Гипатия: жертва конфликта между старым и новым миром, фили - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Угроза гражданской войны, начало конфликта с Узбекистаном, повторение... 1 53.22kb.
Повестка дня №3 заседания муниципального Собрания Фили-Давыдково... 1 22.02kb.
Докладчики: директор гку «Инженерная служба района Фили-Давыдково» 1 27.5kb.
Повестка дня №3 заседания муниципального Собрания Фили-Давыдково... 1 19.31kb.
Факторы возникновения грузино-осетинского конфликта и его разрешение 1 269.53kb.
Фанфик: Какова была жертва? 1 62.34kb.
Повестка дня №16 заседания муниципального Собрания Фили-Давыдково... 1 23.48kb.
1. Слово классного руководителя о проблемах между родителями и детьми 1 87.26kb.
Депутаты Совета депутатов муниципального округа Фили-Давыдково в... 1 39.89kb.
«Эхо». 2013. 24 января.№13. С. 1 Армения надеется на Россию и одкб... 1 55.09kb.
А. б болпонова Кыргызстан: опыт регионального управления 1 108.94kb.
Литература народов стран зарубежья (европейская и американская литературы) 1 130.6kb.
- 4 1234.94kb.
Гипатия: жертва конфликта между старым и новым миром, фили - страница №3/16


Отторжение

11 ноября 1880 г., во вторник, в час пополудни, состоялись выборы. Голосовало 18 человек, 16 членов ФМО плюс президент (2 голоса) и непременный секретарь. Менделеев получил 9 "избирательных" и 19 "неизбирательных" голосов, ему не хватило 4 белых шаров [7, с. 207]. "Ти I' as volu, George Dandin! Tu I' as volu..."

Сохранилась повестка с сообщением об этом заседании, на которой рукою Бутлерова сделана следующая запись:

Очевидно - черные: Литке (2), Веселовский, Гельмерсен, Шренк, Максимович, Штраух, Шмидт, Вильд, Гадолин.

Белые: Буняковский, Кокшаров, Бутлеров, Фаминцын, Овсянников, Чебышев, Алексеев, Струве (!), Савич [13, с. 233].

Можно, конечно, возразить: голосование было тайным, и бутлеровская запись - не более чем гадание. Но весь ход предыдущих и последующих событий, а также все, что известно об отношениях между Менделеевым и членами ФМО, говорит о том, что Бутлеров дал совершенно точный расклад сил.

12 ноября 1880 г., заканчивая лекцию в университете, Менделеев обратился с речью к студентам в ответ на выраженное ими несогласие с неизбранием его в Академию наук. Объясняя свое отношение к неизбранию, Менделеев сказал: "Если подставлять ухо хлопанью, то тогда нужно выслушивать и свистки" [6, с. 209].

13 ноября 1880 г. в газете "Голос" была опубликована статья Менделеева "Перед картиною Куинджи", где он высказал любопытные, хотя и не очень глубокие мысли о параллелях в развитии науки и изобразительного искусства.

Реакция научного сообщества и прессы на "позорное голосование" в Академии была острой и - что примечательно - длительной. Конечно, удачное открытие интеллигентами- террористами весеннего сезона охоты на помазанника Божьего несколько отвлекло прессу и образованное российское общество от "академических тевтонов" (со своими бы управиться!), но к началу 1882 г. об Императорской де сиянс Академии вспомнили вновь. На этот раз оживление рыцарей пера вызва-

стр. 247

ла эпопея с попыткой усадить в академическое кресло профессора Ф. Ф. Бейльштейна, но об этом позже.



12 ноября 1880 г. в "Новом времени" А. С. Суворина появилась статья "Немцы-победители", завершавшаяся призывом: "Нам немцев довольно. Есть русские ученые, и если немцы крепко становятся особняком против русского ученого, то они делают это, конечно, для того, чтобы подать пример. Да последуем же этому примеру" [48, с. 2]. Итак, главный виновник назван - немцы, немецкая партия, засевшая в Академии наук. Впрочем, что Академия была "немецкой", ее критики отмечали и ранее (см., к примеру, [5, с. 90; 49]), но после забаллотирования Менделеева тему можно было развернуть во всем блеске. Надо сказать, что "немецкий след" в этой истории отмечали не только суворинские журналисты - о том же писал и Бутлеров, да и сам Менделеев.

До конца 1880 г. четырнадцать обществ и учебных заведений России, включая Киевский, Харьковский, Новороссийский, Казанский и Московский университеты, избрали его своим почетным членом.

Из статьи в "Новостях и Биржевой газете" от 24 ноября 1880 г.:

История с забаллотировкой в Академии проф. Менделеева принимает положительно гомерические размеры и становится вопросом всероссийским, общенациональным. Популярность почтенного профессора возросла и распространилась вдруг, с гораздо большей экспрессией, чем если бы он обогатил науку в стократ важнейшими открытиями, сравнительно с теми, которые им сделаны. <...> В газетах образовалась уже целая литература об его ученых трудах и заслугах, из-за него ломаются перья в полемическом походе против академических тевтонов - "дядюшек" и "племянников".

Теперь остается, чтобы г. Менделеев сам почтил академический ареопаг тоже благодарственным письмом за то, что он, забаллотировав его, оказал ему этим в сущности неоценимую услугу. Ведь благодаря несговорчивости "дядюшек" Менделеев в одну неделю стал одним из популярнейших людей в России! [50, с. 3].

А как сам Дмитрий Иванович реагировал на события? Из письма Менделеева П. П. Алексееву от 23 ноября 1880 г.:

Выбора в Академию я не желал, им оставался бы недоволен, потому что там не надо [то], что я могу дать, а мне перестраивать себя уже не хочется.

Ни важности заморской, ни солидной устойчивости в объекте занятий, ни напускного священнодействия в храме науки - ничего-то этого во мне быть не может, коли не было (насчет отсутствия "солидной устойчивости в объекте занятий" - это, как говорится, "умри, Денис, а лучше не скажешь". - И. Д. ) . И пришлось бы мне сталкиваться, а теперь противно мне это, пропала былая охотка. Оттого и рад был.

