Игра престолов Перевод: Ю. Соколов [издательство «аст»] с учетом исправлений, выполненных в рамках проекта Исправление переводов аст - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Игра престолов Перевод: Ю. Соколов [издательство «аст»] с учетом исправлений, выполненных - страница №25/26

Тирион

— Они захватили моего сына.

— Истинно, милорд, — отозвался гонец голосом тусклым от утомления. Полосатый вепрь Крейкхолла на груди его порванного сюрко наполовину скрывался за пятнами засохшей крови.

«Одного из твоих сыновей», — подумал Тирион. Но глотнув вина, не проронил ни слова, погрузившись в размышления о Джейме. Когда карлик поднял руку, боль пронзила его локоть, напомнив о недолгом знакомстве с битвой. При всей любви к своему брату, Тирион не хотел бы оказаться возле него в Шепчущем лесу даже за все золото Утеса Кастерли.

Капитаны и знаменосцы лорда-отца сразу притихли, когда гонец сообщил свою весть. И стало слышно, как потрескивают и шипят бревна в очаге на дальнем конце холодной гостиной.

После всех лишений, перенесенных во время долгой и безжалостной скачки на юг, возможность хотя бы раз заночевать на постоялом дворе весьма приободрила Тириона… впрочем, он предпочел бы другую гостиницу. С этой его связывали не самые приятные воспоминания.

Отец гнал жестоко, и дорога брала свое. Раненым приходилось напрягать все свои силы, иначе их предоставляли собственной судьбе. Каждое утро возле дороги оставалось еще несколько человек, заснувших вечером, но более не проснувшихся. Каждый день из седла падали новые. И с каждым вечером прибавлялось дезертиров, растворявшихся во тьме. Тириону, пожалуй, даже хотелось присоединиться к ним.

В своей комнате наверху он наслаждался мягкой периной и теплой Шэй, устроившейся под боком, когда оруженосец разбудил его, доложив, что прибыл гонец с жестокими вестями из Риверрана. Итак, все было бесполезно. Эта скачка, бесконечные переходы, тела, брошенные возле дороги, — все попусту. Робб Старк пришел в Риверран несколько дней назад.

— Как это могло случиться? — простонал сир Харис Свифт. — Как? Даже после Шепчущего леса Риверран был охвачен железным кольцом, окружен огромным войском. Какое безумие заставило сира Джейме разделить своих людей на три отдельных лагеря? Он ведь знал, насколько уязвимы они будут!



«Уж лучше, чем ты, трус с подрубленным подбородком», — подумал Тирион. Джейме может и потерял Риверран, но слышать, как его брата склоняют такие бесстыжие лизоблюды, как Свифт, Тирион не мог: самое великое достижение этого типа заключалось в том, что он выдал свою, также лишенную подбородка дочь за сира Кевана, тем самым связав себя с Ланнистерами.

— Я поступил бы так же, — заметил его дядя куда более спокойным голосом, чем сделал бы Тирион. — Вы никогда не видели Риверрана, сир Харис, иначе вы бы знали, что у Джейме не было выбора. Дело в том, что замок расположен на мысу между Камнегонкой и Красным Зубцом. Реки ограждают Риверран с двух сторон, а в случае опасности Талли открывают шлюзы и наполняют широкий ров с третьей стороны треугольника, превращая замок в остров. Стены поднимаются прямо из воды, а со своих башен защитники прекрасно видят, что происходит на противоположных берегах на много лиг вокруг. Чтобы перекрыть все подходы, осаждающий должен поставить лагеря к северу от Камнегонки и к югу от Красного Зубца, а третий должен располагаться между реками, к западу от рва. Другого способа нет.

— Сир Кеван говорит правду, милорды, — сказал гонец. — Лагеря мы оградили частоколами из заостренных кольев, но этого оказалось мало; разделенные реками, мы не смогли предупредить друг друга. Враги сначала напали на северный лагерь. Никто не ожидал этого. Марк Пайпер тревожил наших фуражиров, но у него было не более пятидесяти человек. За ночь до этого сир Джейме отправился покончить с ними… ну, мы думали, что это снова они. Предполагалось, что Старки находятся к востоку от Зеленого Зубца и идут на юг…

— А ваши разведчики? — Лицо сира Грегора Клигейна казалось вырезанным из камня. Огонь в очаге бросал оранжевые отблески на его кожу, черные тени заливали глазницы. — Неужели они ничего не видели? Они вас предупреждали?

Окровавленный вестник затряс головой.

— Наши разведчики все время исчезали. Мы считали, что это работа Марка Пайпера. Ну а те, кто возвращался назад, утверждали, что не видели ничего.

— Человеку, который ничего не видит, глаза ни к чему, — объявил Гора. — Такие глаза нужно вырвать и отдать другому разведчику; пусть знает, что вы считаете, что четверо глаз видят лучше, чем двое. Если ж не поймет, у следующего будет шесть глаз.

Лорд Тайвин повернул лицо к сиру Грегору. Тирион заметил золотые искры в глазах отца, однако трудно было понять, выражает ли этот взгляд одобрение или презрение. Лорд Тайвин часто безмолвствовал в совете, предпочитая слушать, а не говорить; привычке этой пытался следовать и Тирион. Однако столь упорное молчание было непривычным даже для него; вино в его чаше тоже осталось нетронутым.

— Ты сказал, что они напали ночью, — проговорил сир Кеван.

Человек устало кивнул.

— Черная Рыба вел авангард, они зарубили часовых, проломили бреши в палисадах для своего войска. Пока наши пытались понять, что происходит, их всадники уже ехали по лагерю с мечами и факелами в руках. Я ночевал в западном лагере между реками. Когда мы услышали звон мечей и стали загораться шатры, лорд Бракс повел нас к плотам. Мы попытались переправиться, но поток унес плоты вниз по течению, а катапульты Талли начали забрасывать нас камнями со стен. Я видел, как один плот разлетелся в щепу, два других перевернулись, люди попадали в реку и утонули… Ну а те, кто сумел переправиться, попали прямо в руки Старков, поджидавших на берегу.

Сир Флемент Бракс в своем пурпурно-серебряном плаще, с видом человека, явно не вполне осознающего то, что он услышал, спросил:

— А мой лорд-отец?

— Простите, милорд, — проговорил гонец, — лорд Бракс был облачен в латы и кольчугу, когда плот его перевернулся. Он был очень доблестным человеком…



«Дураком он был», — подумал Тирион и, покрутив чашу, уставился в винные глубины. Если переправляться в доспехах через быструю реку ночью на грубом плоту, когда враг ждет тебя на другом берегу, — это отвага, то он предпочтет быть трусом. Интересно, а ощущал ли лорд Бракс свою доблесть, когда тяжесть стали увлекала его в черные воды?

— Лагерь между рек также подвергся нападению, — продолжил вестник. — Пока мы пытались переправиться, с запада подошли новые знамена Старков двумя колоннами бронированной конницы. Я заметил великана в цепях лорда Амбера и орла Маллистеров, но войско вел мальчишка с чудовищным волком, бежавшим возле его коня. Я сам не видел, но люди рассказывали, что тварь убила четверых людей и задрала дюжину лошадей. Наши копейщики поставили стену из щитов и сдержали первый натиск, но, увидев это, Талли открыли ворота Риверрана, и Титос Блэквуд повел отряд по подъемному мосту и напал на них с тыла.

— Боги, спасите нас, — крякнул лорд Леффорд.

— Большой Джон Амбер поджег осадные башни, которые мы сооружали, а лорд Блэквуд отыскал сира Эдмура Талли в цепях среди пленников и увел их всех. Южным лагерем командовал сир Форли Престер. Увидев, что остальные лагеря взяты, он отступил в полном порядке с двумя тысячами копейщиков и таким же количеством лучников. Однако тирошиец, возглавлявший наемников, бросил наши знамена и переметнулся к врагу.

— Проклятье, — в голосе дяди Кевана звучал скорее гнев, чем удивление. — Я просил Джейме не доверять ему. Человек, который сражается из-за денег, верен лишь собственному кошельку.

Лорд Тайвин слушал, оперев подбородок на переплетенные пальцы, не двигаясь, следя за говорящими лишь глазами. Колючие золотые бакенбарды обрамляли лицо спокойное, словно маска, но Тирион видел крошечные капельки пота, выступившие на бритой голове отца.

— Как это могло случиться? — вновь простонал сир Харис Свифт. — Сир Джейме в плену, осада снята… Это катастрофа!

— Не сомневаюсь, что все благодарны вам, сир Харис, за напоминание об очевидном. Но вопрос заключается в том, что нам делать дальше, — сказал сир Аддам Марбранд.

— Что мы можем сделать? Войско Джейме истреблено, взято в плен или разбежалось. Старки и Талли перекрыли линию снабжения. Мы отрезаны от запада! При желании они могут повернуть прямо в Утес Кастерли, и чем мы остановим их? Милорды, мы потерпели поражение. И должны просить мира.

— Мира? — Тирион одним глотком опустошил чашу, бросил пустую посудину на пол, и она разлетелась на тысячу кусков. — Вот ваш мир, сир Харис. Мой милый племянник раз и навсегда лишил нас такой возможности, украсив головой лорда Эддарда Красный замок. Сейчас легче выпить вина из разбитой мной чаши, чем заставить Робба Старка заключить мир. Он побеждает… или вы этого не заметили?

— Но две битвы — это еще не война, — настаивал сир Аддам. — Мы еще не погибли! Я буду рад любой возможности испытать своей сталью мальчишку Старка.

— Быть может, они согласятся на перемирие, захотят обменять наших пленных, — предложил лорд Леффорд.

— Придется уговаривать менять троих на одного, иначе нам придется туго на переговорах, — едко сказал Тирион. — Но что мы можем предложить за моего брата? Гниющую голову лорда Эддарда?

— Я слышал, дочери десницы — заложницы королевы Серсеи, — сказал Леффорд с надеждой. — Если бы мы вернули парню его сестер…

Сир Аддам пренебрежительно фыркнул:

— Только полный осел будет менять Джейме Ланнистера на двух девчонок.

— Тогда мы должны выкупить сира Джейме, чего бы это ни стоило, — высказал мысль лорд Леффорд.

Тирион закатил глаза.

— Если Старки ощущают необходимость в золоте, они могут переплавить доспехи моего брата.

— Если мы запросим перемирия, они подумают, что мы слабы, — проговорил сир Аддам. — Следует немедленно наступать.

— Конечно, наших друзей при дворе можно убедить присоединиться к нам со свежими войсками, — сказал сир Харис. — И кто-нибудь мог бы вернутся в Утес Кастерли, чтобы собрать новое войско.

Лорд Тайвин Ланнистер поднялся.

— Они захватили моего сына, — сказал он еще раз голосом, сразу пресекшим все разговоры. — А теперь оставьте меня. Все!

Даже Тирион — воплощение неповиновения — поднялся, чтобы отправиться вместе с остальными, но отец поглядел на него.

— Не ты, Тирион. Останься. И ты тоже, Кеван. Все остальные — вон!

Тирион опустился на скамью, от удивления потеряв дар речи.

Сир Кеван направился через всю комнату к бочонку с вином.

— Дядя, — попросил Тирион, — если вы будете столь любезны…

— Вот, — предложил отец ему свою чашу, к которой он так и не прикоснулся.

Теперь Тирион был воистину потрясен. Он выпил.

Лорд Тайвин уселся.

— Ты прав относительно Старка. Будь он жив, мы могли бы воспользоваться лордом Эддардом, чтобы выковать мир с Винтерфеллом и Риверраном, мир, который позволил бы нам управиться с братьями Роберта. Мертвый же… — Рука его сжалась. — Безумие, откровенное безумие!

— Джофф еще мальчишка, — указал Тирион. — В его возрасте я успел натворить достаточно безрассудств.

Отец суровов поглядел на него.

— Полагаю, мы должны радоваться тому, что он еще не женился на шлюхе.

Тирион тянул вино, гадая, как отреагирует лорд Тайвин, если он выплеснет чашу прямо ему в лицо.

— Наше положение хуже, чем вы думаете, — продолжил отец. — Похоже, мы получили нового короля.

Сира Кевана словно ударили по голове.

— Нового… кого? Что они сделали с Джоффри?

Легкое недовольство отразилось на губах лорда Тайвина.

