Иоганн Вольфганг Гете Эгмонт Трагедия в пяти действиях - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Иоганн Вольфганг Гете Эгмонт Трагедия в пяти действиях - страница №3/4

З у с т. Правительница уехала.

Е т т е р. С нами крестная сила!

П л о т н и к. Ей мы еще держались.

З у с т. Так вдруг неслышно и уехала. Не смогла с герцогом ужиться; велела

оповестить дворянство, что воротится обратно. Да никто не верит.

П л о т н и к. А дворянство - бог ему судья - допустило-таки надеть нам эту

новую петлю на шею. Они бы могли это отвратить. Провалились наши привилегии!

Е т т е р. Ради господа бога и не заикайтесь о привилегиях! Я чутьем чую казни

поутру; солнце не хочет выглянуть, смрадом туман напитан.

З у с т. И принц Оранский уехал.

П л о т н и к. Выходит, мы уж совсем брошены.

З у с т. Граф Эгмонт здесь еще.

Е т т е р. Слава богу! Да укрепят его все святые на благое дело! Только он может

как-нибудь помочь.

Фанзен входит.

Ф а н з е н. Вижу ли наконец горсточку, что в щель не забились?

Е т т е р. Окажите нам одолжение, ступайте дальше!

Ф а н з е н. Вы не очень любезны.

Е т т е р. Не такое время, чтобы любезничать. У вас опять спина чешется? Или вы

поправиться успели?

Ф а н з е н. Что ж воина спрашивать о ранах? Кабы я считался с каждым пинком, из

меня бы в свое время ничего не вышло.

Е т т е р. Это может повернуться серьезнее.

Ф а н з е н. Вы чуете, что гроза готова разразиться, и, кажется, уже со страху у вас

руки и ноги ослабели.

П л о т н и к. Вот тебе-то придется кое-где в другом месте поразмяться, ежели ты

не уймешься.

Ф а н з е н. Мыши злосчастные! Хозяин завел новую кошку, сейчас у них и ушла

душа в пятки! Правда, чуть-чуть по-другому. Но мы поведем свою линию дальше, как до

сих пор, - уж вы будьте покойны.

П л о т н и к. Ты наглый негодяй.

Ф а н з е н. Экий ты простофиля! Ты только не мешай герцогу. Так глядит старый

кот, словно вместо мыши черта сожрал, и сил теперь нет его переварить. И пускай его!

Нужно ведь и ему есть, пить, спать, как прочим людям. Я его не боюсь, только бы мы зря

не торопились. Это он сгоряча так берется; спустя время он тоже увидит, что куда лучше

жить в столовой, возле доброго куска ветчины, а ночью спокойно спать, чем в овине

изощряться ради жалкой мышки. Только не мешайте! Знаю я наместников.

П л о т н и к. И сходит же с рук человеку. Кабы я в жизни своей что такое сказал,

минутки бы себя в безопасности не чувствовал.

Ф а н з е н. Будьте покойны. О вас, червяках, и бог на небе не ведает, так что же

толковать о правителе.

Е т т е р. Богомерзкая морда!

Ф а н з е н. Знаю я иных, которым куда бы лучше было, кабы наместо геройства

была у них в теле портняжная жилка.

П л о т н и к. Что вы этим хотите сказать?

Ф а н з е н. Хм! О графе я мыслю.

Е т т е р. Эгмонт! Уж ему-то чего бояться?

Ф а н з е н. Я гол как сокол и мог бы целый год прожить на то, что он спускает в

один вечер. И все-таки он мог бы мне отдать целиком годовой свой доход за то, чтобы

получить хоть на четверть часа мою голову.

Е т т е р. Правильно ты о себе понимаешь. Да у Эгмонта в каждом волоске больше

ума, чем у тебя в мозгах!

Ф а н з е н. Рассказывайте! Только уж никак не тоньше. Господа первым делом

дают себя обманывать. Он не должен был доверяться.

Е т т е р. Что он городит? Какой такой господин?

Ф а н з е н. Да ведь не портной же.

Е т т е р. Немытое рыло!

Ф а н з е н. Желал бы я ему в тело вашего куража хоть на часок, чтобы он его

разобрал и до тех бы пор задирал и зудил, пока бы он из города выбраться захотел.

Е т т е р. Неразумное вы болтаете. Он надежнее, чем звезда в небе.

Ф а н з е н. А падучей звезды не видал? Сорвется - и конец.

П л о т н и к. Кто же на него что-нибудь замышляет?

Ф а н з е н. Кто замышляет? А ты помешать, что ли, хочешь? Что же, ты восстание

подымешь, ежели они его заберут да засадят?

Е т т е р. Ах!

Ф а н з е н. Что же, вы ребрами своими за него рискнете?

З у с т. Эх!

Ф а н з е н (передразнивая их). Ах! Эх! Ох! Ну, изумляйтесь по всей азбуке. Так

дело стоит, так и стоять будет. Спаси его, господи!

Е т т е р. Ужасаюсь я бесстыдству вашему. Ну чего бояться такому благородному,

прямодушному человеку?

Ф а н з е н. Плут везде в барыше. Он на скамье подсудимых - судья перед ним в

дураках; в судейском кресле он весело играет роль инквизитора перед преступником. У

меня была копия такого протокола, где комиссар от двора кучу денег и похвал получил за

то, что он одного честного малого, как того хотели, произвел в плуты.

П л о т н и к. И это вранье сейчас только выдумано. Чего же можно допытаться,

коли человек не виноват?

Ф а н з е н. О куриные мозги! Когда наружу нечего выпытать, тогда в нутро

впытывают. Честность делает человека безрассудным и даже упрямым. Тут сперва у него

спокойно выспрашивают самые простые вещи, и арестованный гордо стоит на своей

невиновности, как они это называют, и высказывает начистоту все, что понимающий

человек постарался бы скрыть. Тогда инквизитор выводит из ответов снова вопросы и

следит, не собирается ли где проскользнуть хоть малюсенькое противоречьице; тут он

привязывает свою веревку и начинает смущать дурачка тем, что тут вот он кое-что

пересказал, там кое-что не досказал, а то даже бог весть из какой прихоти умолчал об

одном обстоятельстве, или где-нибудь под конец испугался - тут уж мы на верном пути!