Тяжело же стало тогда, когда посыпались на меня телеграммы вроде Вашей. Таков уж мой характер. Тяжело, потому что не привык, не ждал и не гадал, потому еще, что в российской стороне бессмертных - не полагается, и это ее хорошая черта, от французской отличная.

Тяжесть облегчилась по добром размышлении, когда пришла верная догадка - ведь я лишь повод, подходящий случай, чтобы выразилась на мне охота ветхое заменить чем-то новеньким, да своим. Просветлело на душе, и я к Вашим услугам, готов хоть сам себе кадить, чтобы черта выкурить, иначе сказать, чтобы старые основы академии преобразовать во что-нибудь новое, русское, свое, годное для всех вообще и в частности для научного движения в России.



<...> И если мое толкование покажется корявым - не взыщите, иное всякое - беда, зло и мне, и русскому... [51, с. 39].

стр. 248


Из сообщения в газете "Голос" от 10 января 1881г.:

В заседании Физико-химического общества по отделению химии в четверг, 8 января, почетный член Общества Д. И. Менделеев представил две записки полемического характера. <...>

...Докладчик [Менделеев] возразил (на замечание одной газеты, что он не был избран в члены Академии наук. - И. Д. ), что он и не желал никогда быть членом Академии, что весьма ясно доказывается его отказом прошлою весною баллотироваться, когда А. М. Бутлеров предложил ему письменно заявить о желании баллотироваться в академики [52, с. 2].

Думаю, мне не надо, после всего вышесказанного, объяснять, что Дмитрий Иванович, мягко говоря, не совсем точно излагал события. Легко себе представить реакцию Бутлерова на эту самоутешительную для Менделеева ложь.

Из письма Бутлерова Марковникову от 10 ноября 1882 г.:

...Мне пришлось поручиться (в Академии наук. - И. Д .), что вы оба (т. е. Марковников и А. М. Зайцев. - И. Д .) в случае выбора (в члены-корреспонденты. - И. Д .) примете звание с благодарностью. Надеюсь, что я не ошибся и что Вы не поставите меня в крайне неловкое положение отказом или заявлением, подобно Менделееву, что я-де никогда и не желал выбора [13, с. 168].

Разумеется, Менделеев хотел стать академиком, очень хотел, хотя у него уже были и оклад в 3000 руб. в год (плюс дополнительные заработки), и казенная квартира с лабораторией. Чего же тогда так не хватало Дмитрию Ивановичу? "Личного почета", как выразился добрейший Н. Н. Бекетов? Вполне возможно, ибо Менделеев был человеком амбициозным. Но главное, как мне представляется, не в авантажности. В свои 46 лет он смертельно устал от преподавания, которое взяло лучшие его годы. Ему более всего хотелось свободы и покоя и мнилось, что Академия даст и то, и другое.

Так почему же его надеждам не суждено было осуществиться? Полагаю, что его поражение на академических выборах было предопределено целым комплексом причин.

Во-первых, прием в Академию наук, как и прием в любую корпоративную структуру (в том числе и в университет) - это всегда отбор в клан, где действуют свои писаные и неписаные законы. По своим личностным качествам Менделеев в академический, пусть даже и расколотый, клан не вписывался, а масштаб его научных заслуг, столь, казалось бы, бесспорных, в 1880 г. нетрудно было оспорить при мало- мальски неповерхностном их анализе 14 , поскольку Периодический закон, открытие коего составляло главное научное достижение Дмитрия Ивановича, в то время еще не набрал в глазах значительной части научного сообщества подобающего "рейтинга", с Периодической системой было связано множество споров (в том числе и приоритетных), неясностей (особенно о месте редкоземельных элементов и некоторых тяжелых металлов) и спекуляций (о сложности атомов, единой материи и т.п.); что же касается менделеевского цикла работ по физике газов, то здесь полученные результаты вызывали сомнения, и, как оказалось, вполне обоснованные; а его труды "нефтяного цикла" носили, скорее, технико-экономический и публицистический характер.



Во-вторых, инициатором представления кандидатуры Менделеева в академики был Бутлеров - факт, который сам по себе вызывал у некоторых членов ФМО



14 Такой анализ и был сделан в газете "St. - Peterburger Zeitung" от 24 декабря 1880 г. (5 января 1881), N 359, с. 2. Подробнее об этом см. в конце статьи в "Приложении".

стр. 249


нервозную реакцию (не говоря уже о некоторых отмеченных выше особенностях поведения Бутлерова в этой истории). То, что его подпись под представлением не облегчает путь кандидата к академическому креслу, Александр Михайлович и сам понимал, что видно из его письма Марковникову от 10 ноября 1882 г. "Само собой разумеется, что при настроении большинства нашего Отделения и его крайней враждебности ко мне благоприятного результата ожидать нелегко..." [13, с. 268]. А ведь речь в этом письме шла всего-то о членкорской вакансии.

Прав был Бутлеров в своей борьбе с академическими порядками или не вполне - это уже другой вопрос, но на результат голосования 11 ноября повлияло негативное отношение части членов ФМО не только к Менделееву, но, в известной мере, и к Бутлерову, а больше Дмитрия Ивановича представлять в Академию было некому, поскольку Бутлеров был тогда там единственным химиком.

В-третьих, сказалась, разумеется, межкорпоративная конкуренция "Академия наук - Санкт-Петербургский университет", обострявшаяся по мере усиления научного потенциала университета и увеличения числа университетских профессоров в ФМО (в конце 1880 г. их там было уже пятеро). Как выразилась газета "Neue Dorpatische Zeitung" 7(19) декабря 1880 г.: "Академия должна быть свободна от гнета университетского терроризма".

В-четвертых, необходимо учесть некоторые особенности персонального состава ФМО, а точнее - группы лиц, принявших участие в голосовании 11 ноября 1880 г. Их можно разделить на три группы [9, с. 179 et passim].

