Интервью для нашего сайта. На Ваш взгляд, что поменялось принципиально в российско-европейских газовых отношениях? - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Интервью для нашего сайта. На Ваш взгляд, что поменялось принципиально в российско-европейских - страница №1/2


  • Андрей Конопляник: рынок газа в условиях неопределенностиОдин из ведущих российских экспертов в области развития газовых рынков рассказывает о состоянии российско-европейских газовых отношений, базовых трендах в системе ценообразования на газ, будущем долгосрочных контрактов и нефтяной привязки, сланцевой революции и ее реальных последствиях, рынке СПГ и много о чем другом. Как всегда - подробно и интересно.
    03.02.2014 | читать далее

http://www.pro-gas.ru/price/news/98_print.htm

Андрей Конопляник: рынок газа в условиях неопределенности


03.02.2014



- Андрей Александрович, более года назад мы брали у Вас интервью для нашего сайта. На Ваш взгляд, что поменялось принципиально в российско-европейских газовых отношениях?

- Принципиально, на мой взгляд, не поменялось ничего. То есть вектор отношений не сменился на противоположный. Но количество острых моментов в российско-европейских газовых отношениях, требующих своего взаимоприемлемого решения, на мой взгляд, не уменьшилось, а может быть, даже, скорее, увеличилось. При продолжении, и даже наращивании, взаимодействия сторон, направленного на снижение рисков и неопределенностей до взаимоприемлемого уровня по вопросам, представляющим взаимный интерес, количество такого рода вопросов, требующих своего решения, на мой взгляд, нарастало опережающими темпами. И причины в этом я вижу как объективного, так и субъективного толка.



- Давайте начнем с причин объективного, на Ваш взгляд, характера.

- Давайте. С одной стороны, мне представляется, окрепло понимание, что на основном для российского газового экспорта европейском рынке (в его сегодняшнем и будущем состоянии) стало больше неопределенностей. Ибо европейский рынок находится сегодня  в состоянии «фазового перехода» в новое состояние и конечные параметры такого «нового состояния» в результате этого перехода, на мой взгляд, неочевидны.

Я делю развитие европейского газового рынка на период до и после 2009 г. На этом водоразделе поменялась и внешняя среда (баланс спроса-предложения), и внутренняя организация рынка, и представления в европейском общественном сознании (во многом эмоциональные, но являющиеся движущей силой многих изменений) о необходимости изменений и направлениях развития рынка.  То есть сработала совокупность трех групп основополагающих факторов: экономических (как на стороне спроса, так и на стороне предложения), институциональных (Третий энергопакет ЕС), и политических (главным образом, российско-украинский газовый кризис января 2009 г.).

Сложившаяся и устоявшаяся в период 1962-2009 гг. на европейском рынке модель его развития опирается на монопольно доминирующую на оптовом рынке т.н. Гронингенскую модель долгосрочного экспортного газового контракта. Эта контрактная модель является  инвестиционным инструментом развития системы газоснабжения, то есть именно она вплоть до настоящего времени обеспечивает освоения месторождений и формирование газотранспортной инфраструктуры  поставок. Только имея долгосрочные гарантии получения будущей выручки от реализации еще не добытого товара - газа (в виде долгосрочных обязательств по его закупкам оптовым покупателем в пункте сдачи-приемки по фиксированной и регулярно адаптируемой формуле цены) и услуг по транспортировке по не построенному еще трубопроводу (в виде обязательств по прокачке будущих объемов по тарифной формуле), можно обосновать возврат многомиллиардных капиталовложений в создание и эксплуатацию мощностей по добыче и транспортировке газа. Именно благодаря Гронингенской контрактной модели была сформирована в значительной мере современная европейская инфраструктура газового рынка, да и сам газовый рынок.

Эта модель бесперебойно работала в условиях устойчиво растущего спроса на газ в ЕС при относительном дефиците его предложения. Тогда каждый дополнительный кубометр газа находил своего потребителя на условиях нефтепродуктовой привязки контрактной цены газа (когда газ входил на рынок в начале 1960-х гг., его основными конкурентами были нефтепродукты – мазут в промышлености и электроэнергетике и газойль/дизтопливо в коммерческом секторе и домашних хозяйствах), при том, что цены на нефть (в долларах за баррель) до середины прошлого десятилетия оставались в области средней зоны двузначных значений. После 2009 г. участники европейского газового рынка столкнулись с новым состоянием рыночной среды, а именно с рынком, на котором сформировался и (пока) присутствует относительный избыток предложения. Но если меняется внешняя среда, то неизбежно требуется адаптация к ней участников рынка, особенно если эти изменения носят не временный (конъюнктурный), а долгосрочный и системный характер.

Поэтому причина (и граница водораздела на «до» и «после») состояния рынка, на мой взгляд, не только и не столько в печальных событиях, связанных с российско-украинским газовым кризисом января 2009 года (многие связывают проведение водораздела по 2009-му году именно как рынок «до» и «после» этих январских событий), а в целой совокупности причин на стороне экономических (как спроса, так и предложения), институциональных и политических факторов на европейском газовом рынке, где упомянутый российско-украинский газовый кризис был лишь одним из – хотя и важнейшим – элементом совокупности политических факторов, то есть элементом лишь одной из трех групп факторов, взаимодействие которых привело к тому, что в 2009 году Европа «проснулась» в новом газом мире.



- Можно поподробнее?

Мне много приходилось писать и говорить об этом (соответствующие публикации  и презентации есть на моем сайте www.konoplyanik.ru), поэтому повторюсь очень кратко. Начну с экономических факторов.  