И я вас уверяю: не так старательно тряпичники перерывают мусор в помойках, как

подобный фабрикант мошенников из ничтожных, лживых, сбивчивых, притянутых,

вытянутых, выведенных, выдуманных, признанных указаний и обстоятельств ухищряется

смастерить себе в конце концов этакое огородное пугало, чтобы получить возможность по

меньшей мере in effigie повесить своего подсудимого. И пусть бедняга еще бога

благодарит, ежели сам сможет видеть, как его вешать будут.

Е т т е р. Ну и боек же на язык!

П л о т н и к. Это разве только на мух. Оса и та посмеется этакой паутине.

Ф а н з е н. Смотря какой паук! А длинный-то герцог ни дать ни взять крестовик:

не какой-нибудь толстопузый - те не так хитры, - а этакий долгоногий, поджарый, что

от жратвы не жиреет и паутинки тонюсенькие тянет - и что тоньше, то липче.

Е т т е р. Эгмонт - рыцарь Золотого Руна: кто смеет руку на него наложить?

Одними себе равными он может быть судим, одним только собранием ордена. Глотка твоя

беспутная да злая совесть доводят тебя до этакого пустословия.

Ф а н з е н. Что ж я, зло, что ли, на него накликаю? Мне он пригодиться может:

господин отменный! Нескольких приятелей моих, которых где-нибудь в другом месте уж

обязательно бы повесили, он отпустил, только в спину им как следует всыпавши. Ну,

ступайте, ступайте! Сам вам это советую. Вон, я вижу, там опять патруль подходит. Что-

то не такой у них вид, чтобы скоро довелось нам на "ты" с ними выпить. Что же,

подождем, только вид примем посмирнее. Есть у меня две племянницы да кум-кабатчик.

Ежели с ними сойдутся да не станут они ручными, так уж они действительно сущие волки.

КУЛЕНБУРГСКИЙ ДВОРЕЦ.

РЕЗИДЕНЦИЯ ГЕРЦОГА АЛЬБЫ

Сильва и Гомец встречаются.

С и л ь в а. Исполнил ты повеления герцога?

Г о м е ц. В точности. Всем дневным патрулям приказано к назначенному времени

находиться на различных местах, которые я им указал; затем они идут, как полагается, по

всему городу для наблюдения за порядком. Ни один не знает о другом, каждый думает,

что приказ относится к нему одному, и в силу этого мгновенно вся стража может быть

стянута вместе, и все подступы к дворцу могут быть заняты. Известны ли тебе причины

этого приказа?

С и л ь в а. Я привык повиноваться слепо. И кому же повиноваться легче, чем

герцогу, - раз исход дела показывает, что приказ был правилен?

Г о м е ц. Так, так! Мне ведь нисколько не кажется удивительным, что ты

оказываешься так же замкнут и молчалив, как он, потому что тебе приходится постоянно

быть возле него. Мне это кажется чуждым, оттого что я привык к сравнительно легкой

итальянской службе. Верности и повиновению привержен я издавна, а только я привык и

потолковать и порассуждать. А вы все молчите и никогда себе этого не позволяете.

Герцог, мне кажется, похож на медную башню без ворот, так что гарнизону хоть летай

через стены. Недавно я слышал, как он за столом сказал об одном веселом и приятном

человеке, что тот похож на скверный шинок с высоко торчащей вывеской, заманивающей

пить водку праздношатающихся, нищих и воров.

С и л ь в а. И разве он не молча привел нас сюда?

Г о м е ц. Об этом нечего и говорить. В самом деле, кто был свидетелем его

мудрости, того, как он из Италии привел армию сюда, тот видел немало. Как он, словно

извиваясь, проскользнул между французами, сторонниками короля и отступниками,

между швейцарцами и членами союза, как он удержал строжайшую дисциплину и сумел

легко и беспрепятственно провести поход, который считался таким опасным? Повидали

мы кое-что, есть чему у нас поучиться.

С и л ь в а. А здесь-то! Разве не тихо все и не спокойно, словно никакого восстания

и не было?

Г о м е ц. Ну, положим, было уже почти совсем тихо, когда мы пришли.

С и л ь в а. В провинциях много спокойнее стало; и если кто еще шевелится, так

ради того, чтоб удрать. Только и этим он скоро, кажется, запретит все пути.

Г о м е ц. Теперь-то приобретет он благоволенье короля.

С и л ь в а. А для нас нет ничего важнее, как его благоволение сохранить. Как

приедет сюда король, - разумеется, не останется без награды ни герцог, ни всякий, кого

он представит.

Г о м е ц. Ты думаешь, приедет король?

С и л ь в а. Такие предполагаются приготовления, что это в величайшей мере

вероятно.

Г о м е ц. Меня вы в этом не убедите.

С и л ь в а. Только уж ты, по крайней мере, этого не высказывай! Потому что если

король и не собирается сюда приехать, так это настолько невозможно, что в это должны

верить.

Фердинанд, незаконный сын Альбы, входит.



Ф е р д и н а н д. Отец еще не вышел?

С и л ь в а. Мы ждем его.

Ф е р д и н а н д. Князья скоро будут.

Г о м е ц. Сегодня приедут?

Ф е р д и н а н д. Принц Оранский и Эгмонт.

Г о м е ц (тихо Сильве). Я кое-что соображаю.

С и л ь в а. Так держи про себя.

Герцог Альба. (Когда он входит и выходит, прочие

расступаются в стороны.)

А л ь б а. Гомец!

Г о м е ц (выступает вперед). Господин!

А л ь б а. Караулы расставил и распоряжения дал?

Г о м е ц. В точности. Дневные патрули...

А л ь б а. Хорошо. Подождешь в галерее, Сильва даст тебе знак, когда их собрать и

занять подступы к дворцу. Прочее знаешь.

Г о м е ц. Да, господин. (Уходит.)

А л ь б а. Сильва!

С и л ь в а. Здесь.

А л ь б а. Все, что я издавна ценил в тебе, - храбрость, решительность,

несокрушимую исполнительность, - все покажи сегодня.