Первую группу составляют 6 человек (Н. Н. Алексеев, А. М. Бутлеров, Ф. В. Овсянников, А. Н. Савич, П. Л. Чебышев, А. С. Фаминцын; средний возраст на конец 1880 г. - 55 лет) - это питомцы, а впоследствии профессора университетов 15 , не занимавшие длительное время крупных административных постов и к 1880 г. продолжавшие активно работать по своей специальности.

Вторая группа голосовавших (Ф. П. Литке, К. С. Веселовский, Г. И. Вильд, К. И. Максимович, О. В. Струве, Ф. Б. Шмидт, Л. И. Шренк и А. А. Штраух; средний возраст наконец 1880 г. - 58 лет) состояла из администраторов, пик научной активности которых был уже давно пройден, либо их научная деятельность во второй половине 1870-х гг. была временно ослаблена по причине загруженности административными обязанностями. Как правило, это выпускники Дерптского университета (5 человек из 8) и специалисты в таких областях, как геология, ботаника, зоология, палеонтология, этнография (5 человек из 8), где физико-математические методы почти не использовались, но таксономические подходы нашли широкое распространение 16 .

Наконец, третья группа (В. Я. Буняковский, А. В. Гадолин, Г. П. Гельмерсен и Н. И. Кокшаров; средний возраст на конец 1880 г. - 67 лет) включала в себя лиц, сочетавших преподавательскую деятельность (причем только Буняковский длительное время - с 1846 по 1860 г. - читал лекции в Петербургском университете, тогда как преподавательская деятельность остальных была связана с другими учебными заведениями) с административной. При этом педагогический компонент в структуре деятельности Буняковского и Кокшарова явно преобладал.

Если теперь из общего числа лиц, голосовавших 11 ноября, выделить "преподавателей" (первая группа) и добавить к ним тех из третьей группы, у которых пре-



15 Половина из них закончила Московский университет, 1 человек - Казанский, 1 - Дерптский и 1 - Санкт- Петербургский. Пятеро затем стали преподавателями Петербургского университета.

16 В первой группе половину составляли специалисты по математике, механике и астрономии.

стр. 250


обладали преподавательские занятия, то полученный список с точностью до одного человека совпадет с бутлеровским перечнем членов Академии, голосовавших за Менделеева 17 .

Версия же о том, что Менделеева забаллотировала "немецкая партия", надсадно распространявшаяся прессой и весьма популярная в общественном мнении, вряд ли имеет отношение к действительности (по крайней мере в том виде, в каком ее обычно излагают). Причины "академического скандала" ноября 1880 г., как видно из изложенного, лежат в иных плоскостях, а то, что среди замешанных в этот скандал оказалось много этнических немцев, так это - отдаленные последствия академической (а шире - социальной и культурной) политики предшествующих десятилетий. Кстати, число этнических немцев в Академии во второй половине XIX в. неуклонно снижалось, максимум был пройден еще в конце 1840-х гг. Я не случайно употребляю термин "этнические немцы", поскольку очень многие из них родились в России и были российскими подданными. Значительная их часть - выходцы из остзейских губерний, т. е. оттуда, откуда в XVI в. пошел и род Бутлеровых 18 . Прибалтийские немцы, по словам Я. П. Страдыня, это "этническая группа с особым психическим складом, культурой, сложившаяся на почве местных исторических условий, впитавшая элементы шведской, русской, польской культуры, ассимилировавшая часть коренного населения - латышей и эстонцев, ревностно оберегавшая свою самобытность, в том числе и различные "пережитки". Однако язык, отчасти традиции и довольно интенсивная миграция людей из Германии и обратно связывали прибалтийских немцев с Германией. Именно благодаря последнему обстоятельству вышедшие из прибалтийско-немецкой среды ученые могли - и должны были - стать посредниками в установлении технических, культурных и научных контактов между Германией и Россией" [54, с. 118].

Многие из членов ФМО были питомцами Дерптского университета, куда они поступали не только потому, что это был "немецкий" университет, но и потому, что это был лучший университет России в первой половине XIX в. Почему талантливую молодежь тянуло, скажем, из Москвы непременно в Дерпт, ясно из воспоминаний Н. И. Пирогова о своей учебе в 1820-х гг. в Московском университете:

"Вот на кафедре стоит Петр Иллар. Страхов, проф. химии медицинского факультета, - человек, очевидно, начитанный и из книг много знающий. <...> И ... целый курс ни одного химического препарата в натуре; вся демонстрация состоит в черчении на доске... <...> Физика на математическом факультете преподавалась гораздо нагляднее. На лекциях Двигубского слышалось хлопанье, треск, когда его лаборант был в хорошем расположении духа и в трезвом состоянии" [55, с. 380]. Можно представить себе радость Николая Ивановича, когда его в 1828 г. в числе небольшой (всего 7 человек) группы студентов, отобранных из 705 обучавшихся в Московском университете, отправили доучиваться в Профессорский институт при Дерптском университете. Прибыв туда, Пирогов "бросился очертя голову экспериментировать" [55, с. 418].



17 Единственное исключение - О. В. Струве. Впрочем, его белый шар стал и для Бутлерова несколько неожиданным. По мнению М. Н. Киселевой, такое голосование Отто Васильевича, "возможно, было вызвано дипломатическими соображениями" - Струве надеялся "на поддержку Физико- математическим отделением представленного им в этом же заседании Баклунда" [9, с. 193].

18 Род Бутлеровых по линии отца Александра Михайловича вел свое начало от Юрия Бутлера, который, как свидетельствует старинный документ, "выехал в Россию из Курляндии в дальних летах и был в службе, а какой службе ... неизвестно" (цит. по [53, с. 7]).

стр. 251


Да и жизнь в Дерпте была вольнее, чем в других местах Империи. Как писал поэт Н. М. Языков:

Мы здесь творим свою судьбу,

Здесь гений жаться не обязан,

И Христа ради не привязан

К самодержавному столбу.