— Пока ничего. Мой внук еще сидит на Железном троне, но евнух услыхал шепотки, доносившиеся с юга. На той неделе Ренли Баратеон в Хайгардене обвенчался с Марджери Тирелл и заявил о своих претензиях на престол. Отец и братья невесты преклонили колена и присягнули ему мечами.

— Суровая весть. — Сир Кеван нахмурился, морщины на его лице превратились в ущелья.

— Моя дочь приказывает нам немедленно ехать в Королевскую Гавань, чтобы защитить Красный замок от короля Ренли и Рыцаря Цветов. — Рот его напрягся. — Приказывает нам, представьте себе. Именем короля и совета.

— А как воспринял новость король Джоффри? — спросил Тирион с некоторым злорадством.

— Серсея еще не сочла возможным сказать ему, — ответил лорд Тайвин. — Она опасается того, что он решится выступить против Ренли своим силами.

— С каким же это войском? — спросил Тирион. — Вы же не собираетесь предоставить ему наше?

— Он собирается взять городскую стражу, — ответил лорд Тайвин.

— Если он возьмет стражу, город останется без защиты, — сказал сир Кеван. — А учитывая, что Станнис Баратеон сидит на Драконьем Камне…

— Да. — Лорд Тайвин поглядел на сына. — Тирион, я думал, что ты создан для роли шута, но похоже, что я ошибался.

— Ну что же, отец, — ответил Тирион, — это звучит почти как похвала. — Он наклонился вперед. — А как насчет Станниса? Старший ведь он, а не Ренли. Как он относится к претензиям своего брата?

Отец нахмурился.

— С самого начала мне казалось, что Станнис представляет большую опасность, чем все остальные, вместе взятые. И все же он ничего не делает. О, до Вариса доносятся слухи: Станнис строит корабли, Станнис собирает наемников, Станнис выписал из Ашая тенезаклинателя. Но что это значит? Верны ли эти шепотки? — Он раздраженно пожал плечами. — Кеван, принеси нам карту.

Сир Кеван выполнил поручение. Лорд Тайвин развернул кожу, разгладил ее.

— Джейме покинул нас очень некстати. Руз Болтон и остатки его войска располагаются к северу от нас. Наши враги удерживают Близнецы и Ров Кайлин. Робб Старк преграждает дорогу на запад, и без битвы мы не можем отступить к Ланниспорту и Утесу. Джейме в плену, и войско его рассеялось. Торос из Мира и Берик Дондаррион продолжают препятствовать нашим фуражирам. На востоке находятся Аррены, Станнис Баратеон засел на Драконьем Камне, а на юге Хайгарден и Штормовой Предел созывают знамена.

Тирион криво усмехнулся:

— Приободрись, отец, все-таки Рэйгар Таргариен еще не восстал из мертвых.

— Я надеялся на большую помощь, чем глупые шутки, Тирион, — проговорил лорд Тайвин Ланнистер.

Сир Кеван стоял над картой, наморщив лоб.

— Робб Старк уже заручился помощью Эдмура Талли и лордов Трезубца. Их объединенное войско может превосходить наше. Ну а учитывая, что Руз Болтон находится позади нас… Тайвин, если мы останемся здесь, то можем оказаться между трех армий.

— Я не намереваюсь оставаться здесь. Мы должны выяснить отношения с молодым лордом Старком прежде, чем Ренли Баратеон сумеет выступить на нас из Хайгардена. Болтон не беспокоит меня. Он и так человек осторожный, а Зеленый Зубец должен был еще более остудить его. Болтон не станет торопиться с погоней. Итак… утром выступаем на Харренхол. Кеван, я хочу, чтобы разведчики сира Аддама прикрывали наше передвижение. Дайте ему столько людей, сколько потребуется, и посылайте их по четыре человека. Я не желаю, чтобы они пропадали.

— Как вам угодно, милорд, но почему на Харренхол? Это мрачное и несчастливое место. Некоторые называют его проклятым…

— Мало ли что болтают! Спустите с поводка сира Грегора и его головорезов, пошлите их вперед. Пусть едут и Варго Хоут с вольными всадниками, и сир Амори Лорч. Каждому — по три сотни конных. Скажи им, я хочу, чтобы Речные земли горели от Божьего Ока до Красного Зубца.

— Они вспыхнут, милорд, — пообещал сир Кеван вставая. — Я отдам приказы.

Он поклонился и отправился к двери.

Когда они остались вдвоем, лорд Тайвин поглядел на Тириона.

— Твои дикари могут наслаждаться грабежом. Скажи им, пусть едут с Варго Хоутом, и разбойничают, как им нравится: добро, скот, женщины… пусть берут все, что хотят, а остальное сжигают.

— Учить Шаггу и Тиметта грабить — все равно что учить петуха кукарекать, — проговорил Тирион. — Но я предпочел бы оставить их при себе. — При всей их непокорности и диком виде горцы принадлежали ему самому, им он доверял больше, чем людям отца. Он не намеревался их отдавать.

— Тогда научись управлять ими. Я не хочу грабежей в городе.

— В городе? — Тирион растерялся. — В каком городе?

— В Королевской Гавани. Я посылаю тебя ко двору.

Ничего подобного Тирион Ланнистер даже не мог ожидать. Он потянулся к вину и задумался на мгновение, прежде чем глотнуть.

— И что я буду там делать?

— Править, — резко проговорил отец.

Тирион взорвался смехом.

— У моей милой сестры может быть иное мнение по этому вопросу.

— Пусть говорит что хочет, но сына ее нужно прибрать к рукам, прежде чем он погубит всех нас. Виноваты и эти ослы-советники. Наш друг Питер, достопочтенный верховный мэйстер и это чудо без члена, лорд Варис. Какие советы они дают Джоффри, раз его бросает от одной глупости к другой! И кто это придумал возвести Джаноса Слинта в лорды? Отец его был мясником, а ему дарят Харренхол. Харренхол, седалище королей! И пока я жив, я не позволю ему даже ступить туда. Мне рассказали, что он взял себе гербом окровавленное копье; топор мясника был бы куда уместнее.

Отец говорил ровным голосом, однако Тирион видел гнев в его золотых глазах.

— И потом, зачем они прогнали Селми, какой в этом смысл? Да, он состарился, но имя Барристана Отважного известно всему королевству. Он возвышал всякого, кому служил. Можно ли сказать то же самое о Псе? Собакам бросают корм под стол, но не сажают рядом с собой на высокий престол. — Он ткнул пальцем в сторону Тириона. — Если Серсея не способна угомонить мальчишку, ты обязан сделать это за нее. Но если эти советники дурачат нас…

Тирион сразу все понял.

— Голову с плеч, — вздохнул он. — И на стену.

— Вижу, ты научился от меня кое-чему.

— Более, чем ты думаешь, отец, — ответил Тирион негромко.

Допив вино, он задумчивым движением отставил в сторону чашу. Часть души его испытывала больше довольства, чем он готов был признать, другая часть не забыла сражение у реки… Хотелось бы знать, не посылает ли его отец снова на левый фланг?

— Но почему я? — спросил он, наклоняя голову. — Почему не мой дядя, почему не сир Аддам, не сир Флемент или не лорд Серрет? Кто-нибудь повыше ростом?

Тайвин резко поднялся.

— Потому что ты — мой сын.

Тут Тирион все понял. «Ты считаешь, что потерял Джейме, — подумал он. — Сукин ты сын. Решил, что Джейме уже все равно что мертв и, кроме меня, у тебя никого не осталось». Тириону хотелось ударить отца, плюнуть ему в лицо, извлечь кинжал, вырезать сердце и посмотреть, не сделано ли и в самом деле оно из старого жесткого золота, как говорили в простонародье. Однако он сидел на месте и молчал.

Обломки разбитой чаши хрустнули под сапогом отца, лорд Тайвин направился к выходу.

— Вот еще что, — сказал он сыну. — Шлюху ко двору ты не возьмешь.

Тирион долго сидел один в гостиной после того, как отец ушел. Наконец он поднялся по ступеням в свою уютную комнату в башне под часами. Потолок был невысок, что карлику, естественно, не мешало. За окном торчала виселица, которую отец поставил во дворе. Тело содержательницы постоялого двора бесшумно раскачивалось на веревке под порывами ночного ветра. Плоть ее истощала, как и надежды Ланнистеров. Шэй что-то пробормотала со сна и подкатилась к нему, когда Тирион сел на край перины. Запустив руку под одеяло, он погладил рукой мягкую грудь, и глаза открылись.

— М’лорд, — проговорила она с сонной улыбкой.

Когда сосок Шэй напрягся, Тирион поцеловал ее.

— Я решил взять тебя в Королевскую Гавань, милая, — шепнул он.

Джон

Кобыла негромко заржала, когда Джон Сноу затянул подпругу.

— Полегче, милая леди, — проговорил он негромко, успокаивая лошадь прикосновением. Ветер шептал в конюшне, холодное мертвенное дыхание холодило лицо, но Джон ни на что не обращал внимания. Он привязал свой сверток к седлу, покрытые шрамами пальцы остались жесткими и неловкими.

— Призрак, — позвал Джон негромко. — Ко мне. — И волк оказался рядом. Глаза его светились угольками.

— Джон, пожалуйста, не делай этого.

Сноу поднялся в седло, взял поводья и повернул коня мордой к ночи. В дверях конюшни стоял Сэмвелл Тарли, полная луна светила за его плечами, отбрасывая тень, казалось бы, принадлежащую великану, колоссальную и черную.

— Прочь с дороги, Сэм.

— Джон, не надо, — сказал Сэм. — Я не пущу тебя!

— Я предпочел бы не причинять тебе боль, — ответил ему Джон. — Отойди, Сэм, иначе я затопчу тебя.

— Не надо. Послушай меня. Пожалуйста…

Джон ударил шпорами, и кобыла бросилась к двери. Мгновение Сэм стоял на месте, круглое лицо его разом сделалось бледнее повисшей сзади луны. Рот его от удивления расширился кружком. В самый последний момент он отпрыгнул вбок — в чем Джон и не сомневался, — споткнулся и упал. Кобыла перепрыгнула через него и направилась в ночь.

Джон поднял капюшон своего тяжелого плаща и дал лошади волю. Черный замок безмолвствовал в тишине. Призрак мчался рядом. Позади на Стене дежурили люди, он знал это, но глаза их были обращены на север, а не на юг. Никто не увидит, как он уехал; только Сэм Тарли, пытающийся подняться на ноги в пыли старой конюшни. Он надеялся, что Сэм не ушибся, когда падал. Тяжелый и неловкий, он мог сломать кисть или вывихнуть лодыжку, убираясь с пути.

— Я же предостерегал его, — вслух сказал Джон. — Мои дела не имеют к нему никакого отношения. — На ходу он разминал свою обожженную руку, разжимая и сжимая покрытые шрамами пальцы. Они еще болели, но все-таки без бинтов было приятнее. Лунный свет серебрил далекие горы, он скакал по извилистой ленте Королевского тракта. Нужно отъехать от Стены как можно дальше, прежде чем там поймут, что он бежал. Утром он оставит дорогу и поедет напрямик через поле, кустарники и ручьи, чтобы сбить с толку погоню, но сейчас скорость была важнее обмана. Впрочем, они легко могли понять, куда он направился.

Старый Медведь привык подниматься с рассветом, поэтому Джону следовало до первых лучей солнца оставить между собой и Стеной как можно больше лиг… если только Сэм Тарли не предаст его. Толстяк был верен своим обязанностям и легко пугался, но любил Джона как брата. Когда его будут допрашивать, Сэм, вне сомнения, расскажет правду, но Джон не мог представить себе, чтобы друг его попросил стражу возле Королевской башни срочно разбудить Мормонта.

Когда Джон не принесет из кухни Старому Медведю завтрак, они заглянут в его келью и увидят на постели Длинный Коготь. С мечом было трудно расстаться, однако Джон не настолько забыл про честь, чтобы взять с собой такое оружие. Даже Джорах Мормонт, спасаясь бегством, не сделал этого. Вне сомнения, лорд Мормонт отыщет для такого клинка более достойного наследника. На душе Джона стало скверно, когда он подумал о старике. Он знал, что бегством своим сыплет соль на незажившую рану, оставленную позором сына. Выходило, что Джон не оправдал доверия, но этого нельзя было избежать. Как бы он ни поступил сейчас, Джон все равно кого-нибудь да предавал. Даже теперь он не знал, так ли поступает, как должен был сделать честный человек. Южанам легче, у них есть септоны, которые могут посоветовать, сообщить волю богов, отделить правое от ошибочного. Но Старки поклонялись богам старым и безымянным, и если сердце-дерево и слышало, оно не отвечало.