С и л ь в а. Благодарю, что вы даете мне случай показать, что я все тот же.

А л ь б а. Как только князья ко мне войдут, сейчас же спеши взять под стражу

секретаря Эгмонта. Принял ли ты все меры, чтобы схватить остальных указанных?

С и л ь в а. Положись на нас. Судьба их свершится точно и страшно, как правильно

рассчитанное затмение солнца.

А л ь б а. Установил ли ты за ними строгое наблюдение?

С и л ь в а. За всеми, за Эгмонтом по преимуществу. Он единственный с твоим

приездом не переменил своего поведения. Целый день с лошади на лошадь, собирает

гостей, всегда весел и разговорчив за столом, играет в кости, охотится, а ночью

пробирается к возлюбленной. Остальные, наоборот, заметно переменились в своем образе

жизни; сидят дома; проходя мимо их дверей, можно подумать, что в доме тяжело больной.

А л ь б а. Так действуй поскорей, пока они против нашей воли не выздоровели!

С и л ь в а. Я принимаю меры. По твоему приказанию мы их осыпаем

почтительной услужливостью. Им жутко. Они дипломатически воздают нам робкой

благодарностью, чувствуют, что лучше всего было бы бежать, но никто не решается

сделать ни шагу; медлят, объединиться не могут, а в одиночку предпринять что-нибудь

смелое мешает дух товарищества. Они бы очень хотели снять с себя всякое подозрение, а

становятся все подозрительней. Я уже с радостью вижу, что твой расчет полностью

оправдывается.

А л ь б а. Я радуюсь только делу, сделанному до конца, и то если оно далось

нелегко; ведь нам остается еще очень многое, над чем предстоит подумать и побиться.

Счастье своенравно - часто облагораживает заурядное и ничего не стоящее, а тщательно

обдуманное - обесславливает заурядным исходом. Подожди, пока явятся князья. Тогда

передай Гомецу приказ занять улицы, а сам спеши взять под стражу писца Эгмонта и

прочих, кто тебе указан. Исполнив, явись опять сюда и сообщи моему сыну, чтобы он

принес мне об этом известие в заседание совета.

С и л ь в а. Я надеюсь, что нынче вечером буду вправе стоять перед тобой.

Альба идет к сыну, который до сих пор стоял в галерее.

(Тихо.) Я не решаюсь это сказать себе, но надежда моя колебнется. Боюсь, не будет так,

как он думает. Я вижу перед собой духов, которые неслышно и вдумчиво на черных чашах

взвешивают судьбы князей и многих тысяч. Медленно качается стрелка весов, судьи

погружены в глубокие думы; наконец от дыхания своенравной судьбы опускается одна

чаша, подымается другая - и все решено. (Уходит.)

А л ь б а (с сыном входя). Каким нашел ты город?

Ф е р д и н а н д. Все покорилось. Я проехал, как будто для препровождения

времени, взад и вперед по улицам. Ваши караулы, расставленные в огромном числе,

нагнали столько страху, что и шептаться не решаются. Город похож на поле, когда

издалека поблескивает гроза: не видать ни птицы, ни зверя, кроме тех, что еще спешат

добраться до какого-нибудь убежища.

А л ь б а. Больше ничего тебе не встретилось?

Ф е р д и н а н д. Эгмонт с несколькими спутниками проехал верхом на базарную

площадь; мы раскланялись; под ним была дикая лошадь, которую я должен был

похвалить. "Будем поскорее объезжать лошадей: скоро они нам понадобятся!" -

вскричал он, обращаясь ко мне. Сказал, что сегодня еще увидится со мной, приедет, по

вашему приглашению, совещаться с вами.

А л ь б а. Он с тобой увидится.

Ф е р д и н а н д. Из рыцарей, которых здесь я знаю, он мне всех больше нравится.

Кажется, мы будем приятелями.

А л ь б а. Ты все еще слишком тороплив и мало осмотрителен, постоянно узнаю в

тебе легкомыслие твоей матери, которое ее безоговорочно толкнуло в мои руки.

Увлекаясь внешним видом людей, ты ввязался слишком поспешно в некоторые опасные

отношения.

Ф е р д и н а н д. Я склоняюсь перед вашей волей.

А л ь б а. Прощаю твоей юной крови эту легкомысленную благожелательность, эту

небрежную веселость. Только не забудь, на какое дело я назначен и какую долю мог бы в

нем тебе предоставить.

Ф е р д и н а н д. Напоминайте мне и не щадите меня, где только считаете это

необходимым.

А л ь б а (после паузы). Сын мой!

Ф е р д и н а н д. Что, отец?

А л ь б а. Скоро явятся князья, явятся принц Оранский и Эгмонт. Не из недоверия

только сейчас открываю тебе, что должно произойти. Они уже больше отсюда не выйдут.

Ф е р д и н а н д. Что задумываешь ты?

А л ь б а. Решено их арестовать! Ты изумлен? Слушай, что ты должен делать. Раз

это случилось, ты должен знать причины. Теперь некогда их излагать. С тобой одним хочу

я обсудить самое важное, самое тайное, крепкая связь нас соединяет; ты мне дорог и мил,

на тебя хотел бы я все возложить; не одну привычку к повиновению хотел бы я внушить

тебе, - способность создавать план, приказывать и выполнять желал бы я возрастить в

тебе; оставить тебе великое наследство, королю - полезнейшего слугу; наделить тебя

наилучшим, чем сам владею, чтобы ты мог не стыдиться стать рядом со своими братьями.

Ф е р д и н а н д. Чем бы только ни воздал я тебе за эту любовь, которую ты

уделяешь мне одному, меж тем как целое государство дрожит перед тобой!

А л ь б а. Теперь слушай, что нужно делать. Как только войдут князья, всякий

подступ ко дворцу будет прегражден. Для этого Гомец получил распоряжения. Сильва

поспешит арестовать секретаря Эгмонта и других самых подозрительных. Тебе

поручается командование караулом у ворот и во дворах. Прежде всего займи эту комнату

рядом надежнейшими людьми. Затем подожди в галерее, пока возвратится Сильва, и

принеси мне первую попавшуюся бумагу, как знак, что его поручение выполнено. Затем

оставайся в приемной, пока принц Оранский выйдет, иди следом за ним. Я задержу здесь

Эгмонта, как будто должен ему еще что-то сказать. В конце галереи потребуй у принца

Оранского шпагу, призови караул и быстро возьми под стражу этого опаснейшего

человека, а я возьму Эгмонта здесь.