Приведу в качестве примера начало биографии типичного "академического немца" - Леопольда Ивановича (Leopold- Peter) Шренка (1826-1894). Он родился в имении Хотень Сумского уезда Харьковской губернии. Его отец, Иоганн- Дитрих Шренк, служил сперва в канцелярии Комитета для рассмотрения лифляндских дел, а затем - в тульской почтовой конторе. Образование Леопольд Иванович получал сначала в Москве, в частном пансионе Чермака, а затем в Дерптском университете. В дальнейшем, с 1853 по 1857 г., участвовал в экспедиции в Охотское море, к берегам Восточной Сибири и Русской Америки. Он был автором капитальных трудов, посвященных культуре и быту жителей, а также природе Приамурья. Его "Очерк физической географии Северо- Японского моря" был удостоен Константиновской золотой медали Русского географического общества (1870) [56]. Вполне достойная биография, а к тому, что академик Шренк был в сложных отношениях с академиком Бутлеровым, остзейские корни первого отношения не имеют.

Многие участники этой истории (не говоря уже о газетных репортерах) часто кивали на пример Запада: вот там, мол, своих гениев ценят, французы не то что немца какого - Ч. Дарвина в свою Академию не избрали. Разъясняя ФМО в январе 1882 г. свой протест против кандидатуры Ф. Ф. Бейльштейна на все ту же злосчастную вакансию по технологии и прикладной химии, Бутлеров между прочим заметил: "Значение научных заслуг Ф. Ф. Бейльштейна я признаю вполне и даже имел случай заявить ему лично... мое мнение, что если бы Академия наша располагала, подобно Парижской, многими местами по химии, то ему, г-ну Бейльштейну, могло бы найтись в ней место вместе с профессорами Менделеевым, Бекетовым и другими заслуженными русскими химиками" [12, т. 3, с. 135]. Но у нас, досточтимый Федор Федорович... простите, Конрад-Фридрих, с местами туговато, самим не хватает.

Конечно, насчет "Парижской" Александр Михайлович малость погорячился. Достаточно сказать, что такая знаменитость французской науки, как Марселей Бертло, попал в академическое кресло лишь с четвертого раза, после того как из Парижской академии наук вынесли ногами вперед барона Тенара, Пелуза и Дюамеля, а Дюма стал непременным секретарем, причем выбрали Бертло (у коего, замечу, уже ко второй попытке было свыше 400 работ) по отделению (section) физики, а не химии. Со второго раза в Академию попал Ш. Вюрц, и т. д. А уж интриги, борьба партий - роман написать можно. Но еще занятней во Франции, особенно в славные времена Второй Империи (1852-1870), дала себя знать связь науки с имперской властью, что выразительно описал В. Гюго: "Бонапарт (Наполеон III. - И. Д .) потребовал присяги от Араго (который был директором Парижской обсерватории в периоды Июльской монархии, в 1830-1848, и Второй Республики, в 1848-1851. - И. Д .). <...> В хорошо организованном государстве... все числится на должности, даже наука. <...> Астроном - это нечто вроде небесного жандарма. Обсерватория - караульная будка. <...> Свободная астрономия почти так же опасна, как и свободная печать" [57, с. 168; см. также 58]. Араго присягать отказался, и на его место был назначен У. Леверрье, который занимал его в аккурат до кру-

стр. 252


шения режима Наполеона III. Иное дело - в России, у нас после очередной коронации директора Пулковской обсерватории не меняли, потому как у каждого государя императора в голове была своя звезда (или туманность), не до обсерватории.

А вот в чем Бутлеров был абсолютно прав, так это в том, что в нашей Академии наук со времен Ломоносова "ученый элемент оказался отданным в руки элемента административного и канцелярского" [12, т. 3, с. 137]. И совершенно аналогичная ситуация имела место в университетах, о чем, в частности, писал Н. И. Пирогов:

"Там, где ученые - чиновники, а их ученики - искатели чина, там ... родятся такие понятия и отношения, которые рано или поздно превратят учебное место в присутственное" [59, с. 338].

Действительно, как показывают биографии Ломоносова, Сеченова, Мечникова и многих других выдающихся ученых и мыслителей, Россия, страна трудного счастья, способна довести человека до такого отчаяния, за которым начинается гениальность.

И еще одно немаловажное обстоятельство, на которое обратил внимание наблюдательный Менделеев - высокие оклады академиков. "Мне кажется, - предлагал он в феврале 1882 г., - никакой нет нужды в том, чтобы это сравнительно большое число лиц, образующих высшее ученое учреждение в России, получало жалованье" [44, с. 241]. По мысли Дмитрия Ивановича, Российская академия наук должна включать в свой состав "комплекты академиков, особыми прерогативами, то есть жалованием, квартирами и тому подобное не пользующихся, а представляющих своим собранием высшие научные силы России" [44, с. 242].

О другой грани этой и по сей день скользкой темы писала газета "Голос" 10 декабря 1880 г.:

Наша Академия наук, подобно Берлинской, была учреждена в такое время, когда нам приходилось заимствовать членов Академии из Западной Европы. Как Берлинская Академия должна была заимствовать из других стран Лагранжа, Ламбера, Мопертюи и др., так и мы должны были заимствовать из Западной Европы Эйлера, Бернулли и др. <...> Для того, чтобы привлекать знаменитых иностранцев, необходимо было давать им постоянные оклады... значительно превышающие средний доход ученого в Германии... Но времена... переменились. Средний доход не только первоклассных ученых, но и сколь-нибудь выдающихся второклассных ... в Германии стал значительно больше тех окладов, которые может им предоставить наша Академия. <...> Средний доход (Гельмгольца, Кирхгофа или Бунзена. - И. Д .) составляет от 7000 до 15000 талеров, т. е. от 9000 до 20000 рублей.

Немецкие и французские ученые свои основные доходы (а также такие льготы, как казенные квартиры, казенные дрова и бесплатное место на кладбище) получали не от Академии. Бертло боролся не за квартиру, а за место в Пантеоне (надеюсь, меня не поймут слишком буквально). В России же ситуация была совсем иной (см. приведенные выше фрагменты из переписки Бутлерова с Н. Н. Бекетовым).

Участники этой скучной, как осеннее петербургское небо, истории были хорошими людьми, но их немножко испортил квартирный вопрос.