Начиная с 2009 г. сократился рост спроса на газ в Европе и одновременно выросло его предложение. Первое произошло, в основном, в результате экономического кризиса и вызванного им спада производства. Плюс стали давать эффект меры по активно субсидируемому внедрению возобновляемых источников энергии (первой конкурентной жертвой которых стал именно природный газ) и повышению энергоэффективности во всех сферах хозяйствования. Второе сложилось в основном из двух компонентов: на плановый ввод в эксплуатацию новых ориентированных на европейский рынок экспортных мощностей (заложенных в его докризисном состоянии) наложился первый (из целой последовательной цепочки таких эффектов) «эффект домино» американской сланцевой революции. Суть его в том, что взрывной рост добычи сланцевого газа в США фактически закрыл внутренний рынок страны для импортных поставок и ориентированные на рынок США поставки СПГ (в основном из Катара) были переориентированы на Европу. Итог - на рынке газа ЕС образовался избыток предложения.

- А как это связано с институциональными изменениями?

Такое состояние рынка (избыток предложения) идеально подходит для проведения либерализационных реформ, демонополизации рынка (впрочем, не страхует и от перегибов, что, на мой взгляд, и происходит сегодня в ЕС).

Пример из недавнего прошлого – либерализация рынка газа Великобритании, которая началась с принудительного создания правительством Ее Величества избытка предложения газа на рынке страны. Простая и элегантная мера (достойная для включения в учебники, например, по государственному управлению): Кабинет Министров принял решение, что компании добывающие нефть и газ в Северном море (большая часть месторождений там нефтегазовые, с чуть ли не самым высоким в мире «газовым фактором») будут иметь возможность реализовывать жидкие фракции только после того, как полностью утилизируют  добытый попутный газ. Направлений его утилизации не так много: 1-2% на факел, что-то на энергоснабжение самих промыслов (платформ), сколько-то (пусть 10-20, даже 30-40%) на закачку в продуктивные пласты для поддержания пластового давления и повышения нефтеотдачи (на английских североморских промыслах уровень закачки попутного газа в пласт, а в итоге и нефтеотдачи, был исторически – с начала добычи нефти там в 1975 г. - одним из самых высоких в мире). А остальное? Ведь основные доходы приносит маркетинг жидких фракций… Пришлось добывающим компаниям строить трубопроводы на берег и развивать инфраструктуру газоснабжения на суше и стимулировать потребление газа в стране в условиях постоянного избытка его предложения, вызванного наращиванием добычи нефти. В итоге, имеет место наиболее либерализованный рынок газа среди стран ЕС, «откуда есть пошла» либерализация газового рынка вместе с ее идеологами и разработчиками на рынки континентальной Европы.

Нечто подобное «английскому феномену» произошло и в пост-2009 ЕС в целом, только, на мой взгляд, не столько благодаря предвидению со стороны политического руководства ЕС благоприятного для проведения радикальных либерализационных реформ состояния газового рынка, сколько вследствие благоприятного – для институциональных либерализационных реформ - стечения обстоятельств. Избыток предложения в Континентальной Европе не был сформирован – да и не мог бы - в результате административного решения, а образовался «естественным» (в смысле, независящим от руководства ЕС) путем.

А руководство ЕС просто, на мой взгляд, последовательно проводило политику по достижению продекларированной еще в 1958 г. в Римском договоре об образовании ЕС цели экономической интеграции – обеспечению свободы передвижения товаров, услуг, капиталов, людей. Практические шаги по достижению этой цели в газовой сфере оно смогло начать реализовывать только тогда, когда для этого были созданы технические предпосылки, то есть когда была сформирована диверсифицированная и насыщенная инфраструктура газового рынка. А это произошло только в 1990-е годы, когда в основном силами вертикально-интегрированных газовых компаний, на основе Гронингенской модели долгосрочного экспортного газового контракта, в значительной степени – на основе поставок российского газа, и была выстроена эта инфраструктура. Далее последовали три последовательных шага в направлении построения все более «либерального» (то есть более конкурентного – в представлении руководства импортно-зависящей по газу Европы) газового рынка ЕС: Первый (1996/1998 г.), Второй (2003 г.) и Третий Энергопакеты, то есть три стадии реформирования законодательства ЕС по рынкам газа и электроэнергии.

Когда в сентябре 2007 г. Еврокомиссия объявляла о разработке Третьего энергетического пакета ЕС, рынок газа ЕС находился еще в предыдущей фазе развития. А потом удачно совпало «расположение звезд». Формирование основных документов Третьего Энергопакета (для газа – одна Директива и два Регулирования) завершилось аккурат через два года. Третий пакет вступил в силу в сентябре 2009 г., то есть как раз в момент, когда в ЕС наступила новая фаза развития газового рынка (произошел быстрый и во многом неожиданный переход от рынка продавца к рынку покупателя) и начался указанный «фазовый переход» (переходный период) к новому рыночному состоянию, то есть приспособление к работе в условиях избытка предложения, совмещенного с приспособлением к работе в рамках формирования новой архитектуры рынка газа ЕС. Все сегодняшние неопределенности на рынке газа ЕС и связаны с этим дважды переходным его состоянием.



- В чем проявляются эти неопределенности?

Во-первых, неопределенности связаны с тем, что резко расширилась вилка прогнозных значений по направлениям дальнейшего развития уровней спроса и предложения. Об этом довольно много написано, в частности, (из известного мне) коллегами из Института энергетических исследований РАН, Фонда «Институт энергетики и финансов» (ФИЭФ), Энергетического центра Сколково и др.  Большая работа по сближению взглядов на количественные перспективы развития европейского рынка газа, его баланса спроса и предложения, проводится, в частности в рамках первой рабочей группы (по сценариям) Консультативного Совета по газу Россия-ЕС (КСГ) и подгруппы по сценариям и прогнозам тематической группы по энергетическим рынкам и стратегиям Энергодиалога Россия-ЕС. Так, по итогам деятельности последней в 2009-2012 гг., ФИЭФ опубликовал исследование «Современные сценарии развития мировой энергетики», в котором – вот Вам один из примеров неопределенностей – показано, что в соответствии с одним из сделанных по заказу Еврокомиссии сценариев развития рынка газа ЕС импортный спрос ЕС на газ оказывается меньше уровня уже законтрактованных его импортных поставок. Это чревато, – в случае реализации этого сценария - помимо прочего, многомиллиардными судебными разбирательствами с огромными неустойками и т.п., ведь капиталовложения под эти будущие поставки извне ЕС уже либо начались, либо инвестиционные механизмы уже запущены, то есть односторонний отказ покупателей от контрактных обязательств означает либо упущенную выгоду, либо прямые потери для поставщиков, ибо им потребуется пересматривать находящиеся на разной стадии реализации многомиллиардные инвестиционные решения.