Ф е р д и н а н д. Повинуюсь, отец, - впервые с тяжелым сердцем и тревогой.

А л ь б а. Прощаю; это - первый великий день в твоей жизни.

Сильва входит.

С и л ь в а. Посланный из Антверпена. Письмо от принца Оранского. Он не будет.

А л ь б а. Это посланный говорит?

С и л ь в а. Нет, это сердце мое говорит.

А л ь б а. Твоими устами говорит мой злой гений. (Читая письмо, он делает знак

обоим, и они отходят в галерею. Он один остается на авансцене.) Он не придет! До

последней минуты он, оттягивая, не обнаруживал себя. Теперь дерзает - не явиться! На

этот раз умный догадался достаточно умно - не оказаться умным! Это подвигает стрелку

часов. Еще маленькое продвижение этой стрелки - и великое дело совершено или

упущено, упущено невозвратимо, потому что его невозможно ни наверстать, ни утаить.

Давно я взвесил основательно все и предположил также и этот случай; определенно

назначил себе, что нужно делать и в этом случае; а теперь, когда пришло время исполнить

это, я едва удерживаюсь, чтобы за и против не боролись у меня в душе. Стоит ли хватать

других, когда он уходит из моих рук? - Неужто я брошу все это и дам ускользнуть

Эгмонту со всеми своими, которых так много и которые теперь, может быть, только

сегодня в моих руках? Так и тебя одолевает судьба, тебя - неодолимого? Так длительно

все это обдумывалось, так тщательно подготовлялось! Какой прекрасный, какой великий

план! Как надежда близка к осуществлению! А теперь, в решительное мгновенье стоишь

между двух зол: словно из урны вынимаешь ты темный жребий; что выпадет - еще

сокрыто и неизвестно тебе, чет или нечет. (Внимательно прислушивается, подходит к

окну.) Это он - Эгмонт! Твой ли конь так легко примчал тебя сюда и не испугался ни

запаха крови, ни духа с блещущим мечом, который встречает тебя у ворот? Слезай. Вот ты

одной ногой в могиле, а вот и другой. Да, гладь его, потрепли по холке за верную

службу - в последний раз! И нет мне выбора. Во второй раз Эгмонт уже не отдастся тебе

в таком ослеплении, как теперь. Сюда!

Фердинанд и Сильва поспешно входят.

Вы сделаете, что я приказал! Я своей воли не изменяю. Я, как решено, задержу Эгмонта,

пока ты мне не принесешь извещение от Сильвы. Оставайся поблизости. А у тебя судьба

отнимает великую заслугу - собственной рукой схватить величайшего врага короля.

(Сильве.) Спеши! (Фердинанду.) Иди ему навстречу. (Остается несколько мгновений один

и ходит молча взад и вперед.)

Эгмонт входит.

Э г м о н т. Я явился услышать веление короля, узнать, какой службы он ждет от

нашей верности, которая навеки ему отдана.

А л ь б а. Прежде всего он желает слышать ваш совет.

Э г м о н т. По какому обстоятельству? Оранский также приедет? Я предполагал,

что он здесь.

А л ь б а. Мне жаль, что его нет с нами именно в этот важный час. Вашего совета,

вашего мнения желает король - о том, как вновь сделать счастливыми эти области. Да,

он питает надежду, что вы будете мощно содействовать успокоению смятений и

основанию полного и твердого порядка провинций.

Э г м о н т. Вы имеете возможность лучше меня знать, что все уже достаточно

успокоилось, и было бы еще спокойнее, если бы появление новых войск не взволновало

умов страхом и тревогой.

А л ь б а. Вы, кажется, желаете указать, что было бы всего лучше, если бы король

вовсе не доставил мне случая расспрашивать вас.

Э г м о н т. Простите! Не мое дело обсуждать, следовало ли королю посылать

войско, или гораздо могущественнее подействовала бы одна сила высочайшего

присутствия. Войско здесь, короля нет. Мы, однако, были бы очень неблагодарными,

очень забывчивыми, если бы не помнили, чем обязаны правительнице. Признаем, она

своим образом действий, столь же мудрым, сколь мужественным, привела бунтовщиков к

успокоению, применяя силу и проницательность, убеждение и ловкость, и, к удивлению

всего мира, в несколько месяцев возвратила мятежный народ к его обязанностям.

А л ь б а. Не отрицаю этого. Возмущение укрощено, и, кажется, все возвратилось в

пределы повиновения. Но выйти из них опять - разве это не зависит единственно от

произвола? Кто может воспрепятствовать народу разнуздаться? Где сила сдержать его?

Кто отвечает нам за то, что и дальше он покажет себя верным и покорным? Его добрая

воля - единственный залог, какой у нас есть.

Э г м о н т. А разве добрая воля народа не вернейший, не благороднейший залог?

Боже мой, когда же король может чувствовать себя тверже, чем когда стоят все за одного

и один за всех? Тверже - перед внутренними и внешними врагами?

А л ь б а. Но ведь нам нельзя быть уверенными, что теперь здесь так и обстоит

дело?

Э г м о н т. Если бы король подписал всеобщую амнистию, он успокоил бы умы; и



скоро будет очевидно, как вместе с доверием опять возвращаются верность и любовь.

А л ь б а. И всякий, кто оскорбил королевское величество, оскорбил святыню

религии, пошел бы на все четыре стороны свободный и вольный! Другим остался бы

живым примером, как чудовищные преступления остаются безнаказанными!

Э г м о н т. Но преступление по неразумию или от опьянения разве не лучше

простить, чем жестоко наказать? В особенности там, где есть крепкая надежда, прямая

уверенность, что злые дела больше не возвратятся? Разве оттого не тверже стояли короли?