"Смертельный яд твоих лобзаний", или пресса защищает Менделеева

Теперь обратимся к самой гнусной части этой истории - реакции на забаллотирование Менделеева общественности и прессы, некоторые примеры которой я уже приводил. Следует четко различать самое "академическую историю" и вы-

стр. 253

званный ею общественный резонанс. Кроме того, сам этот резонанс имел две грани - отклик на академические выборы 11 ноября 1880 г. научного сообщества и возбуждение прессы, т. е. сообщества журналистов и публицистов разного толка.

В Отделение химии Русского физико-химического общества (ОХ РФХО) со всей России полетели письма и телеграммы с выражением Дмитрию Ивановичу глубокого уважения и с осуждением "нового подвига милых академических шутников", как выразился А. Р. Шуляченко [7, с. 208]. РФХО решило поместить в газетах письмо-протест следующего содержания:

Физико-математическое отделение Императорской Академии наук в заседании 11 ноября 1880 года забаллотировало Д. И. Менделеева... Бесспорность заслуг кандидата, которому русская наука равного представить не может, известность его за границей делают совершенно необъяснимым его забаллотирование. Ввиду повторяющихся неизбраний в Физико-математическое отделение Академии наук лучших русских ученых мы считаем нужным обратить на это общественное внимание [7, с. 208].

Подавляющее большинство российских химиков текст одобрили, но было два возражения. Первое - от Марковникова:

В этом деле ссылка на признание заслуг Д. И. за границей неудобна. До тех пор, пока мы сами не будем признавать за собой авторитетности в решении подобных вопросов, немцы имеют полное право презирать наших ученых. Мы решаем вопрос не о кандидатуре в Берлинскую или Парижскую академию; а кто достоин быть русским академиком - это наше дело [7, с. 208].

Марковников подметил характерную особенность в позиции российской научной и околонаучной общественности: шумное возмущение "академическими немцами", "дерзко бросающими вызов русскому обществу и русской науке" (Шуляченко) [7, с. 208] при одновременной ссылке на зарубежное признание "Д. И." и его оценку иностранцами. За этим, разумеется, стоит двойственное отношение русского человека к Западу вообще.

Возражение Бейльштейна носило иной характер. По его мнению, предлагаемое обращение в газеты "не эффектно".

Мы - люди науки, - писал Бейльштейн, - и наше поле действия не какая-нибудь газета, а ученая среда, и поэтому я позволю себе сделать следующее предложение: наш товарищ - знаменитый ученый - обижен, кем - это на втором плане. Вопрос чисто личный. Все мы чувствуем потребность высказать нашему товарищу уважение и сочувствие. Для этого самая удобная форма - адрес, в котором глухо говорится, что хотя нашлись лица, которые считают Д. И. недостойным высшего научного положения, но мы - химики, и потому более компетентные судьи, нежели кто-либо, находим, что Д. И. между нами есть передовой ученый. Мы его просим не сокрушаться происшедшим, он много сделал и, вероятно, еще много замечательного сделает. <...> Таким образом, мне кажется, мы поступим самостоятельно, оригинально и с сохранением всего нашего достоинства. Нашему званию и положению не подобает заниматься мелкой газетной бранью. Я не хочу ставить свою фамилию наравне с анонимными корреспондентами в газете, вроде Г н - В.Ж.<...>

Что ... публика может сделать? Как она в силах подействовать на наших академиков? В ученых вопросах мы руководим общественным мнением, и публика должна к нам, а не мы к публике обращаться (цит. по [60, с. 52-53]).

стр. 254



5 декабря 1880 г. на заседании Химического отделения РФХО было предложено избрать Менделеева почетным членом Общества и, кроме того, ему был вручен адрес, в котором глухо говорилось об "общем волнении, вызванном известным событием 11 ноября" [12, т. 3, с. 166], а несколько ранее (23-24 ноября) в газетах было опубликовано цитированное выше письмо русских химиков; слова, вызвавшие возражение Марковникова, в нем, однако, остались.

В ту же пятницу, 5 декабря, в ресторане "Эрмитаж", что на Васильевском острове, "профессора здешнего университета" дали Менделееву утешительный обед [61, с. З].



18 декабря 1880 г . он был единогласно избран почетным членом РФХО, за что тепло поблагодарил своих коллег, сказав, что в их сочувствии он видит залог самостоятельности русской науки, а избрание в почетные члены РФХО ему дороже избрания в "казенную Академию" [62, с. XIX; 63, с. 2, стлб. 6]. Ситуация басни И. А. Крылова "Лиса и виноград" получила, таким образом, свое полное развитие.

Эти протесты и сочувствующие обращения носили, естественно, скорее эмоциональный, нежели аналитический характер. О конкретных заслугах Дмитрия Ивановича, проигнорированных ФМО, в них почти не упоминалось. Исключением может служить коллективное письмо 14 преподавателей Московского университета, из которого можно понять, какие именно заслуги Менделеева наиболее ценились взволнованным российским научным сообществом.

"Ваши "Основы химии", - писали московские коллеги, - стали настольною книгою всякого русского химика, и русская нация гордится трактатом, не имеющим себе равного даже в богатой западной литературе" [50, с. 3]. Далее отмечались долголетняя профессорская деятельность Менделеева и его "участие в исследовании минеральных богатств России" [50, с. 3].

Замечу, что в тексте представления Менделеева в экстраординарные академики "Основы химии" вообще не упоминались (хотя были включены в список трудов), упор был сделан на открытии Периодического закона. Москвичи же, напротив, сделали акцент на "Основах", ничего не сказав о законе. Думаю, это не случайно. Русская учебная и научная литература того времени была бедна чрезвычайно. Как писал историк В. И. Модестов, "пойдите в любой книжный магазин и посмотрите продающиеся там сочинения. Книг с именами наших университетских профессоров и академиков так мало, что можно усомниться в существовании у нас семи русских университетов.., двух лицеев, двух филологических институтов и многих других высших учебных и ученых заведений" [63, с. 2]. Менделеевские "Основы химии" не только восполняли зияющий пробел в отечественной учебной литературе по химии, но действительно стали выдающимся достижением научно-педагогической мысли. Именно "Основы химии" сделали Менделееву имя в России, понимание же фундаментальной научной значимости Периодической системы пришло позднее, хотя уже в третье (1877 г.) издание своего учебника Дмитрий Иванович включил новую, 27-ю главу "Сходство элементов и их система", позднее, в пятом издании (1889), переименованную в "Сходство элементов и периодический закон". Но в 1870-е гг. для российского читателя был важен даже не сам Периодический закон - тем более, что структура третьего издания "Основ" еще не была строго подчинена логике учения о периодичности, - но широта и глубина охвата материала наряду с ясностью и доступностью изложения.