Но есть неопределенности и институциональные. Избыток предложения привел в резкому наращиванию спотовых продаж и расширению сегмента разовых сделок. Сложилась двухсекторная модель рынка – долгосрочные контракты и разовые сделки с двумя разными уровнями цен: более высокими – для срочных контрактов, более низкими – для спотовых продаж. На пике кризиса разрыв между ними достигал двукратного (сейчас, правда, сократился почти до нуля). Однако среди идеологов разработки новой конфигурации газового рынка сложилось (и сохраняется до сих пор) представление, что такое состояние рынка – избыток предложения – сохранится если не навсегда, то весьма надолго (до 2020-го и даже до 2030-го года). А коли так, то и внутренняя организация рынка газа ЕС формируется исходя именно из этого предположения, вследствие чего главное теперь – организовать свободные перетоки газа внутри ЕС в интересах потребителей, чтобы этот – постоянно подпитываемый внешними поставщиками сетевого газа и СПГ избыток предложения – мог бы свободно перераспределяться в направлении мест, где по тем или иным причинам внутри ЕС цены оказались выше. Отсюда – концепция рынка газа ЕС как системы зон, построенных по принципу «вход-выход», с построенными по такому же принципу тарифами на транспортировку, с виртуальными торговыми площадками - хабами (предполагается, что они очень быстро станут высоколиквидными) в каждой зоне, с запретом на продажу газа на границе зон, но только на виртуальных хабах (через внедрение механизма «связанных контрактов на транспортные мощности» на границах зон), с аукционным доступом к газотранспортным мощностям и т.п.

Поэтому вторая группа факторов - институциональные факторы, вносящие дополнительную неопределенность в развитие рынка, - это формирование новой архитектуры газового рынка ЕС, причем происходящее по принципу «сверху-вниз» и революционно, а не «снизу-вверх» и не эволюционно, то есть не путем законодательного закрепления постепенно складывающейся бизнес-практики, а путем быстрого внедрения волюнтаристического волеизъявления политического руководства ЕС, которое может входить в противоречие как с интересами бизнес-сообщества, так и с объективными закономерностями развития рынков, ибо временное отклонение от долгосрочной тенденции в эволюционном развитии рынка может восприниматься архитекторами новой организации рынка как раз как новая тенденция в его развитии, а не как отклонение от нее. И тогда новые «правила игры» начинают формироваться под то, что воспринимается в качестве новой тенденции, а не под то, что ею на самом деле является.

Именно это, отчасти, произошло, на мой взгляд, на рынке газа ЕС после 2009 г., когда в результате кризисного провала спроса и вброса дополнительного предложения произошел резкий рост спотового сегмента продаж. Его ускоренный рост является, на мой взгляд, однако, временным, а не окончательным явлением: при выходе европейской экономики из кризиса, по мере рассасывания избытка предложения и т.п. доля спотовых продаж на рынке должна сократиться, ибо соотношение весов между сегментами спотовых и срочных сделок в структуре продаж может меняться в обе стороны. При относительном недостатке предложения у покупателей нарастает склонность к долгосрочной контрактации из опасений            возможного дефицита и роста цен, при относительном избытке предложения – наоборот, растет склонность к краткосрочной контрактации в ожидании дальнейшего снижения цен. Но среди разработчиков новой архитектуры газового рынка ЕС возобладало мнение, что такое расширение сегмента спотовых сделок, произошедшее после 2009 г., стало необратимым и что в итоге вся газовая торговля в ЕС будет осуществляться на рынке разовых сделок по ценам, формируемым на виртуальных хабах. Именно такая концепция была заложена в первую версию «Целевой модели рынка газа ЕС», подготовленную в 2010 г. одной из английских консалтинговых фирм по заданию европейских энергорегуляторов.

Новые правила игры устанавливаются на рынке директивным путем (Директивы), их апробация только предстоит на практике, а их формирование опирается на (зачастую иллюзорные) представления их разработчиков. Недаром один из главных идеологов реформирования рынка газа ЕС заявил на одном из российско-европейских заседаний, что нынешние реформы рынка газа в ЕС осуществляются «методом проб и ошибок» (“learning by doing”). Другое дело, что цена таких «ошибок» в многомиллиардном бизнесе может оказаться крайне высокой и платить ее придется не регуляторам и/или торговцам, перепродавцам, спекулянтам, а, в первую очередь, производителям, а затем и потребителям.

В условиях, когда отсутствует определенность по выходу Еврозоны из кризиса, сработало  большое количество иных факторов неопределенности, которые являются следствиями развивающихся на рынке ЕС процессов. Сработали своего рода множественные последействия, множественные «эффекты домино» тех явлений, которые ведут (и отчасти уже привели) к формированию/организации «нового газового мира» в Европе, но новая конфигурация которого все еще не вполне ясна вследствие появляющихся все новых, непредвиденных ранее тех самых последействий и «эффектов домино».

Недавно в журнале «Деньги» прочитал очень мне понравившееся высказывание тогдашнего (более 10 лет назад) министра обороны США  Дональда Рамсфелда: «Есть известное известное – вещи, о которых мы знаем, что мы их знаем. Есть известное неизвестное – вещи, о которых мы знаем, что мы их не знаем. Но есть еще и неизвестное неизвестное – то, о чем мы не знаем, что не знаем». Так вот, среди неопределенностей рынка газа ЕС присутствуют неопределенности всех трех видов, усугубляемые тем, что М.Жванецкий характеризует словами «шибко быстро делали» (я имею ввиду методы построения новой архитектуры рынка газа ЕС). А поскольку рынок газа – наиболее капиталоемкий сектор экономики, а значит и наиболее инерционный, наибольший риск представляют риски неверных инвестиционных решений или риски неверных сигналов для инвесторов: для исправления ошибок потребуются особо крупные затраты времени и денег.