Когда последние огни Черного замка исчезли позади него, Джон перевел кобылу на шаг. Ему предстояла дальняя дорога, и проделать ее нужно было на одной лошади. Вдоль южной дороги встречались крепости и сельские поселки, где он мог бы при необходимости обменять свою кобылу на свежего коня; однако туда она должна добраться невредимой.

Еще надо постараться найти себе одежду, скорее всего придется украсть ее. Джон был во всем черном с головы до пят. Высокие кожаные сапоги для верховой езды, грубые домотканые бриджи, туника, кожаный жилет без рукавов и тяжелый шерстяной плащ. Ножны длинного меча и кинжал были покрыты черной кротовьей шкуркой, а хауберк и койф, что лежат в седельной суме, сплетены из черных колец. Один только лоскут подобного облачения после побега грозил ему смертью на месте. Одетого в черное незнакомца в каждом селении к северу от Перешейка рассматривали с холодной подозрительностью, а его скоро начнут разыскивать. Как только мэйстер Эймон разошлет воронов, тихой пристани для него не найдется. Даже в Винтерфелле. Бран-то, может, и впустил бы его, но у мэйстера Лювина больше здравого смысла. Он запрет ворота и прогонит Джона куда подальше — как и следует поступить. Так что домой лучше не заезжать вовсе. Джон видел родной замок своим внутренним оком, словно бы оставил его только вчера. Могучие гранитные стены, Большой зал, пропахнувший дымом, собаками и жареным мясом. горница отца, его спальню в башне. Части души его ничего не хотелось так сильно, как вновь услышать смех Брана, съесть испеченный Гейджем пирог с беконом и говядиной, послушать сказку Старухи Нэн о Детях Леса и Флориане-дураке.

Но он бежал со Стены вовсе не для этого. Он поступил так потому лишь, что в конце концов он — сын своего отца и брат Роббу. Дареный меч, даже столь прекрасный, как Длинный Коготь, не превратил его в Мормонта. И в Эймона Таргариена. Старик выбирал три раза и все три раза предпочел честь, но так выбрал и он сам. Даже теперь Джон не знал, остался ли мэйстер на Стене потому, что был слаб и труслив, или же потому, что был доблестен и силен. И все же Джон понимал старика, утверждавшего, что знает боль такого выбора, он понимал это, пожалуй, чересчур хорошо.

Тирион Ланнистер говорил, что люди скорее отрицают жестокую правду, чем смотрят ей в глаза, но Джон больше не станет себя обманывать. Он был тем, кем был: Джоном Сноу, бастардом и клятвопреступником, проклятым, без матери, без друзей. Остаток своей жизни, какой бы короткой она ни оказалась, он вынужден провести человеком, чужим для всех, безмолвным обитателем теней, не смеющим назвать свое собственное имя. И чтобы проехать все Семь Королевств, он вынужден будет лгать — иначе всякий вправе поднять на него руку. Но все это безразлично, лишь бы жизни его хватило, чтобы, став рядом с братом, суметь отомстить за отца.

Он вспомнил, как прощался с Роббом; снежинки, таявшие на темно-рыжих волосах брата. Придется посетить его тайно — прикинувшись кем-то другим. Джон попытался представить себе то выражение, которое появится на лице Робба, когда он откроет себя. Брат тряхнет головой и улыбнется… а скажет… что же он скажет…

Нет, улыбки его Джон представить не мог, невзирая на все старания. Он вспомнил дезертира, которого отец обезглавил в тот день, когда они нашли лютоволков.

— Ты произнес слова, — сказал ему тогда лорд Эддард. — Ты дал обет перед черными братьями и богами — старыми и новыми.

Десмонд и Толстый Том поволокли человека к колоде. Бран смотрел на происходящее круглыми, как блюдца, глазами, и Джону пришлось напомнить, чтобы тот не забыл про поводья. Он вспомнил выражение на лице отца, когда Теон Грейджой поднес ему Лед; вспомнил алую струю, хлынувшую в снег; и то, как Теон пнул голову, подкатившуюся к его ногам.

Интересно, как поступил бы лорд Эддард, окажись дезертиром его брат Бенджен, а не незнакомый оборванец. Повел бы он себя по-другому? Наверняка, наверняка… И Робб, бесспорно, примет его. Ему придется, иначе…

Но об этом лучше не думать. Боль пронзила пальцы, когда он стиснул поводья. Джон ударил пятками в бока кобылы и погнал ее галопом по Королевскому тракту, словно стремясь ускакать от сомнений. Смерти Джон не боялся, но ему не хотелось умирать связанным и обезглавленным, как обычный разбойник. Если ему суждено погибнуть, он встретит смерть с мечом в руке, сражаясь с убийцами отца. Пусть он никогда не был настоящим Старком, но тем не менее способен умереть как подобает. Чтобы потом сказали, что у Эддарда Старка было четверо сыновей, а не трое.

Призрак держался вровень с ними почти полмили, вывалив красный язык изо рта. Когда Джон попросил кобылу прибавить шагу, человек и лошадь наклонили головы. Волк отстал, остановился, наблюдая; его красные глаза поблескивали в лунном свете. Зверь исчез позади, но Джон знал, что лютоволк догонит его обязательно.

Впереди по обе стороны дороги среди деревьев замелькала россыпь огней. Кротовый городок. Пока Джон ехал через него, залаял пес, да мул завозился в конюшне, но и только. Из-за ставен пробивались лучики света, но таких окон было совсем мало.

Кротовый городок был много больше, чем могло показаться на первый взгляд; три четверти его располагалось под землей — теплые подземелья соединял лабиринт тоннелей. Внизу находился и публичный дом, на поверхности оставался лишь небольшой сарайчик с подвешенным над дверью красным фонарем. Он слышал, как люди на Стене называли шлюх «погребенными сокровищами». Интересно бы знать, ищет ли сегодня кто-нибудь из черных братьев эти самоцветы; тоже клятвопреступление, но на него никто не обращает внимания.

Джон замедлил ход, лишь проехав селение. К этому времени и он, и кобыла покрылись потом. Он спешился, ежась, обожженная рука горела. Под деревом льдинка замерзшей канавы отражала лунный свет, вода сочилась из-под нее, образуя небольшие мелкие лужицы. Джон присел на корточки и зачерпнул ладонями. Талая вода была холодной как лед. Попив, он умыл лицо, щеки его загорелись, пальцы дергало — они уже давно так не болели, в голове грохотало. «Я поступаю правильно, — сказал он себе, — так почему же мне так плохо?»

Лошадь и без того была в мыле, поэтому Джон взял узду и повел ее шагом. Здесь ширины тракта едва хватало, чтобы по нему могли проехать рядом два всадника; поверхность дороги прорезали крошечные ручейки, загромождали мелкие камни. Его ночная скачка была истинной глупостью, стремлением сломать себе шею. Джон удивился, что это на него нашло. Зачем он так торопился к смерти?

Поодаль среди деревьев испуганно вскрикнуло какое-то существо, заставив его поднять глаза. Кобыла тревожно заржала. Неужели его волк отыскал для себя добычу? Джон поднес руку ко рту и выкрикнул:

— Призрак! Призрак, ко мне. — Но ответили ему только забившие совиные крылья.

Хмурясь, Джон продолжил свой путь. С полчаса он вел кобылу в поводу, пока она не высохла. Призрак не появлялся. Джону хотелось сесть в седло, но его тревожило, что волк отстал.

— Призрак, — окликал он снова и снова. — Где ты? Ко мне! Призрак!

В этих лесах нет зверя, опасного для лютоволка, пусть даже еще и не совсем взрослого, если только… нет, у Призрака хватит ума не дразнить медведя! Ну а если бы его окружила волчья стая, Джон, вне сомнения, услышал бы вой.

Он решил поесть. Еда успокоит его желудок, да и Призрак успеет догнать их. Опасности в этом не было: в Черном замке еще спали. В переметной суме он отыскал сухарь, кусок сыра и небольшое побуревшее, морщинистое яблоко. Еще он прихватил себе с кухни солонины и бекона, но мясо лучше приберечь до завтра. Потом придется охотиться, и это замедлит его продвижение. Джон сел под деревьями и съел хлеб и сыр, кобыла отправилась пастись к тракту. Яблоко он оставил напоследок. Оно чуточку размякло, но мякоть оставалась сочной и вкусной. Джон уже дошел до огрызка, когда с севера послышался топот копыт. Джон торопливо вскочил и направился к кобыле. Можно ли ускакать от них? Едва ли, всадники уже слишком близко, и, конечно же, они услышат его, ну а если они из Черного замка…

Он повел кобылу с дороги за частый клин сизо-зеленых страж-деревьев.

— Тихо ты, — прикрикнул он на лошадь, пригибаясь, чтобы поглядеть сквозь ветви. Если боги будут добры к нему, всадники поедут мимо. Скорее всего это кто-нибудь из Кротового городка отправился в поле, хотя что там делать посреди ночи?

Джон прислушивался… топот копыт становился все громче и громче. Судя по звуку, всадников было пятеро или шестеро. Голоса уже доносились из-за деревьев.

— …уверен, что он отправился в эту сторону?

— Мы не можем быть в этом уверены.

— Вероятнее всего, он поехал на восток или пустил коня напрямик, оставив тракт. Так бы я поступил.

— Это ночью-то? Глупо. Если бы ты не свалился с коня и не сломал себе шею, то заблудился бы и на рассвете оказался бы у Стены.

— Не оказался бы, — услышал он раздраженный голос Гренна. — Я бы поехал прямо на юг; юг можно найти и по звездам.

— А когда небо облачное? — спросил Пип.

— Тогда бы я не поехал.

Вступил другой голос:

— А знаете, куда бы направился я, если бы речь шла обо мне? В Кротовый городок, поискать под землей сокровищ.

Пронзительный смех Жабы пронесся под деревьями. Кобыла Джона фыркнула.

— Тихо, — приказал Халдер. — Похоже, я что-то слышал.

— Где? Я ничего не слышу. — Лошади остановились.

— Ты не услышишь, даже когда пернешь!

— Ну это я всегда слышу, — настаивал Гренн.

— Тихо!

Все они молча прислушивались. Джон невольно задержал дыхание. «Сэм», — подумал он. Он не стал будить Старого Медведя, но и не отправился в постель, а поднял друзей. Проклятье! Если на рассвете их не увидят в постели, всех объявят дезертирами. И о чем они только думали?

Глухое молчание продолжалось. Из своего укрытия Джон видел копыта их коней. Наконец заговорил Пип:

— А что ты слышал?

— Не знаю, — признался Халдер. — Звук. Мне показалось, что это лошадь…

— Здесь никого нет.

И тут уголком глаза Джон заметил бледную тень, мелькнувшую между деревьев. Зашелестели листья, и Призрак выскочил из тьмы так внезапно, что кобыла Джона вздрогнула и заржала.

— Там! — крикнул Халдер.

— Я тоже слыхал!

— Предатель! — обругал Джон лютоволка, вскакивая в седло. Он бросился прочь от дороги, но его нагнали, не успел он проехать и десяти футов.

— Джон! — крикнул ему в спину Пип.

— Останавливай! — прокричал Гренн. — Ты не сумеешь ускакать от всех нас!

Джон обернулся лицом к ним, извлекая меч.

— Возвращайтесь, я не хочу крови, но, если придется, я пойду и на это.

— Один против семерых? — Халдер дал знак. Юноши разъехались, окружая его.

— Чего вы хотите от меня? — спросил Джон.

— Мы хотим, чтобы ты вернулся туда, где должен быть, — крикнул Пип.

— Я должен быть рядом со своим братом!

— Теперь мы — твои братья, — сказал Гренн.

— Тебе отрубят голову, если поймают. Ты это знаешь. — Жаба нервно хохотнул. — Такую глупость мог бы выкинуть один только Зубр.

— Такого и я не натворю, — сказал Гренн. — Я не клятвопреступник; я произнес слова и выполню их.

