Из истории химкинского леса канал - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Из истории химкинского леса канал - страница №1/8

Ёж


На западной окраине города Химок, немного не доезжая ставшего притчей во языцех моста Ленинградского шоссе над Октябрьской (Николаевской то ж) железной дорогой, есть необычный памятник. Он состоит из перекрещенных металлических рельс, поднимающихся вверх под углом около 45 и образующих фигуры вроде буквы Х.

Это – символическое изображение противотанкового ежа. Памятник установлен на том самом месте, докуда в 1941 году дошли немецкие танки. Но дальше они не прошли: их не пустили.

А Химкинский лес в 1941-м оборонял 2-й стрелковый батальон 27-й стрелковой бригады 20-й армии. И отстоял.

Химчане гордятся ежом. Гордятся тем, что именно на окраине их городка (тогда ещё совсем небольшого) захлебнулось немецкое наступление.

Представляется, что зачинщики рубки Химкинского леса про ежа – забыли. А может, и не знали вообще. А зря!

Глава 1. ИЗ ИСТОРИИ ХИМКИНСКОГО ЛЕСА

Канал


С востока к Химкинскому лесу примыкает канал имени Москвы. История сооружения этого канала, снабжающего столичный мегаполис волжской водой, кратко описана А.И. Солженицыным в «Архипелаге ГУЛАГе». Строили его, как и большинство грандиозных сооружений сталинской эпохи, зэки, получившие на время громкое название каналоармейцев. Напомним из «Архипелага…» некоторые подробности этой великой стройки:

«Обстановка такая: насосов нет, колодцы не готовы – побороть воду своими руками. А женщины? Поднимали в одиночку камни по 4 пуда! Переворачивались тачки, камни летели в головы и в ноги. Ничего, берём! То – «по пояс в воде», то – «непрерывные 62 часа работы», то – «три дня 500 человек долбили обледеневшую землю» – и оказалось бесполезно. Ничего, берём!»1

К этому ещё надо добавить, что строили канал круглосуточно, и днём, и ночью. Ночные смены работали при свете прожекторов. Механизация же работ, как и повсюду в ГУЛАГе, сводилась к минимуму.

Естественно, что зэки вымирали на этой стройке в огромном количестве. Точного количества умерших мы, понятно, не знаем: ведь нынешние ФСБ и МВД и по сей день считают себя продолжателями дела «героического» НКВД сталинских времён, а потому тайны тех лет хранят с невероятным упорством. Но химкинский историк и краевед Сергей Агеев с большим усердием собирал свидетельства старожилов. И кое-какие сведения раздобыл.

Из статьи Сергея Агеева «Из истории строительства канала Москва –Волга: химкинский участок»2:

«Трудности строительства определялись особенностью территории. Южная часть канала от Северного Речного вокзала до г. Химки прошла по долине речки Химка, притока Москвы-реки. Хоть речка и небольшая, долина её была очень широкой и глубокой, ведь она образовалась из древней протоки ледниковых вод тысячи лет назад, в конце последнего оледенения. Здесь каналоармейцы расширяли и углубляли русло. И, судя по воспоминаниям, это были очень тяжёлые работы.

Но дальше к северу трасса шла по водоразделу между реками Химка и Клязьма – примерно 8 километров. И эта возвышенность между речными долинами стала, пожалуй, самым тяжёлым испытанием. Здесь было создано уникальное гидротехническое сооружение – так называемая «глубокая выемка», самое большое углубление канала на всей 128-километровой трассе. Объём вынутой здесь земли равен почти половине всех земляных работ на знаменитом Беломорканале. Грунт в этом районе был выбран на глубину 23 м и ширину 46 м по дну канала и до 140 м в верхней части, то есть прорыто настоящее ущелье. На западном берегу этой «глубокой выемки» и находится Химкинский лес…

Более того, само строительство канала началось именно в Химках, а точнее – на «глубокой выемке», в районе Химкинского леса. Официальные даты строительства канала: март 1933 – июль 1937 г., но работы начались ещё осенью 1932-го. 1-2 сентября 1932 г. на 10-м химкинском участке, основном участке строительства, была произведена последняя проверка трассы между селениями Терехово и Гнилуши, а 3 сентября снят зелёный покров с земли – положено начало земляным работам».