- А можете привести пример такого рода последействий и «эффектов домино»?

Пожалуйста. Приведу в качестве примера лишь «эффекты домино» американской сланцевой революции. Для меня неоспоримым является тот факт, что этот феномен американского сланцевого газа с полным на то основанием можно называть революцией – как по своим прямым, так и косвенным эффектам. Я вижу несколько цепочек таких эффектов.

Вот, например, первая – в области прямых эффектов: наращивание внутренней добычи газа в США привело к падению цен на газ, отказу от значительной части импорта газа (преимущественно СПГ), превращению США из импортера в экспортера газа после 2016 г. (когда первый экспортный терминал СПГ США в Сабин Пасс начнет отгрузки), более того – во второго (после Катара) глобального арбитражера на формирующемся глобальном газовом рынке (то есть игрока, который может одновременно работать на рынках и Атлантического бассейна, и Азиатско-Тихоокеанского региона после введения в эксплуатацию в конце 2015 г. третьей очереди Панамского канала, рассчитанной на пропуск стандартных танкеров-метановозов 275 тыс.т дедвейта).

А вот вторая, в области тех же прямых эффектов: продление «углеводородной эры» за счет смещения вправо-вверх пика «кривой Хабберта» для нефти и газа, поскольку бывшие когда-то нерентабельными для освоения ресурсы сланцевой нефти и газа теперь перешли из категории «нетрадиционных» в категорию «традиционных» энергоресурсов, то есть ушли «под» «кривую Хабберта», сдвинув ее пик вправо-вверх.

Можно отметить несколько таких «эффектов домино» в качестве непрямых последействий американской сланцевой революции. Выделю шесть и в целях экономии места только перечислю их (а желающие могут подробнее посмотреть на моем сайте в разделе «Презентации» за октябрь 2013 г.):

1.      Последствия для европейского газового рынка: часть этой цепочки хорошо известна – я говорил об этом выше: переориентация поставок катарского СПГ с США на Европу и создание там избытка предложения. Но вот еще одна грань этих последствий: избыток предложения на рынке ЕС спровоцировал ускоренную его либерализацию, вынудил крупнейших игроков рынка (в том числе Газпром) приспосабливаться к новому его состоянию, адаптировать контрактные структуры и механизмы ценообразования. Без американской сланцевой революции, думаю, это произошло бы намного позже;

2.      Уголь: снижение цен на газ в США вытеснило уголь из конкурентных сфер потребления на американском рынке, вытесненный уголь пошел на экспорт, в том числе в Европу, где составил дополнительную конкуренцию газу (в первую очередь российскому);

3.      Экология: уменьшение потребления угля в США и наращивание его потребления в Европе привело к уменьшению выбросов СО2 в США и фактическому (но не статистическому, из-за механизма торговли квотами на выбросы)  их наращиванию в Европе;

4.      Сланцевая нефть: успехи в добыче сланцевого газа и снижение цен на него в США привели к переносу акцента в освоении сланцевых ресурсов углеводородов с сухого на жирный газ и сланцевую нефть в США для повышения монетизации их освоения;

5.      Мировой рынок нефти: наращивание добычи сланцевой нефти в США повышает вес этой страны на мировом рынке нефти. США уже давно доминируют на рынке «бумажной» нефти, являются экспортером нефтепродуктов, сокращают импорт сырой нефти.  И не приведет ли наращивание добычи сланцевой нефти в США к превращению страны в экспортера жидкого топлива и в итоге в трансформации мирового нефтяного рынка в униполярный (сегодня, на мой взгляд, он биполярный, ибо на рынке физической нефти доминирует Саудовская Аравия)?

6.      Мировой рынок капитала: снижение цен на газ в США приводит к развороту международных потоков капитала: инвестиции в энергоемкие производства начинают возвращаться в США, привлекаемые низкими затратами на энергию, из развивающихся стран, куда они ранее были привлечены низкими издержками на рабочую силу и более низкими стандартами охраны окружающей среды.

Такого рода факторы не нашли  пока еще в экспертном сообществе единообразного понимания в отношении того, какая будет их результирующая, что само по себе является фактором дополнительной неопределенности. Это - неопределенности второй категории («известное неизвестное», если по Рамсфелду). И неизвестно, какие еще неопределенности третьей категории («неизвестное неизвестное») могут в этой связи проявиться.



- Вы пока говорили о факторах неопределенности. А есть ли, на Ваш взгляд, пользуясь Вашим же языком, факторы определенности в российско-европейских газовых отношениях?

Безусловно. С моей точки зрения, одновременно с изложенным выше, в российско-европейских взаимоотношениях, по крайней мере, в сфере, которой мне приходится заниматься, есть дополнительные факторы, которые я позволю себе назвать «факторами определенности» в том смысле, что у наших европейских коллег окрепло понимание в необходимости продолжения тесного обмена мнениями по формированию новой институциональной среды в Европе с учетом тех озабоченностей,  взглядов, соображений, аргументов, которые высказывают производители, в первую очередь – российская сторона. Т.е. понимание того, что без учета мнения поставщиков, в том числе из-за пределов ЕС, формировать  новую правовую среду внутри ЕС на базе Третьего энергопакета  было бы контрпродуктивно. Вот такое понимание, как мне кажется, там окрепло – что мы живем во взаимосвязанном, взаимозависимом мире трансграничных поставок, связанные стационарной инфраструктурой. И изменение поведения и правил игры на рынке у потребителей меняют мотивации, в том числе инвестиционные, производителей в отношении масштабов и приоритетных направлений долгосрочных экспортных поставок.