— Я тоже так думал, — ответил Джон. — Неужели вы не понимаете? Они убили моего отца! Сейчас на юге война, и мой брат Робб сражается в Речных землях…

— Мы знаем, — торжественно проговорил Пип. — Сэм рассказал нам все.

— Нам жаль твоего отца, — произнес Гренн. — Но это ничего не значит. Ты дал клятву и теперь не можешь уехать отсюда, что бы там ни случилось.

— Я должен, — лихорадочно проговорил Джон.

— Ты произнес слова, — напомнил ему Пип. — И начинается мой дозор, ты произнес это, он не окончится до самой моей смерти.

— Я буду жить и умру на своем посту, — добавил Гренн.

— Не надо повторять, я помню эти слова не хуже вас. — Теперь он уже сердился. Почему они не могут оставить его в покое? Только все усложняют.

— Я — меч во тьме, — нараспев произнес Халдер.

— Я — Дозорный на Стене, — вставил Жаба.

Джон обругал их — прямо в лицо. Никто не обратил внимания.

Пип направил коня поближе, продолжая:

— Я — огонь, отгоняющий холод; я — свет, приносящий зарю; я — рог, пробуждающий спящих; я — щит, оберегающий царство людей.

— Не подходи, — предупредил его Джон, замахиваясь мечом. — Пип, я серьезно. — На них даже не было брони, можно изрубить их в куски — если заставят.

Маттар, заехав за его спину, присоединился к общему хору:

— Я отдаю свою жизнь и честь Ночному Дозору.

Джон пнул кобылу, поворачивая ее кругом. Парни окружали его, приближаясь со всех сторон.

— На эту ночь… — Халдер подъехал слева.

— …и все, что грядут после нее, — закончил Пип и потянулся к удилам кобылы Джона. — Так что решай, будешь рубить меня, или все едем назад.

Джон поднял меч… и бессильно опустил его…

— Проклятье, — буркнул он. — Чтоб вас всех!

— Нам связать тебе руки или ты дашь слово, что с миром вернешься назад? — спросил Халдер.

— Я не убегу, если ты хочешь слышать это. — Призрак выскочил из-за деревьев, и Джон яростно поглядел на него. — Ничего себе помощничек, — сказал он. Темно-красные глаза с пониманием глядели на него.

— Надо бы поторопиться, — сказал Пип. — Если мы не вернемся к первым лучам солнца, Старый Медведь снимет головы со всех нас.

Возвращаясь, Джон не замечал дороги. Она теперь показалась ему короче, чем его путешествие на юг, быть может, потому, что мысли его бродили сейчас в иных местах. Пип задавал темп, он то галопировал, то пускал лошадь шагом или рысью, то снова срывался в галоп. Приблизился и остался позади Кротовый городок, красную лампу над дверью борделя давно погасили. Кони скакали быстро, и до рассвета оставался еще один час, когда Джон заметил впереди башни Черного замка, проступившие на фоне колоссальной ледяной стены. Но на этот раз они не показались ему домом.

Пусть сегодня его вернули обратно, сказал себе Джон, но никто не может заставить его остаться. Война не закончится завтра или послезавтра; друзья все равно не сумеют следить за ним день и ночь. Он будет дожидаться своего мгновения, пусть они думают, что он решил остаться на Стене… Ну а потом, когда они ослабят бдительность, он попытается бежать снова. Но в следующий раз не по Королевскому тракту. Он направится вдоль Стены на восток, скорее всего до самого моря; путь будет дольше, но безопасней. А может быть, лучше повернуть на запад к горам, а потом уже направиться к югу через высокогорные перевалы? Путь этот — путь одичалых — опасен и суров, но там по крайней мере его не будут преследовать. И он не подойдет ни к Винтерфеллу, ни к Королевскому тракту даже на сотню лиг…

Сэмвелл Тарли ожидал их в старой конюшне, устроившись в сене. Тревога помешала ему уснуть. Поднявшись, толстяк отряхнулся.

— Я… я рад, что они нашли тебя, Джон.

— А я — нет, — сказал Джон, спешившись.

Пип соскочил с коня и с отвращением поглядел на светлеющее небо.

— Пригляди за конями, Сэм, — сказал невысокий юноша. — Впереди целый день, а мы даже не вздремнули по милости лорда Сноу.

Когда день забрезжил, Джон, как всегда, направился прямо в кухню. Трехпалый Хобб, ничего не говоря, выдал ему завтрак для Старого Медведя. В тот день это были три бурых яйца, сваренных вкрутую, поджаренный хлеб, кусок ветчины и чаша сморщенных слив. Джон направился с пищей в Королевскую башню. Мормонт сидел возле окна, лорд-командующий писал. Ворон расхаживал взад и вперед по его плечам, бормотал:

— Зерно, зерно, зерно.

Когда Джон вошел, птица вскрикнула.

— Оставь еду на столе, — сказал Старый Медведь, поглядев на него. — И налей пива.

Открыв ставни, Джон достал бутыль с пивом, стоявшую снаружи на подоконнике, и налил в рог. Хобб дал ему лимон, еще холодный после Стены. Джон раздавил плод в руке, сок побежал по его пальцам. Мормонт каждый день пил пиво с лимоном и объявлял, что именно это позволило ему сохранить зубы в целости.

— Вне сомнения, ты любил своего отца, — сказал Мормонт, когда Джон принес ему рог. — Нас губит именно то, что мы любим. Помнишь, я уже говорил тебе это?

— Помню, — угрюмо сказал Джон. Он не хотел разговаривать о смерти отца, даже с Мормонтом.

— Постарайся не забыть этих слов. Жестокую истину труднее всего принять. Подай-ка мне тарелку. Опять ветчина? Ладно. Ну и вид у тебя сегодня. Ночная езда-то утомляет.

Горло Джона пересохло.

— Вы в курсе?

— В курсе, — отозвался ворон с плеч Мормонта. — В курсе.

Старый Медведь фыркнул:

— Неужели ты считаешь, что меня выбрали лордом-командующим Ночного Дозора за то, что я туп, как полено? Эймон сказал мне, что ты уедешь. Я ответил ему, что ты вернешься. Я знаю своих людей, даже мальчишек. Честь заставила тебя ступить на Королевский тракт, честь и вернула назад.

— Друзья вернули меня назад, — проговорил Джон.

— Разве я сказал, что твоя честь? — Мормонт поглядел на тарелку.

— Они убили моего отца, и вы ожидаете, что я буду сидеть здесь?

— Откровенно говоря, мы ожидали, что ты поступишь именно так. — Мормонт взял сливу, выплюнул косточку. — Я приказал следить за тобой. Люди видели, как ты уезжал. Если бы не твои братья, тебя бы перехватили по пути другие — на этот раз не друзья. Разве что у твоей лошади есть крылья, как у ворона? Или все-таки есть?

— Нет. — Джон ощущал себя круглым дураком.

— Жаль, такая лошадь пригодилась бы нам.

Джон выпрямился. Он сказал себе, что умрет с честью — по крайней мере на это он способен.

— Я знаю, какое наказание положено за дезертирство, милорд. Я не боюсь умереть.

— Умереть! — отозвался ворон.

— Не побоишься и жить, я надеюсь, — проговорил Мормонт, отрезая кинжалом кусок ветчины. Подав мясо птице, он сказал: — Ты еще не дезертировал… пока. Ты стоишь передо мной. Если бы мы казнили каждого парня, который ночью удирал в Кротовый городок, то на Стене давно уже остались бы одни только призраки. Но ты, наверное, надеешься бежать завтра или через две недели, так? Ты на это надеешься, парень?

Джон молчал.

— Так я и думал. — Мормонт колупнул скорлупу яйца. — Отец твой погиб, парень. Думаешь, ты можешь вернуть его назад?

— Нет, — ответил Джон мрачным голосом.

— Хорошо, — продолжил Мормонт. — Мы с тобой видели, какими возвращаются мертвые. Второй раз я бы не хотел этого увидеть!

В два глотка проглотив яйцо, Мормонт вытащил застрявший между зубов кусочек скорлупы.

— Брат твой вывел в поле все силы Севера. У каждого из его лордов-знаменосцев больше мечей, чем насчитывается во всем Ночном Дозоре. С чего это ты решил, что они нуждаются в твоей помощи? Или ты великий воин, или в кармане у тебя сидит грамкин, способный зачаровать твой меч?

У Джона не было ответа на эти слова. Ворон клевал яйцо, разламывая скорлупу. Потом просунул клюв в дырку, начал вытаскивать кусочки белка и желтка.

Старый Медведь вздохнул:

— Война эта задела не тебя одного. Хочу я того или нет, но сестра моя Мэйдж идет в войске твоего брата, она отправилась на войну вместе с дочерьми, надев мужские доспехи… старая, вредная, упрямая, раздражительная и своенравная. Откровенно говоря, я едва могу терпеть эту поганку, но тем не менее любовь моя к ней не меньше, чем твоя любовь к сводным сестрам.

Хмурясь, Мормонт взял последнее яйцо и сжал его в кулаке так, что хрустнула скорлупа.

— Ладно, наверное, меньше. Пусть так, но мне будет горько, если она погибнет. Но я тем не менее не сбегу отсюда. Я дал клятву, произнес слова, как сделал и ты. Мое место здесь, а где твое место, парень?

«У меня нет места, — хотел ответить Джон. — Я бастард. У меня нет прав, нет имени, нет матери, нет теперь даже отца». Слова не шли.

— Не знаю.

— А я знаю, — покачал головой лорд-командующий Мормонт. — Задувают холодные ветры, Сноу; за Стеной удлинились тени. Коттер Пайк пишет об огромных стадах лосей, уходящих на юг и на восток, и о мамонтах, появившихся в лесу. Он говорит, что один из его людей видел чудовищные следы в трех лигах от Восточного Дозора. Разведчики из Сумеречной башни обнаруживают заброшенные деревни, а по ночам, утверждает сир Дэнис, в горах пылают костры, огромные, не гаснущие от заката и до рассвета. Куорин Полурукий взял пленника в глубинах Теснины, и человек этот клянется, что Манс Рейдер собирает весь свой люд в какой-то неведомой нам новой тайной твердыне, а зачем — одни боги знают. Неужели ты думаешь, что твой дядя Бенджен оказался единственным разведчиком, которого мы потеряли в прошлом году?

— Бен-джен, — каркнул ворон, покачивая головой, кусочки яйца разлетались из клюва. — Бен-джен. Бен-джен.

— Нет, — ответил Джон. Исчезали и другие, их было слишком много.

— И неужели ты думаешь, что война твоего брата будет важнее нашей? — рявкнул старик.

Джон прикусил губу. Ворон захлопал крыльями.

— Война, война, война, война, — пел он.

— Это не так, — сказал Мормонт. — Одни боги могут спасти нас, парень; ты ведь не слеп и не глуп. Когда мертвецы выходят охотиться по ночам, неужели же важно, кто будет сидеть на Железном троне?

— Нет. — Джон даже не думал об этом.

— Твой лорд-отец отослал тебя к нам. Кто знает, почему?

— Почему? Почему? Почему? — отозвался ворон.

— Я знаю только, что в жилах Старков течет кровь перволюдей. Перволюди построили Стену; говорят, они и сейчас помнят вещи, забытые остальными. А этот твой зверь… он привел нас к мертвякам и предупредил тебя об убитом на лестнице. Сир Джареми, вне сомнения, назвал бы это случайностью, но сир Джареми мертв, а я нет.

Лорд Мормонт наколол кусочек ветчины на острие кинжала.

— Я думаю, ты должен был оказаться здесь; там, за Стеной, мне потребуетесь и ты, и твой волк.

От этих слов восторг побежал по спине Джона.

— За Стеной?

— Ты меня слышал. Я намереваюсь отыскать Бена Старка, живым или мертвым. — Мормонт пожевал и проглотил. — Я не буду кротко дожидаться здесь прихода снегов и ледяных ветров, мы должны знать, что происходит. На этот раз Ночной Дозор выйдет во всей своей силе — против Короля-за-Стеной, Иных… любого, кто встанет на нашем пути. Я сам поведу войско. — Он указал кинжалом в сторону Джона. — По обычаю стюард лорда-командующего является и его оруженосцем. Но я не собираюсь просыпаться каждое утро с мыслью, не убежал ли ты снова. Поэтому я требую от тебя ответа, лорд Сноу, и я получу его именно сейчас. Кто ты: брат Ночного Дозора… или мальчишка-бастард, который решил поиграть в войнушки?