Разве не будут восхваляться современниками и потомками те самые, которые оскорбление

своего достоинства стали бы прощать, терпеть и презирать? Не будут ли они именно в

силу этого чтить наравне с божеством того, кто слишком велик, чтобы до него могло

досягнуть всякое поношение?

А л ь б а. Вот именно, поэтому король обязан вступаться за почитание бога и

религии, а мы - за достоинство короля. Наш долг отомстить, если выше нас стоящий

презрел покарать. Когда я даю совет, ни один виноватый не должен радоваться своей

безнаказанности.

Э г м о н т. Ты думаешь, что настигнешь их всех? Разве не узнаем каждый день, что

страх бросает их туда и сюда и вон из страны? Богатейшие будут бегством спасать

имущество, себя самих, детей своих и друзей; бедняк запродаст соседу свои рабочие руки.

А л ь б а. Они будут это делать, если не суметь им воспрепятствовать. Поэтому и

ждет король помощи советом и делом от каждого князя, усердия от каждого наместника, а

не россказней о том, как дело обстоит, да что могло бы быть, если бы всему дать идти, как

оно идет. Видеть прямо перед собой великое зло, убаюкивать себя надеждами, полагаться

на время, вмешиваться подчас во все это, как в масленичное представление, так что все

ходуном ходит, и со стороны кажется, будто что-то делается, когда ничего делать

невозможно, - разве это не значит внушить подозрение, что с удовольствием любуешься

возмущением и не прочь его если не вызвать, то поддержать?

Э г м о н т (готовый вспылить, сдерживается и говорит после небольшой паузы).

Не всякий замысел очевиден, и замыслы иных людей легко толковать в дурную сторону.

Ведь необходимо прислушаться к тому, что говорят всюду, будто бы замысел короля не в

том, чтобы управлять провинциями по однородным и ясным узаконениям, охранить

величие религии и даровать всеобщий мир своему народу, а гораздо более клонится к

тому, чтобы их безусловно поработить, лишить старинных прав, сделаться хозяином их

собственности, ограничить прекрасные права дворянства, ради которых дворянин и мог

только служить ему, ему всецело посвящать жизнь. Религия, говорят, оказывается только

великолепным занавесом, за которым скрываясь, тем легче задумать любое опаснейшее

предприятие. Народ опустился на колени, молится вытканным на нем священным

изображениям, а за занавесом притаился птицелов, который хочет его провести.

А л ь б а. И это мне приходится от тебя выслушивать?

Э г м о н т. Это не мои домыслы, а только то, что говорится то здесь, то там,

взрослыми и детьми, умными и глупыми, везде и повсюду. Нидерландцам страшно

двойное иго, и кто поручится им за их свободу?

А л ь б а. Свобода! Прекрасное слово, если его понимать, как должно. Что

разумеют они под свободой? В чем свобода свободнейшего? Исполнять свой долг? И в

этом король не будет им препятствовать. Нет, нет! Они не считают себя свободными, если

не могут вредить себе и другим. Не лучше ли отказаться от власти, чем управлять таким

народом? Если нагрянут внешние враги, о которых не думает ни один горожанин, занятый

только ближайшими своими делами, и король будет ждать помощи, тогда они окажутся в

несогласии и вступят в заговор со своими врагами. Гораздо лучше их утеснить, чтобы

можно было относиться к ним как к детям и как детей направлять к лучшему для них

благу. Поверь, народ не бывает ни старым, ни умным, народ всегда остается ребенком.

Э г м о н т. Как редко достигает король понимания вещей! Ну разве не должны

многие полагаться на многих больше, чем на одного? И не только на одного-

единственного, а на небольшое число его слуг, на кучку состарившихся на глазах своего

повелителя? Только они имеют право сделаться мудрыми!

А л ь б а. Может быть, как раз потому, что они не оставлены на произвол судьбы.

Э г м о н т. Потому-то никто добровольно не оставил бы на произвол судьбы

самого себя. Будь что будет! Я на твой вопрос ответил и скажу еще раз: так далее идти не

может! Так не должно идти! Я знаю своих земляков. Это - люди, достойные ступать по

божьей земле; каждый сам по себе - маленький король, крепкий, деятельный,

способный, верный, приверженный старым обычаям. Трудно заслужить их доверие, а

сохранить легко. Упорные и крепкие! Можно их подавлять, но не подавить.

А л ь б а (который тем временем несколько раз озирался). А если бы тебе пришлось

повторить это все в присутствии короля?

Э г м о н т. Тем хуже, если бы его присутствие меня устрашило! Тем лучше для

него, для его народа, если бы он ободрил меня, если бы своим доверием он побудил меня

сказать ему еще гораздо больше.

А л ь б а. Все, что полезно, я могу выслушать точно так же, как и он.

Э г м о н т. Я бы сказал ему: легко пастуху гнать перед собой стадо овец, вол тянет

плуг без сопротивления; но если хочешь скакать на благородном коне, ты должен изучить

его мысли и не должен от него неразумно требовать чего бы ни было неразумного. И вот

горожанин хочет сохранить свое старинное устройство, хочет, чтобы им управляли его

земляки, потому что тогда он знает, куда его будут направлять, потому что от них он

может ожидать бескорыстия, участия к своей судьбе.

А л ь б а. А разве у правителя не должно быть достаточно мощи, чтобы изменить

эти старые обычаи? И разве именно это не должно быть его прекраснейшим

преимуществом? Что постоянно в этом мире? И должно ли оставаться одним и тем же

государственное управление? Не должно ли с течением времени изменяться каждое

положение, и именно потому не сделается ли старое устройство источником тысячи бед,

уже не удовлетворяя наличному состоянию народа? Боюсь я, что эти старинные права

оттого так приятны, что представляют собою убежище, куда сметливый и сильный может

укрыться или проскользнуть, ко вреду народа, ко вреду целого.

Э г м о н т. А эти самовольные изменения, эти ничем не сдерживаемые захваты

верховной власти разве не предвозвещают, что один хочет делать то, чего тысячи не

смеют? Он хочет себе одному предоставить свободу, чтобы иметь возможность исполнять

каждое свое желание, осуществлять каждую свою мысль. И если мы вполне доверяем

доброму, мудрому королю, отвечает ли он нам за своих преемников - что ни один из них

не будет править иначе, как с осмотрительностью и снисхождением? Кто защитит нас от

полного произвола, когда он посылает к нам своих слуг, своих приближенных, которые,

не зная страны и ее потребностей, творят суд и расправу, как им заблагорассудится, не

встречают никакого противодействия и уверены в полной своей безответственности?