Это не означает, что все предлагаемые российской стороной соображения будут в итоге заложены в подзаконные акты к Третьему Энергопакету (Сетевые кодексы и Руководящие указания по их подготовке). Как я обычно говорю в таких случаях, на нашей стороне – «сила аргумента», а не «аргумент силы». А суверенное право принимать или не принимать наши аргументы в отношении оптимальной, на наш взгляд, архитектуры рынка газа ЕС и его законодательного регулирования остается за соответствующими органами ЕС и его стран-членов. Но то, что этот консультационный процесс (процесс неформальных консультаций), который у нас довольно активно идет с начала 2010 г., он активизируется сейчас и по более широкому кругу вопросов в рамках образованного в конце 2011 г. Консультативного Совета по газу (КСГ), это для меня является фактором усиливающейся определенности. Определенности в отношении, в первую очередь, процесса. Стороны понимают, что они должны не спорадически, а тесно, постоянно обмениваться соображениями, мнениями в отношении формирования новой институциональной среды внутри ЕС и такой постоянный интенсивный неформальный диалог на уровне экспертов является для меня залогом достижения взаимоприемлемого результата. Принципиальное отличие для меня неформальных консультаций экспертов от официальных переговоров сторон в том, что в первом случае можно обсуждать причинно-следственные связи тех или иных предложений по принципу «если – то», обсуждать доказательно-аргументационную базу высказываемых соображений и совместно вырабатывать взаимоприемлемые варианты решения проблем. А во втором – происходит обмен официальными переговорными позициями, сформированными каждой из сторон с целью максимизации своих собственных интересов с перечнем возможных уступок. В этом смысле, поле для маневра в ходе официальных переговоров всегда уже, чем при неформальных консультациях. И главное: (а) совместная выработка общей позиции, нацеленной на достижение взаимоприемлемого оптимума и (б) обмен заранее подготовленными позициями, нацеленными на достижение двух разных максимумов с последующим их уторговыванием (то есть постепенная «сдача», «отказ от» своих изначально заявленных позиций и связанные с этим факторы типа «потери лица» и т.п.) – это, на мой взгляд, далеко не одно и то же. Мы, конечно, с нашими европейскими коллегами еще далеко не пришли к вышеуказанной линии поведения (а), но мы последовательно движемся в этом направлении, по крайней мере, на мой взгляд, в газовой сфере и в рамках неформальных консультаций по Третьему энергопакету, и в рамках КСГ.

Это для меня является залогом того, что поначалу все большее число неопределенностей относящихся к категории «неизвестного неизвестного» для одной стороны, будет переходить в результате экспертного неформального диалога либо в категорию «известного неизвестного», либо в категорию «известного известного». Ибо относится к одной из этих категорий для другой стороны. Так, например, для потребителей и импортеров, риски проектного финансирования проектов по добыче и дальней транспортировке газа относятся к категории «неизвестное неизвестное», а для производителей и экспортеров – к категории «известное известное». Поэтому диалог сторон необходим, причем именно на стадии формирования и детализации новых «правил игры», чтобы подзаконные акты к Третьему энергопакету в отношении, например, формирования новых газотранспортных мощностей на территории  ЕС  формировались с учетом неизвестных для потребителей, но хорошо известных для производителей и экспортеров рисков проектного финансирования крупномасштабных капиталоемких «апстримовских» проектов, чтобы сохранялось сбалансированное  распределение коммерческих и некоммерческих рисков между всеми участниками трансграничных цепочек газоснабжения, а не происходило их перераспределение в направлении перекладывания дополнительных рисков на производителей.



- Можете привести пример такого достигнутого взаимопонимания по какому-нибудь важному для российской стороны вопросу?

- Пожалуйста. Вы знаете, что основой системы экспортных поставок российского газа в Европу являются долгосрочные контракты Гронингенского типа. Сроки действия некоторых из них простираются до середины 2030-х годов. Дискуссия вокруг долгосрочных контрактов  ведется с начала века, когда в Преамбуле ко Второй газовой Директиве ЕС 2003 г. появились слова, что вроде бы долгосрочные контракты являются важным элементом системы европейского газоснабжения, но в то же время их судьба ставилась в зависимость от их соответствия конкурентному законодательству ЕС (которое, кстати, меняется и ужесточается с течением времени). Согласитесь, довольно хлипкая формула поддержки, одобрения чего-бы то ни было... Поэтому в отношении позиции ЕС в отношении долгосрочных контрактов, которые являются для нас основным инвестиционным и торговым инструментом, приходится все время держать «ухо востро».

В первых редакциях «Целевой модели рынка газа ЕС» довольно жестко заявлялось, что в течение шести месяцев после ее принятия (а эта модель подразумевает формирование в ЕС рыночных зон по типу «вход-выход» с виртуальными центрами спотовой торговли - хабами) все действующие долгосрочные контракты должны быть пересмотрены и пункты сдачи-приемки газа должны быть перенесены с границ между странами, где они расположены с конца 1960-х годов (с момента начала советского экспорта газа в Западную Европу) – на чешско-германской, словацко-австрийской и т.д. границах - на эти самые хабы в соответствующих странах.

Что это означало бы на практике? Что при сохранении современной структуры долгосрочного экспортного контракта, который является одновременно и контрактом на поставку товара (с конкретными параметрами: объем, цена, качество, сроки), и контрактом на предоставление услуг (гибкость поставки, обеспечение которой является обязанностью продавца), перевод пунктов сдачи-приемки на хаб означал бы, скорее всего, что поставщику вменялось бы в обязанность продавать свой газ по формируемой на хабе цене. В условиях избытка предложения это вело бы к раскручиванию спирали понижения цен (об этой спирали довольно подробно говорил Сергей Комлев, в частности, в своем интервью Вашему сайту).