Джон снова распрямился, глубоко вздохнул.

«Простите меня, отец, Робб, Арья, Бран, простите меня… я не могу помочь вам. Он прав. Место мое здесь».

— Я… ваш, милорд. Я — ваш человек. Клянусь. Я больше не убегу!

Старый Медведь фыркнул:

— Хорошо. А теперь ступай, надень свой меч.

Кэтлин

Казалось, прошла тысяча лет с тех пор, как Кэтлин Старк вышла с младенцем-сыном из ворот Риверрана и, переправившись через Камнегонку в небольшой лодочке, начала свое путешествие на север — к далекому Винтерфеллу. Теперь, возвращаясь домой, они снова переправлялись через Камнегонку, только сейчас на мальчике были латы и кольчуга вместо распашонок с пеленками.

Робб сидел на носу рядом с Серым Ветром, рука его покоилась на голове лютоволка, гребцы навалились на весла. С ним был Теон Грейджой. Дядя Кэтлин Бринден следовал за ними во второй лодке, рядом с Большим Джоном и лордом Карстарком.

Кэтлин заняла место на корме. Камнегонка несла лодку вниз, бурное течение увлекало их к высокой Колесной башне. Плеск воды и грохот гигантского водяного колеса напомнили ей о детстве, и на губах Кэтлин появилась скорбная улыбка. На сложенных из красного песчаника стенах замка воины и челядь выкрикивали их с Роббом имена, то и дело слышалось: «Винтерфелл!» Над каждым бастионом трепетало красно-синее знамя Талли с прыгающей серебряной форелью над волнами. Вдохновляющий вид не вселял в ее сердце восторга. Сможет ли ее сердце когда-нибудь снова испытать радость, думала она. «О, Нед…»

Под Колесной башней они развернулись, прорезая кипящую воду. Люди навалились на весла. Широкая арка Водяных ворот выросла перед ними, и Кэтлин услышала скрип тяжелых цепей. Огромная железная решетка неторопливо поползла наверх. Приближаясь, Кэтлин заметила, что нижняя половина прутьев покрылась красной ржавчиной. С нижних шипов, оказавшихся буквально в дюйме над головой, капал бурый ил. Кэтлин разглядывала решетку и все пыталась определить, насколько глубоко успела проникнуть ржавчина, устоит ли теперь решетка против тарана, не следует ли поменять ее. Подобные мысли редко покидали ее в эти дни.

Оставив свет, они проплыли под аркой в стене, погрузившись в тень, и снова выехали на солнце. Здесь повсюду вокруг них большие и малые лодки были привязаны к вделанным в стены железным кольцам. На лестнице ее встретили гвардейцы отца и брат, сир Эдмур Талли, коренастый молодой человек с лохматой гривой темно-рыжих волос и медной бородой. Его нагрудная пластина была помята и поцарапана в битве, сине-красный плащ запятнан кровью и сажей. Возле него стоял лорд Титос Блэквуд — не человек, а клинок с коротко подстриженными, цвета соли с перцем, усами и кривым носом. Его ярко-желтые доспехи покрывал причудливый узор из черных виноградных лоз, а плащ из перьев ворона был наброшен на тонкие плечи. Именно лорд Титос возглавил вылазку, освободившую ее брата из лагеря Ланнистеров.

— Помогите им, — приказал сир Эдмур. Трое его воинов спрыгнули с лестницы и, став по колено в воду, подтянули лодку к берегу длинными баграми. Когда Серый Ветер выскочил на берег, один из них вздрогнул, выронив багор, пошатнулся и уселся прямо в реку. Все расхохотались, упавшему оставалось только кротко ухмыльнуться. Теон Грейджой, перегнувшись, взял Кэтлин за талию и перенес ее на сухую ступеньку, вода лизала его сапоги.

Эдмур спустился по ступеням, чтобы обнять ее.

— Милая сестра, — послышался его хриплый голос. Синие глаза и рот его были созданы для улыбки, но теперь Эдмур не улыбался. Он показался ей усталым, даже измученным, еще не отошедшим после битвы и плена. Шея брата, куда он получил рану, была перевязана. Кэтлин с пылом обняла его.

— Кэт, твое горе — мое горе, — сказал он, когда они отодвинулись друг от друга. — Когда мы услышали о лорде Эддарде… Ланнистеры заплатят, клянусь тебе, ты будешь отомщена!

— Разве месть вернет Неда? — сказала она резко. Рана была слишком свежа для утешений; она не могла еще вспоминать об утрате. Нельзя. Она не вправе этого делать. Она должна быть сильной. — Но со всем этим потом. Я должна видеть отца.

— Он ожидает тебя в горнице, — сказал Эдмур.

— Лорд Хостер прикован к постели, миледи, — объяснил стюард отца. Когда же успел этот добрый человек настолько постареть, откуда взялась седина? — Он приказал мне немедленно доставить вас к нему.

— Я сам провожу ее. — Эдмур повел ее вверх по причальной лестнице, потом через нижний двор, где некогда Питер Бэйлиш и Брандон Старк скрестили из-за нее мечи. Массивные, сложенные из песчаника стены крепости поднимались над ними. Они вошли в дверь, которую охраняли стражники с гребнями-рыбами на шлемах.

— Ему очень плохо? — спросила она, страшась ответа.

Эдмур посмотрел на нее с печалью.

— Ему недолго жить среди нас, так говорят мэйстеры. Отца мучают боли, они не оставляют его.

Слепой гнев наполнял Кэтлин; гнев на весь мир, на брата Эдмура, на сестру Лизу, на Ланнистеров, мэйстеров, наконец, на Неда и отца… на чудовищную несправедливость богов, решивших отобрать у нее сразу обоих.

— Надо было известить меня, — сказала она. — Ты должен был послать мне слово сразу, как только узнал об этом.

— Отец запретил. Он не хотел, чтобы наши враги проведали о его близкой смерти. Он опасался, что, когда повсюду война, Ланнистеры могут воспользоваться его слабостью.

— И напасть на Риверран, — жестко договорила за него Кэтлин. «Твоя работа, твоя, — шептал внутренний голос. — Если бы ты не схватила карлика…»

Они молча поднимались по винтовой лестнице. Главная башня была треугольной, как и сам Риверран. Треугольной была и горница лорда Хостера. Каменный балкон выдавался на восток кормой какого-то гигантского корабля. Отсюда лорд замка мог видеть стены и укрепления, а за ними простор, образовавшийся при слиянии вод. Кровать отца переставили на балкон.

— Он любит сидеть на солнышке и смотреть на реки, — объяснил Эдмур. — Отец, погляди, кого я привел. Кэт пришла повидать тебя…

Хостер Талли всегда был внушительным мужчиной: рослым и широкоплечим в молодости, объемистым в зрелые годы. Теперь он словно съежился, плоть исчезла, оставив кости. Даже лицо его обтянула восковая кожа. Когда Кэтлин в последний раз видела отца, каштановые волосы и борода его едва подернулись сединой. Теперь они сделались белыми, словно снег.

Глаза отца открылись.

— Котенок, — пробормотал он тонким и неровным, полным боли голосом. — Мой котенок! — Дрожащая улыбка прикоснулась к его лицу, и он протянул руку. — Я ждал тебя…

— А теперь я оставлю вас, чтобы вы поговорили, — сказал брат, нежно поцеловав лорда-отца в лоб, прежде чем уйти.

Кэтлин преклонила колено и взяла руку отца. Большая ладонь сделалась теперь бесплотной, кости ходили свободно под кожей; все силы оставили его.

— Ты мог бы известить меня, — сказала она. — Послать всадника или ворона…

— Всадников перехватывают и допрашивают, — сказал он. — Воронов сбивают. — Судорога боли пронзила его, пальцы стиснули ее руку. — Крабы угнездились в моем животе… они щиплются, всегда щиплются, день и ночь. У них жуткие клещи, у этих крабов. Мэйстер Виман делает мне сонное вино из макового молока. Я много сплю… но я хотел бодрствовать, когда ты придешь. Я уже боялся… когда Ланнистеры захватили твоего брата и вокруг стояли враги… я боялся, что уйду, не повидавшись с тобой… Я боялся…

— Я здесь, отец, — сказала она. — С Роббом, моим сыном. Он тоже хочет видеть тебя.

— С твоим сыном… — шепнул он, — помню, у него были мои глаза.

— Были и есть. А еще мы привели Джейме Ланнистера — закованным в железо. Риверран вновь свободен, отец!

Лорд Хостер улыбнулся:

— Я видел. Вчера ночью, когда это началось, я велел им… надо было посмотреть. Меня принесли в Надвратную башню, и я следил с крыши. Ах, это было прекрасно… огненным ручьем текли факелы, за рекой кричали… какие же это были приятные крики… когда эта их осадная башня вспыхнула, боги, я готов был умереть; я был бы рад смерти, если бы только сперва смог увидеть вас, моих детей. Значит, это сделал твой мальчик? Твой Робб?

— Да, — проговорила Кэтлин с гордостью. — Это сделал Робб… и Бринден. Твой брат вернулся домой, милорд.

— Вот как. — Отец едва шептал. — Черная Рыба… вернулся назад? Из Долины?

— Да.


— А Лиза? — Холодный ветер шевельнул тонкие белые волосы лорда Хостера. — Боги милосердные, твоя сестра… она тоже здесь?

Отец казался ей столь полным надежд и ожиданий, жаль было разочаровывать его.

— Как ни жаль, нет.

— Ох. — Лорд Хостер сразу приуныл, и свет оставил его глаза. — А я так надеялся… Мне бы хотелось увидеть ее, прежде…

— Сейчас она вместе с сыном в Орлином Гнезде.

Лорд Хостер устало кивнул:

— Д-да, он теперь лорд Роберт, бедный Аррен умер… помню… почему она не приехала вместе с тобой?

— Лиза боится, милорд, а в Орлином Гнезде она чувствует себя в безопасности. — Кэтлин поцеловала морщинистый лоб. — Робб ждет встречи с тобой, ты примешь его? А Бриндена?

— Твоего сына, — прошептал он, — да. Сына Кэт… у него были мои глаза. Помню, когда он родился. Пусть приходит… да.

— А твой брат?

Отец ее поглядел в даль над реками.

— Черная Рыба… — сказал он. — Женился он наконец? Взял в жены какую-нибудь девицу?



«Даже на смертном одре», — со скорбью подумала Кэтлин.

— Он по-прежнему не женат. Ты знаешь, отец, дядя Бринден никогда не сделает этого.

— Я же говорил ему… приказывал. Женись!.. Я ведь был его лордом. И я имел право подобрать ему пару. Хорошую пару. Из Редвинов. Старый дом, милая девушка, хорошенькая… с веснушками… Бетани, да. Бедная девочка, она все еще ждет! Да, все еще…

— Бетани Редвин вышла за лорда Рована много лет назад, — напомнила Кэтлин отцу. — Сейчас у нее уже трое детей.

— Даже так, — пробормотал лорд Хостер. — Даже так. Наплевать на эту девицу, на Редвинов. Наплевать на меня. Его лорда, его брата… вот тебе и Черная Рыба. У меня были и другие предложения. Дочь лорда Бракена. Уолдер Фрей… он предлагал любую из трех… И что, он женился? Хоть на ком-нибудь?

— Нет, — сказала Кэтлин. — Тем не менее, чтобы повидаться с тобой, он с боем прошел множество лиг на обратном пути в Риверран. Если бы не помощь сира Бриндена, я бы сейчас не стояла перед тобой.

— Да, он всегда был воином, — хрипло проговорил отец. — Это он умеет, Рыцарь Ворот. Да. — Он откинулся назад и закрыл глаза в беспредельной усталости. — Пришли его, только потом. А сейчас я посплю. Я слишком хвор, чтобы сражаться с ним, так что Черная Рыба пусть придет после…

Кэтлин ласково поцеловала старика, пригладила его волосы и оставила лежащим в тени — над сливающимися внизу реками. Сир Хорстер заснул прежде, чем она оставила его горницу.

Когда она спустилась во двор, сир Бринден Талли стоял у причальной лестницы в мокрых сапогах, занятый разговором с капитаном гвардии Риверрана. Он немедленно подошел к ней.