Но как бы то ни было, "дружный призыв ученых корпораций" [63, с. 2] в защиту Менделеева имел ограниченную длительность и ограниченные рамки. Уже в начале февраля 1881 г. Марковников с облегчением констатировал: "Наконец, affaire de Mendeleeff, как говорит [М. Д.] Львов, окончилось" [19, с. 283]. Гораздо большие по размаху и длительности волнения произошли в прессе, причем заводилами ста-

стр. 255


ли две петербургские газеты: "Новое Время" и "Голос" А. А. Краевского, которые при всех их различиях вдохновлялись одной и той же музой, это была "муза позднейших времен, муза фельетонная, одним и тем же пером потешающая читателей описанием масленичного гуляния и пугающая их с поддельным негодованием... криком "Катилина у ворот...!"" [64, с. 818]. Приведу несколько типичных высказываний прессы по "делу Менделеева".

Из газеты "Страна" (13 ноября 1880 г., N 89):

...Поневоле является догадка, что неизбрание г. Менделеева, как и г. Сеченова, было обусловлено просто их национальностью.

Из газеты "Голос" (15 ноября 1880 г., N 31 б):

...Русское общество вправе спросить: для чего существует русская Академия наук? Для того ли, чтобы быть местопомещением выписных бездарностей, о существовании которых не подозревает ни один образованный русский человек? <...> Мы видим (в Петербургской АН. - И. Д. ) не средоточие талантов, а средоточие окладов и квартир, к которым "подбираются" алчущие и жаждущие не только правды. В научном отношении - это Пиквикский клуб, в житейском - квартирная стачка.



<...> Горевать нечего - надо действовать!

В. Ж. [А. Д. Градовский]

Что же предлагает автор в качестве ответного действия? Собрать деньги на премию имени Менделеева. Ход смелый. Но когда в России начинают собирать деньги, так с этими деньгами непременно приключится что-нибудь эдакое. Чуя неладное, Дмитрий Иванович на следующий же день послал в газету письмо с заманчивым предложением: "Прошу отложить ее [подписку] - по крайней мере до моей смерти" (цит. по [7, с. 400]). Правильно: чтобы хоть при жизни не позориться.

"Подписка прошла очень удачно, - писали Тищенко и Младенцев, - ив февральском заседании Химического общества редакция "Голоса" передала О-ву 3565 руб. Дм. Ив. пожелал, чтобы этот капитал прирастал процентами до его смерти. К 20 января 1907 г. капитал премии вырос до 14666 руб. 83 1/4 коп." [7,с.209],из которых 14300 руб. хранились в Государственном банке в виде 4,5% облигаций Петербургского городского кредитного общества. 8 октября 1909 г. на заседании ХО РФХО были утверждены условия присуждения премий им. Д. И. Менделеева - Большой (1500 руб.) и Малой (300 руб.). Первыми лауреатами Малых премий стали Н. И. Степанов (1910), В. В. Свентославский (1911), И. И. Жуков (1912), А. Н. Саханов (1913), Г. Г. Уразов (1914), О. Г. Филиппов (1915), И. Г. Шеттле (1916), Н. А. Шлезингер (1917), С. Н. Данилов (1918) (подробнее об этих премиях см. [65]). Первым и до Октябрьского переворота единственным лауреатом Большой Менделеевской премии стал в 1915 г. Д. П. Коновалов. В годы революции старые деньги и облигации полностью обесценились, и в 1920-х гг. некоторое время выдавались так называемые "безденежные премии", а в 1930 г. были утверждены правительственные премии, среди которых значилась и премия им. Д. И. Менделеева.

Из газеты "Голос" (16 ноября 1880 г., N 317):

Академия Наук - лучшее доказательство, до чего может дойти учреждение, огражденное от всякого контроля. Что делает Академия? Над чем трудятся академики? Спят, спят и спят.

Как же винить Академию за то, что она отвергла Менделеева, человека крайне беспокойного - ему до всего дело, он обо всем заботится. Задумали бакинцы

стр. 256


нефтью воспользоваться - он едет в Баку, читает там лекции, учит, как и что делать, съездив предварительно в Пенсильванию, чтобы узнать, как и что там делается; выставил Куинджи картину - он уже на выставке, любуется художественным произведением, изучает его, задумывается ... и пишет новую мысль, пришедшую ему на ум.... Как же впустить такого беспокойного человека в сонное царство? Да ведь он, пожалуй, всех разбудит и - чего Боже упаси - заставит работать на пользу Родины! <...>

Некоторые видят подкладку "происшествия" с г. Менделеевым в предвзятой национальной вражде. Едва ли. Если б это было так, то в Академию приглашались бы знаменитые немецкие ученые; между тем она состоит большей частью из бездарностей. Что в ней в настоящее время немцы составляют большинство - обстоятельство случайное. Бездарности могут подобраться из всякой национальности. <...> История с проф. Менделеевым, отсутствие всякого признака научной жизни..., полная невозможность освежить это учреждение новыми силами, нахальное презрение к выдающимся деятелям русской науки - все это показывает какой-то органический порок в этом учреждении. Можно ли его устранить?

Казалось бы, автор, сумевший понять, что дело не в происках "немецкой партии", вот-вот обзаведется более или менее дельным предложением, ан нет - ответ ошарашивает своей незатейливостью: "Нужно постановить, что академиками могут быть только русские ученые. Зачем нам, русским, нерусские академики? <...> Они найдут себе места в германских ученых учреждениях. Пусть идут с Богом!".