А л ь б а (который тем временем снова оглянулся). Нет ничего естественнее, как

если король намерен править во всей полноте власти и возлагает исполнение своих

повелений предпочтительно на тех, кто наилучшим образом его понимает, желает

понимать, кто волю его в точности исполняет.

Э г м о н т. Но точно так же естественно городскому обывателю желать, чтоб им

управлял тот, кто в одном месте с ним родился и воспитывался, у кого одинаковое с ним

понятие о правом и неправом деле, на кого он может смотреть как на брата.

А л ь б а. Однако дворянство не поровну поделилось с этим своим братом.

Э г м о н т. Это произошло несколько сот лет назад и теперь переносится без

зависти. А если бы без нужды были присланы новые люди, которые захотели бы

обогатиться вторично в ущерб целому народу, и люди увидели бы, что они брошены на

произвол жестокой, наглой и ничем не ограниченной алчности, этим было бы вызвано

смятение, которое само собой нелегко бы улеглось.

А л ь б а. Ты говоришь мне то, чего я не должен был бы выслушивать: и я здесь -

чужой.

Э г м о н т. Уже одно то, что я тебе это говорю, показывает, что я таким тебя не



считаю.

А л ь б а. И все равно я не хотел бы этого от тебя слышать. Король послал меня в

надежде, что я встречу здесь поддержку дворянства. Королевская воля - подлинная воля

короля. Король путем глубокого раздумья постиг, что служит на пользу народу.

Невозможно, чтобы все оставалось по-прежнему. Намерение короля - обуздать их ради

собственного их блага, принудить их, если уж тому быть, к их собственному

благоденствию, пожертвовать вредными горожанами, чтобы остальные обрели

спокойствие и могли пользоваться благом мудрого управления. Именно таково его

решение, именно об этом объявить дворянству дан мне приказ, и его именем я требую

совета, как, а не что должно быть исполнено, потому что это он постановил.

Э г м о н т. К несчастию, слова твои оправдывают ужас народа, всеобщий ужас!

Ведь, значит, он постановил то, чего не должен постановлять никакой властитель. Мощь

своего народа, разум его, самое понятие его о самом себе он хочет обессилить, подавить,

уничтожить ради того, чтобы получить возможность удобно управлять им. Он хочет

погубить глубинное ядро его самобытности, разумеется, в намерении сделать его

счастливым, он хочет обратить его в ничто, с тем, чтобы он превратился во что-то, в

совсем иное что-то. О, если его намерение и хорошо, оно худо исполнится! Не королю

противятся; только тому королю противодействуют, который, готовясь пойти по ложной

дороге, делает первые несчастные шаги.

А л ь б а. Судя по тому, как ты настроен, желание сговориться с тобой

представляется напрасной попыткой; не высоко мнишь ты о короле и презрительно - о

его советах, если сомневаешься в том, что все уже обдумано, проверено и одобрено. Мне

не поручено наново перебирать все "за" и "против". От народа требую я покорности, а от

вас, его первых, благороднейших представителей, помощи советом и делом, как залог

безусловного долга.

Э г м о н т. Требуй наших голов - и дело сделано! Склонить ли шею под это иго

или придется ей поникнуть под топором, - все равно для благородной души. Напрасно я

так много говорил: воздух потряс, а больше ничего не достиг.

Фердинанд входит.

Ф е р д и н а н д. Извините, что прерываю вашу беседу. Вот - письмо, и его

податель настаивает на спешном ответе.

А л ь б а. Позвольте мне взглянуть, в чем дело. (Отходит в сторону.)

Ф е р д и н а н д. Прекрасную лошадь привели для вас люди ваши.

Э г м о н т. Да, не дурна. Она у меня уже давненько; собираюсь ее кому-нибудь

уступить. Если вам нравится, может быть, мы сторгуемся.

Ф е р д и н а н д. Отлично! Давайте.

Альба кивает сыну, и тот отходит в глубину сцены.

Э г м о н т. Прощайте! Отпустите меня: мне, ей-богу, больше нечего сказать.

А л ь б а. Счастливо помешал тебе случай еще полнее выдать свои мысли!

Неосмотрительно вскрыл ты изгибы своего сердца и обличаешь себя суровее, чем мог бы

это сделать ненавистный противник.

Э г м о н т. Этот укор меня не беспокоит: я достаточно знаю себя самого и сознаю,

как всецело принадлежу я королю, гораздо более многих, которые в службе ему служат

только себе сами. Жаль мне прекращать этот спор непорешенным, и желаю только, чтобы

поскорее смогли нас соединить служба властителю и благо страны. Вторичная беседа,

присутствие прочих князей, которых нынче нет, быть может, приведут в более счастливую

минуту к тому, что сегодня кажется невозможным. С этой надеждой я удаляюсь.

А л ь б а (который тем временем подает знак сыну). Стой, Эгмонт! Твою шпагу!

Средние двери отворяются - видна галерея, занятая стражей,

которая остается неподвижной.

Э г м о н т (который в изумлении несколько времени молчит). В этом был умысел?

Ты за тем меня звал? (Хватаясь за шпагу, словно желая обороняться.) Разве безоружен я?

А л ь б а. Так приказал король. Ты - мой пленник.

Одновременно с обеих сторон входят вооруженные люди.

Э г м о н т (после некоторого молчания). Король? Оранский! Оранский! (После

паузы, отдавая шпагу.) Так возьми ее! Она много чаще защищала дело короля, чем эту

грудь обороняла.

Он выходит в средние двери; вооруженные, находящиеся в

комнате, следуют за ним; сын Альбы также. Альба продолжает

стоять на месте. Занавес падает.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

УЛИЦА. СУМЕРКИ

Клерхен. Бракенбург. Горожане.

Б р а к е н б у р г. Милая, бога ради, что ты затеваешь?