На основании расследования С. Агеева можно считать установленным, что в восточной, примыкающей к каналу части Химкинского леса есть хотя бы одно массовое захоронение жертв ГУЛАГа. Хотя его точное местоположение пока не найдено, и имеются лишь догадки, где лежат косточки зэков. Ведь выросшие над их братской могилой деревья уже стали большими… Попробуй выделить их среди остального леса!

Но по самой вероятной догадке Агеева братская могила зэков расположена точно на маршруте проектируемой платной трассы Москва – Петербург. Если это так, то при постройке дороги ковши экскаваторов будут с неизбежностью захватывать, дробить и измельчать человеческие черепа и кости. Впрочем, российские чиновники настолько привыкли издеваться над живыми людьми, что глумление над останками умерших их уж точно не смутит.


О лесопарковом защитном поясе


Когда-то коммунистические вожди по-своему заботились об экологической обстановке в Москве. В 1935 году (при Сталине) Совет народных комиссаров и ЦК ВКП(б) издали совместное постановление о генеральном плане реконструкции Москвы, установившем лесопарковый защитный пояс вокруг столицы радиусом в 10 км. А четверть века спустя (при Хрущёве) границы этого пояса даже расширили. Фактически «зелёный пояс» вокруг Москвы подлежал охране на всесоюзном уровне. Насаждая в разных концах огромной страны индустриализацию в весьма уродливых формах, руководители ВКП(б) – КПСС всё же хотели сохранить для себя и своих родных кусочек нетронутой живой природы. Теперь для нас ясно, что главной причиной подобной заботливости служила крайняя закрытость страны. Около 60 лет Советский Союз был окружён железным занавесом, и за пределы государства очень редко выезжали даже представители правящей элиты. А замкнутые в одной отдельно взятой стране, они поневоле должны были думать о сохранении благоприятной окружающей среды хотя бы для себя. Но заодно от такой заботливости выигрывали и простые москвичи, и жители Подмосковья, да и природа, наконец.

И пока существовал железный занавес, лесопарковому поясу Москвы ничего особо не угрожало.

Но железный занавес рухнул. И «новая» элита (преимущественно из числа старой, но из её второго эшелона и более молодого поколения) завела новую моду – отдыхать за рубежом. А потому не следует удивляться, что, даже не дожидаясь окончательного распада СССР, подмосковный губернатор А. Тяжлов в 1990 г. попытался подчинить лесопарковый пояс вокруг столицы властям Московской области. Этот противозаконный шаг г-на Тяжлова не удался, наследником СССР формально стала Российская Федерация. Однако федеральная власть «забыла» о подмосковных лесопарках. (И до середины нулевых не вспомнит, а как она вспомнит, так все защитники лесопарков вздрогнут!)

В 1990-е гг. и начале нового века финансирование лесопаркового пояса шло из бюджета Москвы. Но лишь до 2005-06 гг. – затем финансирование стало федеральным и резко упало. Ведь новый Лесной кодекс не предусматривал возможности отдавать леса одного субъекта Федерации (Московской области) в «бессрочное пользование» другому субъекту Федерации (Москве). В результате развал лесопаркового хозяйства произошёл чрезвычайно быстро. Но ни федеральное правительство, ни власти Московской области этот факт не беспокоил. Для них вопрос об охране лесопарков уже не вставал. Встал совсем другой вопрос – о максимально выгодном использовании «пустующих» земель. Именно так чиновники воспринимали и продолжают воспринимать леса.



«Зато мы делаем ракеты!»