— Ну как он?..

— Умирает, — отвечала Кэтлин. — Как мы и боялись.

На морщинистом лице сира Бриндена проступила явная боль. Он провел пальцами по густой седеющей шевелюре.

— Так он примет меня?

Она кивнула:

— Сказал, что слишком хвор, чтобы сражаться.

Бринден Черная Рыба усмехнулся:

— Я слишком старый воин, чтобы поверить в это. Хостер будет зудеть об этой девице даже со своего погребального костра!

Кэтлин улыбнулась, зная, что дядя прав.

— Я не вижу Робба.

— По-моему, они с Грейджоем направились в зал.

Теон Грейджой сидел на скамье в Большом зале Риверрана; наслаждаясь пивом, он потчевал гвардейцев ее отца подробностями о побоище в Шепчущем лесу.

— Некоторые попытались бежать, но мы перекрыли долину с обоих концов и выехали из тьмы с мечами и копьями. Наверное, Ланнистеры решили, что попали в засаду Иных, когда волк Робба оказался среди них. Я сам видел, как эта зверюга вырвала руку из плеча одному из них; а кони вообще просто обезумели от его запаха. Я даже не знаю, скольких человек…

— Теон, — перебила она. — Где я могу отыскать моего сына?

— Лорд Робб направился в богорощу, миледи.

Так поступил бы и Нед. «Он сын своего отца, так же как и мой. Не надо забывать об этом. О боги, Нед…»

Она обнаружила Робба под зеленым пологом листьев, окруженного высокими красностволами и великими старыми ильмами. Сын преклонял колено перед сердце-деревом — стройным чардревом, лицо на стволе которого было скорее скорбным, чем свирепым. Длинный меч перед ним был вонзен острием в землю, облаченные в перчатки руки сына сжимали рукоять меча. Вокруг него преклонили колена и остальные: Большой Джон Амбер, Рикард Карстарк, Мэйдж Мормонт, Галбарт Гловер и прочие. Даже Титос Блэквуд находился среди них, огромный вороний плащ топорщился позади него. «Они сохранили верность старым богам», — подумала Кэтлин и спросила у себя, каким богам поклоняться теперь ей, но не смогла отыскать ответа.

Не дело прерывать их молитву. Боги должны получить свое… даже жестокие боги, отобравшие у нее Неда и лорда-отца. И Кэтлин принялась ждать. Ветер шевелился в высоких зеленых ветвях, справа высилась Колесная башня, наполовину заросшая плющом. Непрошеным потоком нахлынули воспоминания. Среди этих деревьев отец учил ее ездить верхом; вон с того ильма свалился Эдмур и сломал себе руку, а среди этих кустов вместе с Лизой они играли в поцелуи с Питером.

Она не вспоминала об этом многие годы. Как молоды они были тогда; она была не старше Сансы, а Лиза даже младше Арьи, но все-таки старше Питера, уже такого нетерпеливо-страстного. Девочки менялись им, то серьезно, то хихикая. Воспоминание оказалось настолько ярким, что она едва ли не ощутила горячие пальцы Питера на своих плечах и мятный запах его дыхания. В богороще всегда росла мята, и Питер любил жевать ее. Он был смелый мальчишка и всегда попадал в неприятности.

— Он попытался засунуть мне в рот свой язык, — призналась потом Кэтлин своей сестре, когда они остались вдвоем.

— И мне тоже, — шепнула Лиза, застенчивая и задыхающаяся. — А мне понравилось!

Робб медленно поднялся на ноги, вложил меч в ножны, и Кэтлин подумала, случалось ли ее сыну целовать девушку в богороще. Наверняка! Она видела, как Джейн Пул глядела на него влажным взглядом, и кое-кто из служанок, даже восемнадцатилетние… А теперь он побывал в битве, убивал своим мечом и, конечно же, познал поцелуй. На глазах ее выступили слезы. Кэтлин сердито смахнула их.

— Мать, — проговорил Робб, заметив ее, — надо созвать совет. Нужно принять решение.

— Твой дед хотел бы видеть тебя, — сказала она. — Робб, он очень болен.

— Сир Эдмур сказал мне. Мне очень жаль, мать… и лорда Хостера и тебя. Но сперва мы должны обсудить дела. Пришли известия с юга. Ренли Баратеон заявил, что возлагает на себя корону брата.

— Ренли? — спросила удивленная Кэтлин. — А я-то думала, что это сделает лорд Станнис…

— Как и все мы, миледи, — ответил Галбарт Гловер.

Военный совет собрался в Большом зале, четыре длинных стола на козлах расставили неровным квадратом. Лорд Хостер был слишком слаб, чтобы присутствовать, он спал на своем балконе и видел во сне солнце, встающее над реками его молодости. Эдмур занял Высокий трон Талли, Бринден Черная Рыба был возле него, знаменосцы отца расположились справа и слева у обоих боковых столов. Слово о победе при Риверране достигло беглых лордов Трезубца, повернувших обратно. Вошел Карел Вэнс, ставший теперь лордом. Отец его погиб под Золотым Зубцом. С ним был сир Марк Пайпер, они привели сына сира Реймуна Дарри, мальчишку не старше Брана. Лорд Джонос Бракен от руин Стонхеджа, сердитый и грозный, он устроился подальше от Титоса Блэквуда — насколько это было возможно.

Северные лорды расположились напротив, вокруг Кэтлин и Робба, лицом к сиру Эдмуру. Их было меньше. Большой Джон сидел у левой руки Робба, с ним рядом Теон Грейджой. Галбарт Гловер и леди Мормонт — справа от Кэтлин. Лорд Рикард Карстарк, исхудавший от горя, занял свое место движениями человека, видящего кошмарный сон; длинная борода его была непричесана и немыта. Двое сыновей его погибли в Шепчущем лесу, и не было вестей от третьего, старшего, который возглавлял копейщиков Карстарка, выступивших против Тайвина Ланнистера у Зеленого Зубца.

Споры затянулись до ночи. Каждый лорд имел право сказать слово, и они говорили… кричали, ругались, рассуждали, улещивали, шутили, торговались, хлопали кружками о стол, угрожали, уходили и возвращались — мрачные или улыбающиеся. Кэтлин сидела и слушала.

Руз Болтон занял со своим потрепанным войском устье гати. Сир Хелман Толлхарт и Уолдер Фрей удерживают Близнецы. Армия лорда Тайвина переправилась через Трезубец и направилась к Харренхолу. Более того, в стране было два короля. Два короля и никакого согласия!

Многие из лордов-знаменосцев предлагали немедленно выступить к Харренхолу, чтобы встретиться с лордом Тайвином и положить конец семени Ланнистеров раз и навсегда. Юный и горячий Марк Пайпер рекомендовал ударить на запад, в Утес Кастерли. Но остальные советовали ждать.

— Риверран перерезал линии снабжения Ланнистеров, — заметил Джейсон Маллистер. — Надо выжидать, не позволяя подкреплениям и фуражирам достичь лорда Тайвина, мы укрепим свою оборону и дадим отдых усталым войскам.

Лорд Блэквуд не желал даже слушать об этом:

— Следует закончить дело, которое было начато в Шепчущем лесу. Все на Харренхол, пусть туда идет и Руз Болтон.

Как всегда против предложения Блэквуда выступил Бракен: лорд Джонос предложил присягнуть королю Ренли и выступить на юг, чтобы соединиться с ним.

— Ренли не король, — сказал Робб. Сын ее заговорил впервые. Подобно собственному отцу он умел слушать.

— Вы не можете присягнуть Джоффри, милорд, — проговорил Галбарт Гловер. — Он отправил на смерть вашего отца.

— Значит, он плохой человек, — отвечал Робб. — Но отсюда отнюдь не следует, что Ренли можно считать королем. Джоффри остается старшим, законнорожденным сыном Роберта, поэтому престол по праву принадлежит ему. Если он умрет, а я постараюсь устроить это, у него есть еще младший брат; Томмен наследует следом за Джоффри.

— Томмен такой же Ланнистер, — отрезал сир Пайпер.

— Как вам угодно, — ответил Робб с раздражением. — Но если никто из них не может быть королем, как может стать им лорд Ренли? Он младший брат Роберта. Бран не вправе стать лордом Винтерфелла раньше меня. Ренли не быть королем перед лордом Станнисом.

Леди Мормонт согласилась:

— У лорда Станниса больше прав.

— Но Ренли коронован, — сказал Марк Пайпер. — Хайгарден и Штормовой Предел поддерживают его претензии, и дорнийцы не будут тянуть с признанием. Если Винтерфелл и Риверран будут за него, он получит поддержку пяти из семи великих домов. Шести, если Аррены потрудятся шевельнуть пальцем! Шестеро против Утеса! Милорды, через год головы всех Ланнистеров будут торчать на пиках: и королевы, и мальчишки-короля, и лорда Тайвина, и Беса, и Цареубийцы, и сира Кевана, всех! Вот что мы выиграем, если присоединимся к королю Ренли. Что может предложить нам лорд Станнис, чтобы забыть об этом?

— Справедливость, — сказал Робб упрямо, и Кэтлин почудились в голосе сына знакомые отцовские нотки.

— Итак, ты считаешь, что мы должны присягнуть Станнису? — спросил Эдмур.

— Не знаю, — ответил Робб. — Я молился, чтобы боги указали мне путь, но они молчат. Ланнистеры убили моего отца, назвав его изменником; все мы знаем, что это ложь, но если Джоффри — законный король, изменниками оказываемся уже мы.

— Мой лорд-отец посоветовал бы соблюдать осторожность. — сказал пожилой сир Стеврон со своей улыбкой хорька — такой же, как у всех Фреев. — Подождать, позволить этим двум королям разыграть свою партию в игре престолов. Когда драка закончится, можно преклонить колено перед победителем или выступить против него — при желании. Раз Ренли вооружается, лорд Тайвин предложит нам перемирие… потом он хочет получить назад сына. Благородные лорды, позвольте мне съездить к нему в Харренхол, обговорить условия и выкуп…

Голос его потонул в яростном басе.

— Трус! — грохотнул Большой Джон.

— Если мы предложим перемирие, Ланнистеры сочтут нас слабыми, — объявила леди Мормонт.

— Будь прокляты выкупы, мы не должны отдавать Цареубийцу, — выкрикнул Рикард Карстарк.

— Чем вас не устраивает мир? — спросила Кэтлин.

Лорды смотрели на нее, но она ощущала на себе только глаза Робба, его и только его.

— Миледи, они убили моего лорда-отца и вашего мужа, — мрачно сказал он. Достав длинный меч, он положил его перед собой, яркая сталь блеснула на грубом дереве. — Только он примирит меня с Ланнистерами.

Большой Джон прогрохотал одобрение, к нему присоединились и другие голоса, лорды с криками извлекали мечи и стучали кулаками по столу. Кэтлин дождалась, пока они притихли.

— Милорды, — проговорила она, — лорд Эддард был вашим сюзереном, я разделяла его ложе и рожала ему детей. Неужели вы думаете, что я люблю его меньше, чем вы? — Голос ее дрогнул от горя, но Кэтлин глубоким вздохом успокоила себя. — Робб, если бы этот меч мог вернуть твоего отца назад, я бы не позволила тебе вложить его в ножны, пока Эддард Старк вновь не встал бы рядом со мной… Но Неда нет, и сотне Шепчущих лесов ничего не переменить. Нед ушел, а с ним Дарин Хорнвуд, доблестные сыновья лорда Карстарка и многие другие добрые люди; никто из них не вернется к нам. Нужны ли нам новые смерти?

— Вы женщина, миледи, — глухо прогудел Большой Джон. — Женщины не разбираются в подобных вещах.

— Вы слабый пол, — проговорил лорд Карстарк, и свежие морщины шевельнулись на его лице. — Муж нуждается в мести.

— Дайте мне Серсею Ланнистер, лорд Карстарк, и вы увидите, как слабы бывают женщины, — ответила Кэтлин. — Быть может, я не знаток тактики и стратегии, но у меня есть здравый смысл. Вы выступили на войну, когда армия Ланнистеров разоряла Речные земли и Нед был узником, ложно обвиненным в предательстве. Мы хотели защитить себя и освободить моего мужа.