К л е р х е н. Иди со мной, Бракенбург! Ты, верно, не знаешь людей. Мы,

несомненно, освободим его. Ведь что же может сравниться с вашей к нему любовью?

Клянусь, что всякий чувствует в себе пламенеющее желание спасти его, отвести опасность

от бесценной жизни и вернуть свободу свободнейшему. Иди! Дело только в кличе -

созвать их. У них в душе еще всецело живо все, чем они обязаны ему! И знают они, что

только его мощная рука отвращает от них гибель. И ради себя и ради него они должны на

все отважиться. А на что мы идем? Отдать нашу жизнь - не больше, которую стоит ли

беречь, если он погибнет.

Б р а к е н б у р г. Несчастная! Ты не видишь насилия, что медными цепями нас

оковало.


К л е р х е н. Оно не представляется мне непреодолимым. Не будем тратить

времени, перебрасываться ненужными словами. Вот сюда идет несколько человек старых,

прямодушных, мужественных! Слушайте, друзья! Соседи, слушайте! Скажите, что

Эгмонт?


П л о т н и к. Что нужно этой девочке! Пусть она замолчит!

К л е р х е н. Подойдите ближе, чтобы нам шепотом говорить, пока не объединимся

и не окрепнем. Нам нельзя мешкать ни одного мгновения! Бесстыдное тиранство, которое

посмело оковать его, уже блещет клинком, чтобы его сразить. Друзья! Сумерки

надвигаются, и с каждым их шагом мне все страшней. Боюсь этой ночи! Идите!

Разделимся, быстрым бегом - от жилища к жилищу, вызовем горожан. Каждый бери

старое свое оружие! На городском рынке мы опять сойдемся вместе, и каждого поток наш

увлечет вперед. Враги - глядь! - окажутся окружены, и затоплены, и задавлены. Что

может против нас пригоршня холопов? И он опять возвращается в наш круг, оказывается

на свободе и может наконец нас благодарить, нас, неоплатных должников своих. И может

быть - наверное! - он увидит утреннюю зарю уже под вольным небом.

П л о т н и к. Что на тебя нашло, девушка?

К л е р х е н. Неужто возможно, что вы меня не понимаете? О графе говорю я!

Говорю об Эгмонте!

Е т т е р. Не называйте этого имени! Оно грозит смертью.

К л е р х е н. Этого имени! Как? Не называть этого имени? Да кто же не называет

его по любому поводу? Да где же только оно не написано? По этим звездам я часто читала

его всеми буквами. Не называть? Что это значит? Друзья! Добрые, дорогие соседи, вы

бредите. Опомнитесь! Не глядите на меня с таким оцепенением и страхом! Не озирайтесь

боязливо по сторонам! Я призываю вас только к тому, чего всякий из нас желает. Разве

мой голос - не прямой голос вашего собственного сердца? Кто же в эту ужасную ночь,

прежде чем лечь в тревоге на свое ложе, не бросится на колени, чтобы усердной молитвой

вымолить его у неба? Спросите друг друга! Спроси каждый самого себя, и кто не скажет

за мной: "Свобода Эгмонта или смерть!"

Е т т е р. Спаси нас, господи! Ведь это же чистое несчастие.

К л е р х е н. Останьтесь! Останьтесь и не отшатывайтесь от его имени, к которому

вы в прежнее время стремились навстречу с такой радостью. Когда клич возвещал вам,

когда раздавалось: "Эгмонт едет! Он едет из Гента!" - тогда счастливыми считали себя

жители тех улиц, по которым он должен был проехать верхом. И когда вы слышали топот

его лошадей, всякий бросал свою работу, и по озабоченным лицам, которые вы

выставляли из окошка, проходил от его облика солнечный луч, сияние радости и

надежды. Тогда на пороге поднимали вы детей своих высоко и толковали им: "Смотри,

это - Эгмонт! Он, величайший! Вот он! Вот он, от которого вы в свое время дождетесь

лучших времен, лучших, чем времена бедных отцов ваших!" Не допустите ваших детей

когда-нибудь спросить вас: "Куда же он девался? Куда же девались времена, вами

обещанные?" Итак, мы только болтаем? Кто складывает руки, тот предает его!

З у с т. Стыдитесь, Бракенбург! Удержите ее! Не допускайте до беды!

Б р а к е н б у р г. Клерхен, милая! Пойдем! Что скажет матушка? Может быть...

К л е р х е н. Что же, я ребенок, по-твоему? Или не в своем уме? Что - может

быть? От этой ужасной действительности ты отрываешь меня без всякой надежды. Вы

должны послушаться, и вы послушаетесь меня. Ведь я вижу - вы оторопели и

собственными силами не можете очнуться. Вы хоть только взгляд один бросьте сквозь

наступившую грозную опасность на только что прошедшее. Подумайте о будущем! Что

же, можете вы жить? Будете вы жить, раз он погибнет? С его дыханием улетит последнее

веяние свободы. Чем был он для вас? Ради кого предал он себя крайней опасности? Раны

его сочились кровью и заживали только для вас. Великодушную душу, которая всех вас

вмещала в себе, сдавила тюрьма, и вокруг нее уже носится жуткий ужас коварного

убийства. Может быть, он думает о вас, надеется на вас - он, привыкший только давать,

только действовать.

П л о т н и к. Пойдемте, братцы!

К л е р х е н. Нет у меня ни рук, ни разума, как у вас, да есть то, чего как раз вам

недостает, - отвага и презрение опасности. Если бы только мой дух мог воспламенить

вас! Если бы могла я прижать вас к моей груди и согреть и вызвать к жизни! Идите! Среди

вас пойду я! Как, развеваясь, беззащитное знамя предводительствует благородным

войском бойцов, так должен мой дух пламенеть над вашими головами, так любовь и

отвага должны шаткий, разрозненный народ объединить в грозное войско.

Е т т е р. Отведи ее прочь. Мне ее жалко.

Горожане уходят.

Б р а к е н б у р г. Клерхен! Разве не видишь ты, где мы?