В июне 2009 года автор этой книги познакомился и разговорился с пожилым химчанином Алексеем Алексеевичем Котельниковым. Объединили нас общие интересы – защита Химкинского леса от его губителей. Нам оказалось по пути – оба садились на 342-й автобус – и оттого разговор вышел долгим и интересным. Котельников раньше работал в знаменитом НПО «Энергомаш» и вкратце рассказал мне его историю. Во время войны в системе НКВД создали шарашку, занимавшуюся ракетными самолётами и собственно ракетами. Её директором стал Глушко, первым заместителем – Севрук, вторым заместителем – Королёв, третьим заместителем – Жирицкий. В 1944 году этих людей формально освободили, хотя из-за особо высокой секретности их вольность оставалась очень относительной. Имена Сергея Павловича Королёва и Валентина Петровича Глушко при жизни мало кто знал, а имена Севрука и Жирицкого и поныне малоизвестны.

В 1945 году руководителей ракетного КБ послали в Германию, в Нордхаузен, осматривать остатки, сохранившиеся там от грандиозных для своего времени работ Вернера фон Брауна. Но Доминик Доминикович Севрук отказался участвовать в этой командировке. Хотя по мужской линии он был литовского происхождения, но в их роду существовал обычай жениться на польках, и по сути польская «кровь» у Севрука преобладала. Поэтому он отличался особой неприязнью к немцам. Эту неприязнь даже следует признать наследственной: его отец (по словам Котельникова) во время немецкой оккупации Украины в 1918 году якобы устроил огромную диверсию – мощный взрыв, от которого погибло 3000 немцев. (Не знаю исторических источников, подтверждающих факт подобного взрыва.) Отец Севрука принадлежал к числу видных старых большевиков-ленинцев. Севрук-старший умер до начала сталинского террора против собственной партии, и посадка его сына вроде бы никак не была связана с подвигами его отца-большевика. Младший Севрук вначале угодил на Колыму. По дороге туда из партии в 1000 с лишним зэков живыми добрались лишь 200. Но Севрук не растерялся и на Колыме. Там он сумел организовать лабораторию (!) для проверки исправности двигателей самых обычных грузовиков. Поломка двигателя в пути на Колыме означала почти обязательную гибель шофёра, а если в машине имелись пассажиры – то и их заодно. Поэтому идею Севрука поддержали. С Колымы его уже во время войны перевели в Казань, где изначально размещалась ракетная шарашка. А когда Глушко, Королёв и другие уехали в Германию, Севруку поручили выбрать для КБ по ракетным двигателям место где-нибудь под Москвой. Доминик Доминикович, осмотрев ряд местностей вокруг столицы, в итоге выбрал Химки (точнее, старинное село Петровское-Лобаново на окраине городка, у самой речки Химки).

Глушко, Королёв и компания возвратились из Германии не только с ценными сведениями о немецких ракетных технологиях, но также с севрским фарфором и различными иными «трофеями». По убеждению Котельникова, всё это сознательно планировал Сталин. Он и маршалу Жукову дал вывезти из Германии целый поезд «трофеев», и многих других людей подталкивал к участию в грабеже побеждённой державы с ясной целью: никто из победителей не должен остаться чистым. И если бы кто-нибудь выступил после войны против Сталина, то этого человека сразу обвинили бы в том, что он лично для себя награбил то-то и то-то (что являлось бы к тому же чистой правдой!).

Севрук, в отличие от Глушко и многих других, всю жизнь отличался скромностью. Барахла не копил. Однако он рассчитывал, что во главе КБ, под которое он выбрал место, поставят именно его. Надежды не сбылись: директором утвердили Глушко, а Севрук стал его замом. Королёв же возглавил другое КБ в Подлипках, которое изготавливало собственно ракеты.

Конструкторское бюро, у истоков которого стояли Глушко с Севруком, разрослось со временем в НПО «Энергомаш». Оно делало практически все советские двигатели для ракет с жидким топливом. Без его двигателей не полетел бы ни первый советский спутник (1957), ни первый пилотируемый космический корабль с Юрием Гагариным на борту (1961). Только не следует воображать, что эти действительно исторические полёты заодно покрыли славой и город Химки. Нет, место изготовления двигателей держали в секрете до конца советского периода.