Одна цель достигнута, а другая теперь навсегда останется невыполненной. Я буду оплакивать Неда до конца моих дней, но сперва я должна подумать о живущих. Я хочу вернуть своих дочерей, которых захватила королева. Если мне придется отдать четверых Ланнистеров за двух Старков, я назову это выгодной сделкой и поблагодарю бога. Я хочу, чтобы ты, Робб, правил в Винтерфелле на престоле своего отца. Я хочу, чтобы ты жил, целовал девушку, вступил с ней в брак и родил сына. Я хочу положить конец этой войне. Я хочу вернуться домой, милорды, и оплакать моего мужа.

Все притихли, когда Кэтлин закончила.

— Мир, — проговорил ее дядя Бринден. — Мир — хорошая штука, миледи… но на каких условиях? Незачем вечером перековывать меч на орало, если утром тебе снова потребуется меч.

— За что погибли Торрхен и мой Эддард, если я вернусь в Кархолд только с их костями? — спросил Рикард Карстарк.

— Именно, — проговорил лорд Бракен. — Грегор Клигейн опустошил мои земли, перебил моих людей, превратил Стонхедж в дымящиеся руины. Неужели я должен преклонять колено перед теми, кто послал его? За что мы сражались, если все станет так, как было прежде!

Лорд Блэквуд согласился с ним — к удивлению и разочарованию Кэтлин:

— Но если мы помиримся с королем Джоффри, то разве не изменим королю Ренли? Где мы окажемся, если олень победит льва?

— Что бы вы ни решили, я никогда не назову Ланнистера своим королем, — объявил Марк Пайпер.

— И я тоже! — вскричал маленький Дарри. — Никогда!

Тут вновь начались крики. Кэтлин чуть не впала в отчаяние. Она была так близка к успеху, они почти послушались ее… почти. Но такого момента больше не будет! Не будет мира, исцеления, безопасности. Она глядела на своего сына, следила за тем, как он выслушивает мнения лордов… хмурящегося, встревоженного, повенчанного со своей войной.

Он обещал жениться на дочери Уолдера Фрея. Но Кэтлин видела его истинную невесту: меч, лежавший на столе перед сыном.

Кэтлин вновь думала о своих девочках, не зная, увидит ли их снова, когда на ноги поднялся Большой Джон.

— МИЛОРДЫ! — рявкнул он, отголоски загуляли между балками. — Вот мое мнение об этих двух королях! — Он смачно плюнул. — Ренли Баратеон — ничто для меня. Станнис тоже. Почему они должны править мной и моими людьми с их цветочного сиденья в Хайгардене или Дорне? Что они знают о Стене, о Волчьем лесе или о курганах перволюдей? Даже боги их ложны. Пусть Иные поберут Ланнистеров, я сыт ими по горло. — Он потянулся рукой за плечо и обнажил свой колоссальный двуручный меч. — Почему мы не можем вновь править в своей стране? Мы уступили только драконам, а драконы теперь мертвы. — Он указал на Робба клинком. — Вот единственный король, перед которым я готов преклонить колено, м’лорды, — прогрохотал он. — Король Севера!

И лорд Амбер поклонился и положил свой меч к ногам ее сына.

— На таких условиях я согласен на мир, — присоединился к нему лорд Карстарк. — Пусть берут себе свой Красный замок и сидят на Железном троне. — Он извлек длинный меч из ножен. — За Короля Севера! — провозгласил Карстарк, опускаясь на колено возле Большого Джона.

Встала Мэйдж Мормонт.

— За Короля Зимы! — крикнула она, опуская свою шипастую булаву возле мечей. Поднимались и Речные лорды, Блэквуды, Бракены и Маллистеры, дома, которые никогда не подчинялись Винтерфеллу, но Кэтлин видела, как они встают, извлекают клинки, преклоняют колена и выкрикивают старые слова, которых не было слышно в стране более трех сотен лет… с той поры, как Эйгон Дракон явился, чтобы слить Семь Королевств воедино… теперь они снова гремели в зале ее отца.

— За Короля Севера!

— За Короля Севера!

— ЗА КОРОЛЯ СЕВЕРА!

Дэйнерис

В ржавом, мертвом и высохшем краю хорошее дерево попадалось редко. Сборщики вернулись с корягами хлопкового дерева, ветками пурпуролиста, охапками бурой травы. Они выбрали два самых ровных дерева, отсекли сучья и ветви, ободрали кору, раскололи бревна и сложили их в квадрат. Середину заполнили соломой, ветвями кустарников, кусками коры и сухой травой; Ракхаро выбрал жеребца из оставшегося у них небольшого табуна, коню было далеко до рыжего, что принадлежал кхалу Дрого, но равного тому вообще трудно было сыскать. Агго отвел жеребца внутрь квадрата, дал ему побуревшее яблоко и повалил на месте ударом топора между глаз.

Связанная по рукам и ногам, сидящая в пыли Мирри Маз Дуур следила за происходящим встревоженными черными глазами.

— Убить коня недостаточно, — сказала она Дэни. — Сама по себе кровь бессильна. Ты не знаешь заклинаний и не владеешь мудростью, которая позволила бы тебе отыскать их. Ты считаешь, что магия крови — это детская игра. Ты зовешь меня мэйгой, будто это ругательство. А это слово просто значит мудрая. Ты еще дитя и невежественна, как дитя. Что бы ты ни задумала, у тебя ничего не получится. Освободи меня, и я помогу тебе.

— Я устала от лая мэйги, — обратилась Дэни к Чхого. Тот приложил лхазарянку кнутом, после чего божья жена замолчала.

Над трупом коня они поставили помост из тесаных бревен, взяв стволы небольших деревьев и сучья от крупных, а также самые толстые прямые ветви, какие смогли найти. Дерево разложили с востока на запад, от восхода к закату. На помост положили сокровища кхала Дрого: огромный шатер, расписные жилеты, седла и упряжь, кнут, подаренный отцом, когда Дрого достиг зрелости. Аракх, которым муж ее сразил кхала Ого и его сына, могучий лук драконьей кости. Агго добавил бы и оружие, которое кровные Дрого подарили Дэни на свадьбу, но она запретила.

— Эти вещи принадлежат мне, — сказала она. — И я хочу оставить их.

Сокровища кхала завалили новым слоем хвороста и забросали связками сухой травы.

Сир Джорах Мормонт отвел ее в сторону, когда солнце подползало к зениту.

— Принцесса… — начал он.

— Почему вы так зовете меня? — требовательно спросила Дэни. — Мой брат Визерис был вашим королем, разве не так?

— Да, миледи.

— Визерис мертв, я его наследница, последняя от крови дома Таргариенов. Все, что принадлежало ему, теперь принадлежит мне.

— Да… моя королева, — проговорил сир Джорах, опускаясь на колено. — Меч мой, который прежде принадлежал ему, теперь ваш, Дэйнерис. И сердце тоже, хотя оно никогда не принадлежало вашему брату. Я только рыцарь и, кроме своего изгнания, ничего не могу предложить вам, но молю, выслушайте. Отпустите кхала Дрого. Вы не останетесь одна, я обещаю вам, никто не отвезет вас в Ваэс Дотрак, если только вы не захотите этого. Вам незачем присоединяться к дош кхалину. Поедемте на восток вместе со мной. В И Ти, Кварт, к Нефритовому морю, Ашаю, что у Теней. Мы увидим невиданные чудеса и выпьем вина, которое боги предназначили для нас. Прошу, кхалиси. Я знаю, что вы задумали. Не надо. Не надо.

— Я должна, — сказала ему Дэни. Она прикоснулась к его лицу с лаской и грустью. — Вы не понимаете!

— Я понимаю, что вы любили его, — сказал сир Джорах голосом, полным отчаяния. — Некогда и я любил свою жену, но я не умер вместе с ней. Вы — моя королева, мой меч принадлежит вам, но не просите меня оставаться в стороне, когда вы взойдете на погребальный костер Дрого. Я не буду смотреть, как вы горите.

— Вы этого боитесь? — Дэни легко прикоснулась губами к его широкому лбу. — Я не дитя, чтобы совершать подобные глупости, милый сир.

— Значит, вы не хотите умереть вместе с ним? Вы клянетесь в этом, моя королева?

— Клянусь, — проговорила она на общем языке Семи Королевств, по праву принадлежащих ей.

Третий уровень помоста сплели из ветвей толщиной с палец и засыпали сухой листвой и хворостом. Их выстилали с севера на юг — от льда к огню, — а потом покрыли мягкими подушками и ночными шелками. Солнце уже начало клониться к западу, когда они покончили с делом. Дэни созвала дотракийцев. Их осталось менее сотни. «Сколько у Эйгона было в начале?» — подумала она. Это не имело значения.

— Вы будете моим кхаласаром, — сказала она. — Я вижу лица рабов. Я освобождаю вас! Снимите ошейники. Уходите, если хотите, никто не причинит вам вреда. Если вы останетесь, то будете жить как братья и сестры, жены и мужья.

Черные глаза смотрели на нее внимательно, настороженные и бесстрастные.

— Я вижу детей, женщин, морщинистые лица стариков. Вчера я была ребенком. Сегодня я женщина. Завтра я буду старой. Каждому из вас я говорю: дайте мне ваши руки и ваши сердца, и для вас всегда найдется место.

Она обернулась к трем молодым воинам своего кхаса.

— Чхого, тебе даю я кнут с серебряной рукоятью, который был моим свадебным даром, именую тебя ко и прошу твоей клятвы жить и умереть, как кровь моей крови, странствуя рядом со мной, чтобы сохранить меня от беды.

Чхого взял кнут из ее рук, но на лице его было написано смятение.

— Кхалиси, — сказал он неуверенно, — так не делается. Если я стану кровным женщине, это навлечет на меня позор.

— Агго, — позвала Дэни, не обращая внимания на слова Чхого. «Если оглянусь, я пропала». — Тебе я даю лук из драконьей кости, который был моим свадебным даром. — Этот изысканный, с двумя изгибами, блестящий черный лук был выше ее ростом. — Я именую тебя ко и прошу твоей клятвы жить и умереть, как кровь моей крови, странствуя рядом со мной, чтобы охранить меня от беды.

Агго принял лук, опустив глаза:

— Я не могу произнести эти слова, лишь муж может возглавить кхаласар или назвать ко.

— Ракхаро, — сказала Дэни, отворачиваясь от отказа. — Ты получишь большой аракх, который был моим свадебным даром, с рукоятью и клинком, украшенными золотом. И тебя я тоже именую ко и прошу, чтобы ты жил и умер, как кровь моей крови, странствуя рядом со мной, чтобы сохранить меня от беды.

— Ты кхалиси, — проговорил Ракхаро, принимая аракх. — Я доеду с тобой до Ваэс Дотрак у подножия Матери Гор и сохраню тебя от беды, пока ты не займешь свое место среди старух дош кхалина, — большего я не могу обещать.

Она кивнула — спокойно, словно бы не слыхала его ответа, и повернулась к последнему из ее защитников.

— Сир Джорах Мормонт, — сказала она, — первый и величайший из моих рыцарей. У меня нет для вас свадебного дара, но клянусь, что настанет день, и вы получите из моих рук такой меч, какого еще не видел мир. Выплавленный драконом, выкованный из валирийской стали. И я прошу вашей клятвы.

— И я даю ее, моя королева. — сир Джорах опустился на колени, чтобы положить меч к ее ногам. — Клянусь служить вам, повиноваться и умереть за вас, если потребуется.

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

— Я связываю вас этой клятвой. И молюсь, чтобы вы никогда не пожалели о ней.

Дэни подняла его с колен. Поднявшись на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ, она нежно поцеловала рыцаря и сказала:

— Вы – первый в моей Королевской гвардии.

Ощущая на себе взгляды кхаласара, она вошла в шатер. Дотракийцы что-то бормотали, искоса поглядывая на нее темными миндалевидными глазами. Они решили, что она обезумела, поняла Дэни. Возможно, так и есть. Скоро она узнает это. «Если оглянусь, я пропала».

Ирри помогла ей забраться в ванну. Вода была обжигающе горячей, но Дэни не вздрогнула и не вскрикнула. Она любила тепло, возвращавшее ей ощущение чистоты. Чхики надушила воду маслами, которые отыскала на базаре в Ваэс Дотрак. Поднялся благоуханный пар. Дореа вымыла ее волосы и расчесала спутавшиеся пряди. Ирри потерла ей спину. Дэни закрыла глаза, отдаваясь аромату и теплу.