Механизм запрета на продажу газа на границе между зонами, который должен был применяться поначалу к контрактам всех типов, независимо от даты их заключения и/или завершения, был предложен еврорегуляторами в виде т.н. «связанных продуктов» (bundled products), когда грузоотправитель – поставщик или покупатель товара должны зарезервировать одновременно транспортные мощности в сопряженных точках двух соседних зон, то есть и на выходе из одной зоны, и на входе в соседнюю зону. И так по всей цепочке поставок. Повторюсь, поначалу такое правило должно было начать применяться через 6 месяцев после вступления «Целевой модели рынка газа в силу».

Для нас – российских участников неформальных консультаций было очевидно, что это нововведение приведет к коллапсу системы газоснабжения. Однако еврорегуляторы мотивировали свою настойчивость, в частности, и тем, что такое правило уже принято как законодательная норма в австрийском законе «О газе» (ноябрь 2011 г.) и теперь, якобы, будет распространено по всему ЕС. Пришлось, в рамках Консультативного Совета по газу вынести этот вопрос на более широкое обсуждение в присутствии Гендиректора Генерального Директората по энергетике  Еврокомиссии Филиппа Лоу, который довольно жестко осадил австрийского энергорегулятора (и это нашло отражение в выводах заседания КСГ в июле 2012 г.) за попытку предписывать Еврокомиссии и решать за нее и за другие страны ЕС, что, якобы, конкретная модель организации рынка в рамках Третьего энергопакета, принятая в одной стране, обязательно должна в таком же виде быть репродуцирована в других странах ЕС. Более того, по инициативе российской стороны европейские коллеги провели опрос ключевых стран-членов ЕС, являющихся импортерами сетевого газа, и ни одна из них не подтвердила, что намеревается применять австрийскую модель (обязательства перевода пунктов сдачи-приемки с границ зоны только на хаб).

В итоге на последнем заседании КСГ 19.11.2013 в Москве было зафиксировано, что правила Третьего энергопакета на уровне ЕС (принятый Сетевой кодекс по правилам доступа и распределения газотранспортных мощностей) не предусматривают обязательного связывания входных-выходных газотранспортных мощностей на границах зон в действующих контрактах (в отличие от новых контрактов, к которым такое правило применяется). Это означает, что существующие пункты сдачи-приемки газа на границах зон (стран) сохраняются в действующих контрактах до их завершения, то есть не могут быть отменены/ликвидированы в одностороннем порядке. Национальные энергорегуляторы всех опрошенных стран подтвердили, что в их законодательствах отсутствуют положения, свидетельствующие о переносе пунктов сдачи-приемки в действующих контрактах с границы страны/зоны на виртуальный хаб. Дискуссию по этому вопросу решено считать закрытой с взаимоприемлемыми результатами. Как Вы понимаете, решение этого вопроса потребовало определенного времени и не проходило гладко и безболезненно. И такого рода – пока открытых - вопросов в российско-европейской газовой повестке довольно много.

Таким образом, для существующих контрактов по доступу к газотранспортным мощностям пункты сдачи-приемки на границах стран/зон сохраняются до истечения срока действия контракта или обоюдного решения сторон перенести пункт сдачи-приемки на хаб до истечения срока действия контракта. Для новых контрактов по доступу к мощностям транспортировки пункты сдачи-приемки на границах зон (в пунктах входа-выхода) более не могут существовать в результате применения модели «связанных продуктов». Однако новые контракты на мощность могут иметь пунктами сдачи-приемки как виртуальный хаб (на чем настаивала европейская сторона), так и любой иной физический пункт сдачи-приемки внутри зоны (на чем настаивала российская сторона). Последнее означает необязательность применения цен виртуальных хабов к контрактам, имеющим отличный от хаба пункт сдачи-приемки. То есть фактически нам удалось убедить наших европейских коллег отказаться от модели административного (принудительного) ограничения свободы выбора участниками рынка в отношении местоположения пунктов сдачи-приемки газа в долгосрочных контрактах, то есть от модели принудительного перевода ценообразования в долгосрочных контрактах на привязку к ценам виртуальных хабов.



- В итоге, если поставить вопрос в лоб, скажем, система долгосрочных контрактов, нефтяная привязка цен в них, то что ее ждет? Какая судьба?

- Система долгосрочных контрактов, безусловно, сохранится. Это - фактор определенности. Повторюсь,  мы начали с нашими европейскими коллегами с того, что в их первой редакции «Целевой модели рынка газа» присутствовали только сегмент спотовых сделок, про долгосрочные контракты вообще не говорилось ни слова, и было предположение, что, может, без них можно вполне обойтись. Теперь мы четко с ними достигли понимания, что рынок газа ЕС - это будет двухсегментный (или гибридный) рынок: будет сегмент спотовых сделок, будет сегмент срочных контрактов. Для меня понятно, что не будет фиксированного процента, приходящегося на каждый из сегментов, конкурентная граница между ними будет подвижной. Для меня также понятно, и я надеюсь, что это будет понятно и нашим европейским коллегам, что в условиях депрессивного рынка, где существует избыток предложения, стагнирующий спрос, на таком рынке доля спотовых сделок будет больше. Если рынок сбыта начинает оживляться и спрос начинает укрепляться, то конкурентная зона спотовых контрактов может начать сжиматься. Долгосрочные контракты в любом случае будут нужны как база для поставок тем крупным энергоемким потребителям, особенно с непрерывным производственным циклом, которые сохранятся, т.е. зона их в структуре спроса сохранится. В отношении структуры рынка по срочности контрактов – картина для меня понятна.

В отношении привязки к нефти (сейчас начну говорить крамольные для некоторых из моих российских коллег вещи): я согласен с теми, кто говорит, что нефтяная индексация в ее нынешнем виде и объеме не сохранится. Она сохранится как факт, но ее конкурентная ниша и ее внутренняя структура изменится.