А вот оборотную сторону изготовления космических и (в гораздо большем объёме) военных ракет химчане давно почувствовали на себе, хотя им ничего и не объясняли. Ведь главным жидким топливом для ракет стал -по крайней мере, после смерти Королёва - печально известный «гептил» (1,1 –диметилгидразин). Испытания новых и усовершенствованных образцов двигателей проводили вовсе не за тридевять земель, а на засекреченных площадках в Химкинском лесу. Едва ли не после каждого испытания кто-нибудь из химчан (чаще всего – старики, иногда – дети) попадал в больницу. Иногда, если ветер дул неудачно, попавших в больницу оказывалось немало. Но причины их недугов, конечно, держали в строжайшей тайне. Причём не только от пациентов, но и от рядовых врачей.

В Химках же угнездилось и другое НПО «Факел» – вечный конкурент «Энергомаша». Его создал и возглавил Б.П. Грушин. Там тоже делали ракетные двигатели, но только на твёрдом топливе. И это топливо оказалось для человеческого организма даже худшим ядом, чем гептил! А испытания своих двигателей и «Факел» проводил в том же Химкинском лесу.

Котельников живёт в Химках с 1979 года. Он многие годы проработал в «Энергомаше». Севрука он знал очень хорошо, поскольку Доминик Доминикович когда-то являлся его научным руководителем. Котельников помнит, с каким презрением Севрук отмахивался от разговоров об экологических проблемах:


  • Вот вы говорите: уран, уран. Да мы этот уран на бутерброды намазывали и ели!

И с такими убеждениями Севрук благополучно дожил до 86 лет! Он умер в 1994 году. Почти столько же прожил и Глушко.

Но Котельников очень хорошо помнит и то, что до 1990-х годов в Химкинском лесу попросту не было птиц. Весной в отличие от всякого нормального леса он оставался немым. Только в «лихие» 90-е, когда из-за отсутствия финансирования ракетная отрасль перестала травить лес гептилом и иными ядами, птицы постепенно населили лес. Кстати, это – яркий пример способности природного сообщества к самоочищению и самовосстановлению. Лишь бы лес не губили совсем, под корень…

Мой собеседник также очень иронически отнёсся к желанию многих химчан набрать воды из расположенного в лесу родника Св. Георгия:


  • В этом роднике – чуть ли не вся таблица Менделеева. И в том числе – много вредных элементов. Эта вода хуже водопроводной.

Что касается нынешнего положения «Энергомаша», то в последние 10 лет эта фирма в финансовом отношении чувствует себя неплохо, отчасти благодаря возобновившимся заказам со стороны нашего государства, а отчасти благодаря сотрудничеству с Америкой. Вместе с поправкой финансового положения, вероятно, возобновилось и отравление, хотя всё-таки не в прежних (брежних) масштабах. Ведь теперь гептил в качестве ракетного топлива уже не используют, его заменили особым сортом керосина. Да и испытания новых двигателей «Энергомаш» нынче проводит под землёй3. Но кто поручится, что керосин никуда не утекает, не загрязняет подземные воды?

На вопрос, есть ли карта отравленных «Энергомашем» за период надземных испытаний мест в Химкинском лесу и в самом городе, Котельников с уверенностью ответил, что в советское время такой карты не существовало. Её просто не позволили бы составить по соображениям секретности. Едва ли подобная карта появилась и потом: кто бы заплатил за работу?

Таким образом, в районе намеченной трассы и запланированных её радетелями торговых центров, развлекательных комплексов, гостиниц, парковок и складов могут обнаружиться очаги сильного химического заражения. Ведь если даже сам гептил и разложился полностью, то некоторые ядовитые продукты его распада (например, нитрозодиметиламин) очень стойки и в почве могут сохраняться десятилетиями. А может, никаких очагов заражения в районе трассы нет. Но истина никому не известна, потому что поборникам строительства дороги до неё нет дела. А у защитников леса нет денег.

Ещё Котельников показал автору этих строк дом, построенный для ракетных конструкторов ещё во времена Берии. Он расположен как раз напротив остановки 342-го автобуса. Дом красив и резко выделяется на фоне типовой советской застройки. Но очевидна и его полная неприспособленность к среднерусскому климату. Слишком много стекла! Возводившие его архитектор и инженер откровенно не считались с энергетическими (а, значит, и с денежными) затратами. На ракеты всё можно было списать!



следующая страница >>