Она ощутила, что тепло растворило боль между ее бедрами: она поежилась, когда жар воды вступил в нее, изгоняя боль и напряжение. Она поплыла.

Когда Дэни вымылась, служанки помогли ей подняться из воды. Ирри и Чхики вытерли ее досуха, а Дореа расчесала волосы так, что они стали казаться рекой жидкого серебра, ниспадающей на ее спину. Ее надушили пряноцветом и корицей, прикоснувшись к обоим запястьям, за ушами и к тяжелым от молока грудям. Последнее прикосновение предназначалось для ее естества. Палец Ирри, легкий и прохладный, как поцелуй любовника, скользнул между ее губами.

Потом Дэни отослала их всех, чтобы она могла подготовить кхала Дрого к отъезду в Ночные земли. Она омыла его тело, расчесала и умастила волосы, последний раз перебрала их пальцами, ощущая их тяжесть, вспоминая, как впервые прикоснулась к ним в ночь их брака. Волосы эти никогда не были острижены. Многие ли из мужей способны умереть с неостриженными волосами? Она уткнулась в них лицом, ощущая томное благоухание масел. От Дрого пахло травой и теплой землей, дымом, семенем и конями. Он пахнул собой. «Прости меня, солнце моей жизни, — подумала она. — Прости меня за то, что я сделала, и за то, что должна сделать. Я заплатила цену, моя звезда, но она оказалась слишком высокой, слишком высокой…»

Дэни заплела волосы кхала в косу, надела серебряные кольца на усы и подвесила колокольчики, один за другим: их было много, золотых, серебряных и бронзовых. Колокольчики, которые слышали его враги, слабея от страха. Она надела на него штаны из конского волоса и высокие сапоги, застегнула тяжелый пояс из золотых и серебряных медальонов. Израненную грудь прикрыл расписной жилет, старый и выцветший, который Дрого любил больше прочих. Для себя она выбрала свободные штаны из песочного шелка, сандалии со шнуровкой до колен и такой же жилет, как у Дрого.

Солнце уже садилось, когда она приказала отнести тело кхала к костру. Дотракийцы молча провожали взглядами Чхого и Агго, выносивших его из шатра. Дэни шла позади них. Они положили Дрого на подушки и шелка, головой на северо-восток, в сторону далекой Матери Гор.

— Масла! — распорядилась она. Принесли кувшины и облили костер, пропитав шелка, хворост и охапки сухой травы; наконец масло закапало из-под бревен, и воздух пропитался благоуханием. — Принесите драконьи яйца, — велела Дэни служанкам.

Нечто в ее голосе заставило их броситься бегом. Сир Джорах взял ее за руку.

— Моя королева, драконьи яйца не нужны Дрого в Ночных землях. Лучше продать их в Ашае. Продайте одно, и мы сможем купить целый корабль, который отвезет нас обратно в Вольные города. Продайте все три, и вы будете богатой до конца дней своих.

— Я получила их не для того, чтобы продавать, — сказала Дэни.

Она поднялась на костер и собственной рукой положила яйца вокруг тела своего солнца и звезд; черное у сердца, зеленое у головы, обернув вокруг него косу, молочно-золотое легло между его ног. Когда она поцеловала Дрого в последний раз, то ощутила на его губах сладость масла.

Спустившись с костра, она заметила на себе взгляд Мирри Маз Дуур.

— Ты обезумела, — хрипло проговорила божья жена.

— Далеко ли от безумия до мудрости?.. — спросила Дэни. — Сир Джорах, возьмите эту мэйгу и привяжите ее к костру.

— К костру… моя королева, нет, выслушайте меня…

— Делайте, как я сказала, сир Джорах. — Но он колебался, и гнев ее вспыхнул. — Вы поклялись повиноваться мне, что бы ни случилось. Ракхаро, помоги ему.

Божья жена не вскрикнула, когда ее поволокли к костру кхала Дрого и привязали среди его сокровищ. Дэни сама облила маслом голову женщины.

— Спасибо тебе, Мирри Маз Дуур, — сказала она, — за урок, который ты дала мне.

— Ты не услышишь моего крика, — отозвалась Мирри, когда масло потекло с ее волос, пропитывая одежду.

— Услышу, — сказала Дэни, — но мне нужны не твои вопли, а твоя жизнь. Я помню, что ты мне сказала: лишь смертью можно заплатить за жизнь.

Мирри Маз Дуур открыла рот, но ничего не ответила. Шагнув в сторону, Дэни заметила, что презрение оставило тусклые черные глаза мэйги, сменившись неким подобием страха. Больше делать было нечего, оставалось лишь следить за солнцем и ждать первой звезды.

Когда умирает повелитель табунщиков, с ним убивают его коня, чтобы он гордо ехал по Ночным землям. Тела их сжигают под открытым небом, и кхал взмывает на огненном скакуне, чтобы занять свое место среди звезд. И чем ярче горел человек в жизни, тем более яркая звезда вспыхнет в ночи.

Чхого заметил ее первым.

— Вон! — сказал он негромким голосом.

Дэни поглядела и увидела звезду низко на востоке. Первая звезда оказалась кометой, пылающей красным. Кроваво-красным. Огненно-красным. Это был хвост дракона. Она не могла бы просить более сильного знамения.

Взяв факел из руки Агго, Дэни воткнула его между поленьями. Масло немедленно вспыхнуло. Хворост и сухая трава занялись через мгновение. Крошечные языки пламени побежали по дереву как быстрые красные мыши, катясь по маслу, перепрыгивая с коры на ветку, с ветки на листок; нарастающий жар вдруг мягко дохнул ей в лицо, словно возлюбленный, но уже через мгновение сделался непереносимым. Дэни отступила на шаг. Дерево трещало все громче и громче. Мирри Маз Дуур запела пронзительным завывающим голосом. Пламя крутилось, вилось, языки его догоняли друг друга. Мрак дрожал над костром, сам воздух будто плавился от жары. Дэни услышала, как затрещали бревна. Огонь охватил Мирри Маз Дуур. Песня ее сделалась громче, пронзительней и… потом мэйга охнула, снова и снова, и ее пение превратилось в дрожащий вой, тонкий, высокий и полный муки. Наконец пламя достигло и Дрого, языки охватили его. Вспыхнула одежда, и какое-то мгновение кхал казался облаченным в лоскутья воздушного оранжевого шелка и серого дыма. Губы Дэни раздвинулись, и она затаила дыхание. Часть ее стремилась подняться на этот костер, чего опасался сир Джорах, броситься в пламя, чтобы попросить у Дрого прощения и в последний раз принять его в себя, а там пусть огонь отделит их плоть от костей, когда они сольются навеки.

Она чувствовала запах горящей человеческой плоти, который ничем не отличался от запаха жарящейся на костре конины. Костер ревел в сгущающейся темноте словно огромный зверь, заглушая ослабевшие крики Мирри Маз Дуур и выбрасывая вверх длинные языки пламени, лизавшие чрево ночи. Дым становился все гуще, дотракийцы, кашляя, отступали. Полотнища огня разворачивались под адским ветром, бревна шипели и трещали, огненные искры новорожденными светляками возносились в дыму и исчезали во тьме. Жар бил по воздуху огромными красными крыльями, отгоняя дотракийцев, отгоняя даже Мормонта, но Дэни стояла на месте. Она от крови дракона, и огонь внутри нее.

Она давно поняла истинный смысл этих слов, думала Дэни, делая шаг ближе к бушующему пламени. Но жаровня была недостаточно горяча. Языки пламени извивались перед ней, как женщины, плясавшие на ее свадьбе, кружили, пели, размахивая желтыми, оранжевыми и алыми вуалями, страшными с виду, но в то же время прекрасными, такими прекрасными, живыми от жара. Дэни раскрыла для них свои объятия, ее кожа покраснела и засветилась. «Это тоже свадьба», — подумала она. Мирри Маз Дуур умолкла. Божья жена сочла ее ребенком, но дети растут и учатся.

Еще шаг, и ступни Дэни ощутили жар раскаленного песка даже сквозь сандалии. Пот бежал по ее бедрам, между грудями, ручейками тек по щекам — там, где некогда катились слезы. Сир Джорах кричал позади нее, но он теперь ничего не значил. Важен был только огонь. Пламя было таким прекрасным: ничего прекраснее она не видела, каждый язык казался ей чародеем, облаченным в желто-оранжево-алые одежды, кружившие под дымным плащом. Она видела малиновых пламенных львов, великих желтых змей и единорогов, сотканных из бледно-синего пламени; видела рыб, лис, чудовищ, волков, ярких птиц и цветущие деревья; каждое новое видение было прекраснее предыдущего… Она увидела коня, огромного серого жеребца, сотканного из дыма, со струящейся гривой из синего пламени. «Да, мой любимый, мое солнце и звезды, садись, время уезжать».

Жилет ее начал тлеть, Дэни, дернув плечами, сбросила его на землю. Расписная кожа внезапно вспыхнула, а она шагнула поближе к костру, струйки молока текли из красных и раздувшихся сосков. «Сейчас, сейчас», — подумала она и на мгновение увидела перед собой кхала Дрого верхом на дымном жеребце с пылающим кнутом в руке. Он улыбнулся, и хлыст с шипением ударил по костру.

Раздался треск, с которым лопается камень. Помост из дерева, хвороста и травы начал рушиться внутрь себя. Кусочки горящего дерева посыпались на нее градом пепла и угольков. И подпрыгивая, вращаясь, о землю возле ее ног ударился круглый камень, бледный, усеянный золотыми прожилками, разломанный и дымящийся. Рев огня наполнял мир, но за ним Дэни слышала женские крики и удивленные детские голоса.

«Лишь смертью можно заплатить за жизнь».

Словно гром раздался второй треск, ее окружил дым, костер сместился, бревна начали взрываться по мере того как огонь проникал в их потаенные сердца. Она слышала ржание испуганных коней, голоса дотракийцев, кричавших от ужаса, и то, как сир Джорах звал ее и ругался. «Нет, — хотела она крикнуть ему. — Нет, мой добрый рыцарь, не бойтесь за меня! Огонь в моей власти. Я Дэйнерис Бурерожденная, дочь драконов, невеста драконов, мать драконов, разве вы не видите? Разве вы не видите?» Извергнув столб пламени и дыма тридцатифутовой высоты, погребальный костер обрушился вокруг нее. Ничего не боясь, Дэни шагнула в огненную бурю, призывая к себе детей.

Третий удар был таким, словно треснул сам мир.

Когда костер наконец угас и почва остыла, так что на нее можно было ступать, сир Джорах Мормонт обнаружил ее посреди пепла, окруженную почерневшими бревнами и тлеющими угольками, среди обгорелых костей мужчины, женщины и коня. Дэни была нага, тело ее покрывала лишь сажа, одежда ее превратилась в пепел, прекрасные волосы сгорели… но сама она была невредима.

Молочно-золотой дракон сосал ее левую грудь, зеленый с бронзовым прожилками – правую. Она обнимала их. Черно-алый лежал на ее плечах, длинная шея свернулась под ее подбородком. Увидев сира Джораха, он поднял голову и поглядел на рыцаря глазами красными, как угольки.

Лишившись дара речи, рыцарь упал на колени. Люди ее кхаса собирались позади него. Чхого первым положил свой аракх у ног Дэни.

— Кровь моей крови, — прошептал он, прижимая лицо к дымящейся земле.

— Кровь моей крови, — услышала она голос Агго.

— Кровь моей крови, — выкрикнул Ракхаро.

Потом пришли ее служанки, затем все дотракийцы, мужчины, женщины и дети, и Дэни было достаточно лишь поглядеть им в глаза, чтобы понять: они принадлежат ей сегодня, завтра и навсегда; они принадлежат ей, как никогда не принадлежали Дрого.

Когда Дэйнерис Таргариен поднялась на ноги, ее черный дракон зашипел, бледный дым закурился из его рта и ноздрей. Двое остальных оторвались от ее грудей и отозвались на зов, прозрачные крылья, раскрываясь, били по воздуху, и впервые за сотни лет ночь ожила музыкой драконов.

Приложение



<< предыдущая страница   следующая страница >>