К л е р х е н. Где? Под небом, которое, казалось, прекраснее раскидывалось

каждый раз, когда проходил под ним тот благородный человек. Из этих окон глядели -

четыре, пять голов одна над другой. У этих дверей топтались они и кланялись, когда он

взглядывал на этих трусов. Ах, как они любы мне были за то, что так почитали его! Когда

бы он был тиран, они могли бы отойти в сторону при его падении. Но они же любили его!

О, своими руками вы охотно хватались за шапки, а меч ими схватить не можете! -

Бракенбург, а мы? Нам ли бранить их? Эти руки, так часто его обнимавшие, что делают

они для него? Хитростью так много дел на свете делалось. Ты знаешь все пути и

перепутья, знаешь старый замок. Все можно сделать, придумай мне план!

Б р а к е н б у р г. Кабы пошли мы домой!

К л е р х е н. Ладно!

Б р а к е н б у р г. Там на углу вижу я караул Альбы. Послушай же сердцем голос

благоразумия. Ведь не считаешь ты меня трусом? Разве не веришь ты, что за тебя я

умереть готов? Оба мы тут с ума сошли, я не меньше тебя. Неужто не видишь ты, что есть

вещи невозможные? Если бы ты пришла в себя! Ты потеряла голову.

К л е р х е н. Потеряла голову? Отвратительно! Бракенбург, вы голову потеряли.

Когда вы громогласно чествовали героя, называли его другом, защитой, надеждой,

возглашали ему виват, только он появлялся, - я тогда стояла в своем углу, наполовину

приотворяла окошко, подслушивала, притаясь, и сердце во мне стучало сильнее, чем у вас

всех, вместе взятых. Оно и теперь бьется сильнее всех ваших сердец! Вы прячетесь, когда

приходится туго, вы отрекаетесь от него и не чувствуете, что сами пропадете, если он

погибнет.

Б р а к е н б у р г. Иди домой.

К л е р х е н. Домой?

Б р а к е н б у р г. Опомнись же! Погляди вокруг! Это улицы, которыми ты только

по воскресеньям проходила, по которым ты скромно шла в церковь, где ты, непомерно

скромная, сердилась, если я с дружеским приветливым словом подходил к тебе. Ты

стоишь и говоришь, и рассуждаешь на глазах всего света. Опомнись, милая! К чему это

нас поведет?

К л е р х е н. Домой! Да, я прихожу в себя. Пойдем, Бракенбург, домой! Знаешь ли

ты, где моя родина?

ТЮРЬМА,

освещенная одной лампой. В глубине постель.



Э г м о н т (один). Старый друг! Всегда верный сон, неужели и ты бежишь от меня,

как остальные друзья? Как благожелательно нисходил ты на мою вольную голову и

освещал сновидения мои, словно прекрасный миртовый венок любви. Окруженный

оружием, на гребне жизненной волны, легко дыша, покоился я, словно полный растущих

сил младенец, на руках у тебя. Когда бури гудели в ветвях и листьях, ветви и вершины

шевелились скрипя, сердцевина сердца моего оставалась незатронутой. Что же теперь

колеблет тебя? Что потрясает твердый, верный разум? Я чувствую - это звук

смертоносного топора, который впивается в корни мои. Еще я стою прямо, но внутренняя

дрожь пронизывает меня. Да, одолевает оно, предательское насилие, подрывает крепкий

высокий ствол, и стала засыхать кора, и крона твоя трещит и расщепляется.

Отчего теперь ты, отгонявший так часто от головы своей буйные тревоги, словно

мыльные пузыри, отчего не находишь ты сил отогнать предчувствие, которое клокочет в

тебе безустанно? С какой поры смерть встречает тебя устрашенным? Спокойно жил ты

среди переменчивых картин смерти, как и среди прочих привычных образов земли! Разве

это не он, не ретивый враг, к которому так рвется навстречу крепкая грудь? Нет! Это -

тюрьма, прообраз могилы, ненавистный равно герою и трусу. Непереносимо бывало мне в

мягких креслах, когда на правительственных заседаниях князья толклись на одном месте,

обсуждая дела, которые ничего не стоило порешить, и в мрачных стенах зала потолок и

крыша давили меня. Тогда спешил я прочь, как только было возможно - и скорей на

коня, дыша всей грудью! И тотчас на волю, где мы - у себя! В поле, где от земли исходит

непосредственная благодать природы и чувствуешь вокруг все веющие с неба

благословения светил; где мы, словно земнородные исполины, от соприкосновения с

матерью нашей с большею силой порываемся ввысь; где мы во всех жилах ощущаем

целое человечество и человеческие стремления; где желание прорваться вперед, осилить,

захватить, волю дать мышцам своим, овладеть, покорить - все это огнем разливается по

душе молодого охотника; где воин стремительно овладевает прирожденным правом на

весь мир и в страшном своеволии, словно буря с градом, проносится гибелью по лугам,

полям и лесам - и не ведает никаких граней, проведенных рукой человеческой.

Ты - только образ, только сон о былом счастье, которым владел я так долго; куда

коварно завела тебя судьба? Или она отказывает тебе в смерти, пред ликом солнца

никогда не страшной, мгновенной, - с тем, чтобы в мерзкой плесени подготовить тебе

предвкушение могилы. Как противно дышит она на меня с этих камней! Уж коченеет

жизнь, и перед ложем, как перед гробом, дрогнула нога.

О тревога! тревога! Ты, что раньше времени начинаешь убивать, - отпусти меня!

С каких же это пор Эгмонт одинок, совершенно одинок в этом мире? Бесчувственным

делает тебя сомнение, а не счастье. Неужели правый суд короля, которому ты всю жизнь

доверял, неужели дружелюбие правительницы, которое было почти (ты должен в этом

себе признаться)... почти любовью, - неужели все это сразу, как ночью огненный узор

ракет, пропало и снова оставляет тебя одного на темном пути? Разве во главе друзей твоих

Оранский не отважится на смелый замысел? Разве не сплотится народ и мощным напором

не выручит старого друга?

О, не сдерживайте, стены, замкнувшие меня, внушенного благом напора столь

многих душ, стремящихся ко мне! И мужество, что прежде пролилось на них из глаз моих,


<< предыдущая страница   следующая страница >>