"Какой контраст с точкой зрения "Нового времени"!" - восклицает современный исследователь [5, с. 92]. Ну что ж, обратимся к суворинской газете. Для контрасту.

Из газеты "Новое время" (15 декабря 1880 г., N 1725):

...Полноте, господа академические немцы, ведь вы очень хорошо знаете, что ни Шредера, ни Баклунда Берлинская академия не пустит к себе даже на порог... А вот вы иное дело: вы взяли к себе г. Гадолина, в числе трудов которого фигурировали даже литографированные лекции. Много ли сделал г. Гадолин в течении пяти лет, как он числится академиком? Ничего...

Контраст, конечно, налицо: если верить автору "Голоса", так "академические немцы", вытолкай их взашей на историческую родину, устроятся там очень даже неплохо, но если послушать "Новое время", так лучше бы им бездельничать в России.

Гадая, кто бы это мог написать антименделеевский "академический донос" в "St.-Peterburger Zeitung" (см. Приложение), "Новое время" (28 декабря 1880 г., N 1736) пришло к выводу, что злодеями были:

Вильд, физик, не знающий русского языка и глубоко презирающий все, кроме денег; Гадолин, физик, не представивший со времени своего избрания в Академию (6 лет назад) ни одного ученого труда, и г. Бейльштейн, проф. химии в Технологическом институте, не подписавший протеста русских химиков против неизбрания проф. Менделеева, тот самый Бейльштейн, которого г. Вильд проводил на академическую вакансию вместо Зинина, чего не одобрил Бутлеров, настоявший на кандидатуре Менделеева.

Естественно, досталось и Веселовскому.

Вот ведь г. Веселовский, непременный секретарь, и не иностранец, а был же выбран в Академию 33-х лет, когда он еще не написал своей посредственной книги "О климате России". <...> Веселовский так и не взошел как научное светило, нося в течение 27 лет звание академика. Зато как составитель и чтец фельдфебельских

стр. 257

рапортов, по части разного рода отчетов, в которых речь идет о предметах, ему неизвестных, К. С. Веселовский не имеет себе равного [66, с. 2].

В начале 1881 г. появились кой-какие публикации на тему "академического скандала" и в толстых журналах. К примеру, Ф. И. Булгаков выступил с очерком истории формирования "немецкой партии" в Академии, рассуждая примерно в таком же духе, что и авторы газетных анонимок: снова читаем о том, что "немец шить научит, а кроить - никогда", что "в делах самой Академии, для немцев, квартирный вопрос затмил все вопросы науки, а личные интересы стали выше научных" и необходимо срочно освободить развитие русской науки от "синекур непрошеных культуртрегеров" [67, с. 430-431] - и т. д., и т. п. Аргументации - никакой, даже с элементарной логикой у автора не все в порядке. Вот, например, как он иллюстрирует свой тезис о нежелании немцев учить русское юношество: "Известный Миллер 19 , в бытность свою в Сибири, постоянно отговаривал Гмелина обучать русских студентов, и Гмелин давал уроки Крашенинникову и другим тайком от Миллера" [67, с. 426]. Надеюсь, читатель догадался, что Иоганн Георг Гмелин (1709-1755) не был сыном крестьянина- помора из Архангельской губернии, а так же, как и Миллер, был приглашен ("выписан") из Германии.

Замечу, что многие газетные пассажи в адрес "академических немцев" если не дословно, то по характеру претензий и акцентам совпадают с тем, что позднее, в начале 1882 г., писал о своих оппонентах с немецкими фамилиями Бутлеров, например о Вильде:

Вильд, выписанный из-за границы в 1868 году, до сих пор не овладел русским языком настолько, чтобы в заседаниях можно было обращаться к нему с русской речью, рассчитывая быть понятым.

Времени выучиться по-русски было достаточно, и если г. Вильд еще остается при своем незнании, то трудно не видеть в этом порядочной доли презрения с его стороны к званию, которое носит, и к нации, которой он служит [12, т. 3, с. 129].

Или о Гадолине и истории его избрания в экстраординарные академики:

...г. Вильд, вместе с некоторыми другими академиками, в октябре 1857 г. представил к избранию Акселя Вильгельмовича Гадолина.., не предупредив об этом ни одним словом ни академика Зинина, ни меня, хотя этого требовали бы, кажется, деликатность и внимание к сотоварищам. <...> Заслуги Акселя Вильгельмовича по кристаллографии и молекулярной механике в приложении к некоторым связанным с артиллерией вопросам - известны, а работ по физике зачем и требовать, если кандидат предлагается столь влиятельным специалистом и членом большинства, как г. Вильд? В число научных заслуг кандидата, для увеличения их коротковатого списка, внесены и читанные г. Гадолиным курсы, изданные в виде литографированных записок, но почему-то не увидевшие типографского станка.

...Со времени избрания г. Гадолина в экстраординарные академики до настоящего времени, т. е. в течение шести с лишним лет, не представлено им в Академию ни одной своей научной работы [12, т. 3, с. 132-133].

Сомнительно, чтобы все эти милые подробности академической жизни стали известны репортерам "Голоса", "Молвы" и "Нового времени" в результате кропотливой изыскательской работы с архивами и документами отечественной "де сиянс Академии".





19 Речь, надо понимать, идет об академике Герарде- Фридрихе Миллере (1705-1783), известном историке.

стр. 258


Создается также впечатление, что в борьбе за правое дело Александр Михайлович так увлекся, что потерял некоторые ориентиры, переведя свою борьбу в ту плоскость, где логике, фактам и спокойному объективному анализу отводится исключительно вспомогательная роль.

Можно, конечно, порадоваться тому, что российское научное сообщество морально поддержало Менделеева и что в Академии его защищали столь крупные ученые, как Бутлеров и Фаминцын. Но что касается реакции прессы, остается лишь сожалеть, что у Дмитрия Ивановича оказались такие защитники и что в России вообще в защиту правого дела выступают, наряду с достойными людьми, немало пошляков и негодяев.