Исторически нефтяная индексация подразумевала 100-процентную привязку цен долгосрочных контрактов к нефти и/или нефтепродуктам. Если мы говорим про азиатский рынок, там привязка к сырой нефти, на европейском рынке – привязка к нефтепродуктам (газойлю/дизтопливу и мазуту). Для меня абсолютно ясно, что административно запретить нефтепродуктовую индексацию нельзя – это будет нарушением рыночных принципов свободы контрактных отношений. Выбор механизма ценообразования должен остаться на усмотрение сторон срочного контракта. И сколь велика будет в корзине, к которой будут привязаны цены на газ, доля нефтепродуктов и/или других ингредиентов, это определять сторонам срочного контракта. Но то, что корзина ингредиентов в «формуле привязки» расширится и туда может вводиться (и уже вводится), помимо нефтепродуктов,  не только спотовая составляющая (отражающая конкуренцию газ-газ), но и расширяющийся спектр иных (помимо жидкого топлива) конкурирующих с газом энергоресурсов (например уголь, который начинает – временно? - вытеснять газ в европейской электроэнергетике), в качестве основы для определения конкурентоспособной цены газа, – это тоже решать сторонам срочного контракта. Т.е. привязка может быть не только к нефтепродуктам, но к более широкому спектру энергоресурсов (включая и неэнергетические компоненты в формуле цены – например, инфляцию), а вот какой это будет выбор, это будет выбор двух сторон срочного контракта. При этом в срочных контрактах, предназначенных для разных отраслей, структура формулы цены может быть разной по набору и по весам различных ингредиентов.

При этом я вижу, что возможен и возврат к 100-процентной нефтяной индексации в отдельных сферах. Напомню, нефтяная индексация появилась в Гронингенской модели контракта для того, чтобы обеспечить конкурентоспособность газа в сферах его прямой конкуренции и технологической взаимозаменяемости с нефтепродуктами в тех областях, где нефтепродукты в то время доминировали (промышленность, электроэнергетика, комбыт и т.д.). Расширяется спектр конкурирующих и взаимозаменяемых энергоресурсов - доля нефтепродуктов в формуле цены сжимается, ибо происходит реальное замещение нефтепродуктов другими энергоресурсами, с которыми приходится конкурировать газу для удержания своей конкурентной ниши. Но если газ выходит в новые сферы, где он раньше не применялся, например, газомоторное топливо выходит на транспорт, то он здесь «в лоб» начинает конкурировать с жидким топливом. И это, с моей точки зрения, дает возможность говорить о том, что в этой сфере нефтепродуктовая индексация в газовых контрактах будет стопроцентной.

Когда мы говорим в общем об изменении нефтепродуктовой индексации, мы рассуждаем в терминах средней температуры по больнице. В среднем по экономике доля нефтепродуктовой индексации действительно уменьшается - со 100% в момент формирования Гронингенской модели в сторону понижения доли из-за включения в формулу новых ингредиентов. В разных отраслях и странах по-разному. Но в отдельных сферах потребления газа, которые появятся, например, газомоторное топливо на транспорте, там, наоборот, может появиться 100-процентная нефтепродуктовая индексация, потому что газ будет напрямую конкурировать с нефтепродуктами, и не с мазутом, а с легкими фракциями – с дизелем, бензином и т.д. То есть будет 100-процентная нефтепродуктовая индексация, но с иной, чем в оригинальном Гронингенском контракте или в его сегодняшних модификациях, структурой. И для того, чтобы газ проникал в эти сферы по экономическим соображениям (имея для этого технологические возможности), его цена должна быть привязана к нефти/жидкому топливу с дисконтом (с учетом потребительских эффектов и т.п.) для того, чтобы получать и удерживать конкурентное преимущество, чтобы производители газа получали свою максимальную монетизируемую ресурсную ренту. Т.е. динамика нефтяной/нефтепродуктовой индексации - это разнонаправленное движение в разных секторах в зависимости от того, с чем газ там будет конкурировать у потребителя.



- Мы беседуем как раз, как Вы отметили, после конференции в Будапеште. По ее мотивам у меня к Вам такой вопрос: как Вы считаете, энергетическая политика Европы – это попытка прогнуть Газпром по цене, или все же Европа действительно стала уже настолько политически мотивированной, что, опасаясь этого сотрудничества с Россией, именно здесь политическое нежелание видеть нас партнерами начинает доминировать?

- Мне кажется, к сожалению, у значительной части наших европейских коллег, особенно среди политиков, присутствуют оба компонента. Готов постараться объяснить, почему я думаю, что присутствует и то, и другое. Начнем со второго – с политики и нежелания (у части политического истеблишмента) видеть нас партнерами.

Я сегодня тоже уже об этом говорил, вспоминая старую революционную песню - «мы сами копали могилу себе»: мы тому, увы, поспособствовали январскими событиями 2006-2009 гг. Повторю свой расхожий тезис, который я повторяю всегда и везде, где это уместно: 22 дня суммарных перерывов поставок независимо от того, кто первый начал – мы или Украина (3 дня в январе 2006 г., 19 дней в январе 2009 г.), перечеркнули в умах многих европейских обывателей, политиков, журналистов и других «представителей» и/или «выразителей» общественного мнения те 40 лет бесперебойных надежных поставок советского/российского газа, которые имели место в действительности. Мы ни разу поставки не прерывали с их начала в 1968 г. Свои поставки иногда прерывали другие – те же Нидерланды, например. Было (не помню, в каком году) парламентское решение, когда поставки из Нидерландов на какое-то время останавливались. Т.е. прецедента мы не создавали, но эти 22 дня поменяли очень многое в европейском общественном сознании, особенно среди политиков, плюс подсуетилась заангажированная пресса, которая это дело раскрутила, и дальше пошел раскручиваться маховик.

