

повторяются периодически, электронные сбои также уже имеют давнюю историю.

Однако взаимосвязь этих отдельных форм, когда создается чрезвычайно мощная

аномалия, - это особенность нашего времени. Она осознается не всегда

равномерно - спид переживается как действительно ужасная катастрофа;

биржевой крах, наоборот, расценивается как игра на катастрофе. Что касается

электронных вирусов, то их эпидемия и опасные ее последствия расцениваются

иронически и по сути глубоко беспокоят только профессионалов.

Культура испытывает те же самые воздействия: например, искусство

превращается повсюду в фальшивку, копию, симулякр и одновременно продается

на художественном рынке за большие деньги - настоящий метастаз тела,

просвечиваемого деньгами. Идет цепная реакция терроризма в обществе (откуда

он, из-за ущемления права, информации, безопасности, коммуникации, кто

знает?) Хотя терроризм несопоставим со спидом и компьютерными взломщиками,

однако он столь же непостижим, как и они. Программисты ведущих фирм создают

программы, а взломщики их распрограммируют, подкладывают нечто вроде бомбы.

Точно так же биржевые игроки: кажется, что действуют против

предпринимателей, ибо наживаются на их трудностях. Все эти действия

протекают по модели терроризма, который может быть перенесен на понимание

спида, электронных вирусов и падения или повышения курсов акций на биржах.

Компьютерный вирус не является научной фикцией. В сфере информации и

коммуникации должна осуществляться непрерывная циркуляция. Она ускоряется

подобно процессам на биржах. Мы даже наслаждаемся спектакольной эйфорией от

обращения капитала. Но таким образом мы наслаждаемся и тайной патологией

этой системы, вирусами, которые проникли в ее машинерию и могут ее

застопорить. Эти вирусы, по сути, следствие закрытости системы, пробивающие

и находящие все новые пути, поражающие даже те программы, которые

создавались для борьбы с ними. Компьютерные вирусы - свидетельство

беззащитной прозрачности мира информации. Спид - это эманация смертоносной

прозрачности секса на уровне целых групп. Биржевой крах - выражение

нестойкости открытой экономии. Будучи освобожденными, эти процессы достигают

стадии перегрева подобно тому, как это случается в атомных реакторах.

Специфический шарм нашей эпохи, возможно, и состоит в перегретости

энергетических процессов.

Завороженность блеском нашей эпохи связана с недальновидностью, ибо она

парализует предвидение. Все отмеченные процессы обладают некой

дружественностью, которая проявляется в том, что они создают некий единый

вихревой поток. Интеллектуалы, как защищающие традиционные культурные,

научные и моральные ценности, так и великолепно владеющие оружием

интеллектуального опровержения этих весьма эгоистично используемых в жизни

заповедей, стремятся получить удовольствие от иронии и критики по поводу

новых опасностей - вирусов, технических катастроф, и кризисов. Это связано с

тем, что они проявляются не как действительные несчастья, а как некие

виртуальные события.

Очевидность неочевидна. Истина прячет свое лицо. Вполне возможно, что

социология является квинтэссенцией зла коллективного сознания. Сколько

сказано о молчании масс. Сегодня используется не столько молчаливость,

сколько неочевидность. Это значит, что понимание приходит помимо экспертов и

специалистов, которые верят в то, что они могут на что-то влиять, когда

политическое виртуально мертво, а новое, игра которого имеет место,

связывает манипулятора и зрителя. Сегодня все образы дестабилизированы, они

стали предметами спекулятивной игры. Вместе с этим неочевидная материя

знаков стала предметом социологического исследования. Однако если власть

представляет общество как статистический порядок, то для масс он выступает

как статистический беспорядок. От этих вирусных, дьявольских диспозиций

спасения ждут в случайном событии.

Нужно различать фатальное и случайное. Несчастный случай происходит на

периферии, а фатальное коренится внутри системы. При этом фатальность не

исключает того, что мы получаем его в маленьких, гомеопатических дозах. Наше

общество продуцирует такие события, которые неочевидны и не подлежат

просвещению. Событие заключается в продуцировании виртуальных артефактов,

обратной стороной которых является трансвестивность. Компьютерные вирусы,

которыми оказались заражены программы американских вооруженных сил, стали

неким тестом или экспериментом самих американских спецслужб. Это

продуктивно-симулятивное событие. Оно не было ни действительным несчастьем,

ни тотальной симуляцией. В чем же тайна этой истории? Даже если предположить

ее экспериментальное происхождение, то это не гарантирует управляемости

процессами. Тестовый вирус разрушен, но он вызвал неконтролируемую цепную

реакцию. Таким образом, мы имеем дело не с симулированным несчастьем, а с

несчастьем симуляции. Можно сказать, что любое несчастье или катастрофа -

это следствие террористической акции, но и наоборот. Отсюда вытекает вывод,

что террористична сама система. Группы, симулирующие несчастный случай,

подвергаются наказанию, как будто они в действительности его осуществили.

Наука, пытающаяся развеять состояние неочевидности и неуверенности,

кажется, сама попала под власть странных аттракторов. Не меньше проблем у

экономии и служб информации. Являются ли все эти техники частью реального

мира? Они столь же неочевидны, как и создаваемый ими ирреальный мир. Наша

революция - это недостоверное и неопределенное. В сущности, союз науки и

техники направлен на преодоление принципа реальности в том смысле, что

создается неочевидное. Мы не готовы это акцептировать, Парадокс состоит в

том, что мы надеемся найди доступ к ним на основе информации и коммуникации,


следующая страница >>