Маховик какой? Объективно обусловленных действий, множественного «эффекта домино», когда падение одной фишки вызывает неизбежное падение другой – и так далее по цепочке (я приводил пример с «эффектом домино» американской сланцевой революции). Политикам сразу нужно было отреагировать на событие – от них этого всегда ждут: мгновенной реакции, чтобы успокоить общественное мнение, назвать причины, кто виноват и что делать. Очень удобно было показать, что большой сосед с Востока виноват – это давало возможность отвлечь от внутренних трудностей, связанных, например, с «перевариванием» последствий присоединения к ЕС новых его членов и последовавшими за этим разнообразными разочарованиями как старых, так и новых членов ЕС, в том числе от неисполнения завышенных ожиданий от (обещаний до) расширения ЕС.

Для консолидации нации зачастую «большая беда нужна», говорил М.Жванецкий. В условиях кризиса политикам удобнее – если есть повод (не обязательно причина) – списать многие беды и неудачи на внешнего (или внутреннего) врага, нежели на собственные промахи. Экстремальный пример – сталинские репрессии в России 1930-х гг. Аналогия из нефтегазовой сферы – первый и второй нефтяные шоки 1973 и 1979 гг., когда импортеры, не вкладывая ресурсов в диверсификацию поставок, оказались не в состоянии компенсировать (за счет других поставщиков и/или накопленных коммерческих и/или стратегических запасов) временное снижение поставок от основного поставщика: во всех смертных грехах был обвинен ОПЕК. Вспомним также известное: «Во всем виноват Чубайс…»

Для того чтобы отреагировать на январские события 2006/2009 гг., в ЕС были сначала сделаны определенные политические заявления (по уменьшению зависимости от ставшего в одночасье ненадежным основного поставщика), которые затем трансформировались в законодательные акты во исполнение сделанных политических заявлений, затем в инвестиционные решения во исполнение принятых законодательных актов, и, в итоге, была пройдена «точка невозврата». Когда деньги  закапываются в землю, то дальше их уже выкопать невозможно. Что я имею в виду? Были приняты решения по диверсификации поставок, по обеспечению возможности реверса газовых потоков. Началось создание реверсивных мощностей в пунктах сдачи-приемки, дополнительное строительство подземных газохранилищ. Были приняты решения, что каждая страна должна иметь три источника поставок и чтобы при этом обеспечивалась реализация положения «Минус один». Это значит нужно обеспечить такой уровень диверсификации для каждой страны, чтобы при выбытии самого большого поставщика в случае предполагаемого перерыва в поставках в пиковый зимний день, у каждой страны имелся бы набор возможностей, чтобы этот пиковый дефицит компенсировать. Т.е. диверсификация стала становиться технологической реальностью в результате экономико-правовых мер, обеспечивших движение ЕС в направлении, обусловленном политической реакцией на январские события 2006-2009 гг., необратимо ведущее к уменьшению зависимости от российского газа. Сегодня, на мой взгляд, пасту в тюбик уже обратно не загнать… точка невозврата со стороны ЕС пройдена. Однако, Россия неизбежно останется одним из основных европейских газовых поставщиков.

Политические попытки уменьшить зависимость от российского газа предпринимались давно и в течение долгого времени подогревались, с моей точки зрения, американскими друзьями наших европейских партнеров. Когда в 1977 г. случилось первое американское эмбарго в рамках сделки «газ-трубы», мы переключились с поставок американского оборудования на европейское, что, кстати, помогло выходу Европы из экономического кризиса середины 70-х гг. С тех пор американские друзья постоянно говорили своим европейским друзьям: «Ребята, вы делаете большую ошибку, вы с этими Советами связываетесь одной трубой, они ж когда-нибудь возьмут и заглушку перекроют!». Они из года в год это повторяли. И когда это случилось, сначала в 2006 г., а потом в 2009 г., американские друзья сказали: «Ну, мы же вам говорили об этом еще 30 лет тому назад!». Поэтому среди тех, кто нас не любит в ЕС, а таких достаточно большое число, была сформирована некая удобная точка зрения, которая затем через СМИ овладела массами, а именно: нужно уменьшить зависимость от этих ненадежных российских поставок. Хотя эта точка зрения достаточно искаженно представляла реалии, она обеспечила свой диверсификационный – нацеленный на уменьшение зависимости от российского газа – эффект.

Теперь второе - про «прогнуть по цене».  Как я говорил выше, после 2009 г. сработали три фактора - экономические, институциональные, политические. Но главное - сжался спрос и увеличилось предложение. Спрос сжался – кризис, повышение энергоэффективности, борьба за климат и внедрение возобновляемых энергоисточников и т.д., а избыток предложения – в первую очередь, последствия американской сланцевой революции. В итоге в дополнение к контрактным поставкам образовался и расширился спотовый рынок, цены которого оказались намного ниже, чем контрактные. Я уже говорил, что на пике кризиса, по-моему, в два раза.

Создалась иллюзия, что теперь это навсегда. И тогда, естественно, у власть предержащих возникло желание защитить свои компании, крупнейших налогоплательщиков в Европе, которые стали терпеть убытки, покупая на оптовом рынке по высоким контрактным ценам, обусловленным  нефтяной индексацией, а вынужденные продавать на мелком опте или в рознице по спотовым низким ценам. Государство, мне кажется, просто встало на защиту своего «отечественного товаропроизводителя», придя к выводу, что именно нефтепродуктовая индексация является источником убытков европейских газовых компаний в ситуации, когда они, по сути, являются лишь посредниками, перепродавцами в поставках нашего газа. Отсюда, на мой взгляд, - поддержка анти-газпромовских исков в арбитражных разбирательствах, отсюда же стремление заставить Газпром отказаться от нефтяной индексации для того, чтобы европейские газовые компании не несли убытки. «Прогнуть по цене» - это борьба за низкие цены для европейского потребителя.

Поэтому я думаю, что имеют место оба фактора – и (попытаться или хотя бы сделать вид) уйти от российского газа, и «прогнуть по цене» - тут и то, и другое имеет место быть.  Но я исхожу из того, что, скорее всего, коммерческие интересы доминируют. Я вижу это на примере проникновения угля в Европу, в электроэнергетику.



следующая страница >>