Но еще печальней, что все эти пошлости, глупости и гадости газетных репортеров повторяли затем многие наши историки, уверовавшие, будто Менделеева "забаллотировали в Академию по социально-политическим мотивам, из-за его отношения к науке как к огромной общественной силе" [6, с. 237] и что "благодаря поддержке реакционных кругов в числе членов Академии оказались и бездарности, выписанные из-за рубежа люди, которые в собственной стране никогда не добились бы столь высокого положения", люди, "презиравшие русский язык, печатавшие свои работы исключительно на иностранных языках и объяснявшиеся со своими русскими коллегами только при помощи переводчиков" [68, с. 192] 20 .

За всем этим праведным гневом и обличительными тирадами тогдашних репортеров и советских историков скрывалась ложь. Они лгали и в большинстве своем знали, что лгут.

ФМО, разумеется, совершило серьезную ошибку, забаллотировав Менделеева. В вину академикам, кинувшим ему черные шары, можно и должно поставить их неспособность или нежелание, отрешившись от своих личных, пусть даже вполне обоснованных антипатий, спокойно, беспристрастно и неформально оценить масштаб сделанного Менделеевым в науке, масштаб его сложной и противоречивой личности и его дарования; неспособность и нежелание "взять тоном выше", преодолеть извечную академическую спесь и самоуверенность, не знающую, увы, ни географических, ни временных, ни этнических границ. В этом плане голосование 11 ноября 1880 г. было действительно позорным. Но подобно тому, как открытие Периодического закона само по себе не может служить ученому индульгенцией его, мягко выражаясь, не всегда правильных поступков, так и позор академического кегельбана 1880 г. не может служить поводом к оскорбительным и лживым обвинениям в адрес академиков, отдавших науке и России свои таланты, силы и знания. Я уж не говорю о странной уверенности прессы в том, будто для иностранца многолетняя работа в российской "Академии ученого труда" за 2-3 тыс. рублей в год в условиях жесточайшей инфляции, развившейся после русско-турецкой войны, - это такое счастье, которое ни на что на свете не променять, тем более живя в академических хоромах.

Разумеется, в данной статье я не имею возможности сколь- нибудь детально описать заслуги всех представителей "немецкой партии", многие из которых были немцами не более, чем государь император. Но на некоторых фактах остановиться стоит.



20 Замечу попутно, что российские ученые в подавляющем большинстве могли объясняться с немцами и французами без переводчика, а свои главные труды в изданиях Академии - в том числе и в "Записках АН", где автор мог сам выбирать, на каком языке публиковать свою статью - русском, французском или немецком, - на иностранных языках печатали не только "немцы", но и русские ученые, в том числе, кстати, и Менделеев: таков был порядок в Академии, вполне, кстати сказать, разумный.

стр. 259


Прежде всего несколько слов следует сказать об А. В. Гадолине( 1828-1892). Родом он был из дворян Великого Княжества Финляндского, образование получил в Финляндском кадетском корпусе, в Михайловском артиллерийском училище и Артиллерийской академии. В 1855 г. участвовал в обороне Свеаборга и получил за храбрость орден Св. Георгия 4-й степени - Гадолин бросился в загоревшийся пороховой погреб, сбил огонь и тем самым предотвратил взрыв. В 1856 г. он стал профессором Артиллерийской академии, где читал лекции по технологии и физике, причем в курс физики он включил и раздел о кристаллографии. В ходе подготовки к занятиям по этому разделу он пришел к мысли о выводе 32 видов симметрии для кристаллических полиэдров. Результатом его работы в этом направлении стало обширное сочинение "Вывод всех кристаллографических систем и их подразделений из одного начала", опубликованное в "Записках Императорского Русского минералогического общества" (1867). Об этом труде Гадолина, ставшем классикой естествознания, академик В. И. Вернадский писал:

Гадолину удалось принять такие общие признаки, которые являются самыми отвлеченными и сохраняют все свое значение, когда мы от геометрических форм перейдем к изучению любых физических свойств кристаллов, будут ли то свойства световые, тепловые или какие-либо иные. Из изучения общих принципов геометрии природных форм Гадолин поднялся до теории внутреннего строения кристаллических средин. ... Дальше идти уже нельзя [69, с. 506].

А крупнейший русский кристаллограф Е. С. Федоров отмечал, что своим трудом Гадолин "приобрел бессмертное имя. <...> Их (32 вида симметрии. - И. Д .) будут учить наши правнуки и праправнуки" [70, с. 6].

Одним этим открытием Гадолин поставил себя в ряд крупнейших ученых своего времени, вполне заслуживших почетное место в любой академии мира, даже если бы он больше не написал ни строчки.

Значительная часть трудов Гадолина посвящена технологии артиллерийского дела, точнее, теории действия артиллерийского орудия (определение сопротивления сдвигу некоторых металлических сплавов с целью изыскания состава наилучшего сплава для выстругов орудий; сопротивление стен орудия давлению пороховых газов; теория орудий, скрепленных обручами, и т. д.).

В 1867 г. он был назначен инспектором русских арсеналов, в 1869-1871 гг. работал в Комиссии по перевооружению армии. Его заслуги были высоко оценены и в России, и за рубежом: в марте 1866 г. Гадолин получил звание генерал-майора; в ноябре 1870 г. - назначен в свиту Его Величества; в 1873 г. был избран членом-корреспондентом, в 1875 г. - экстраординарным, а в 1890 г. - ординарным академиком Академии наук, он был иностранным членом Академии военных наук в Стокгольме, членом-корреспондентом Нью- йоркской академии наук, Академии наук в Филадельфии и проч., и проч.

Теперь - о количестве научных работ Гадолина. Во- первых, само по себе их число ни о чем не говорит. Во-вторых, если Гадолин не публиковал своих трудов в изданиях Академии наук, то это не означает, что у него их вообще не было. В конце 1870-х гг. Гадолин - между прочим, обремененный очень многими обязанностями - преподавательскими, академическими и административными, - работал в области теории машин и механизмов, опубликовав в 1877 г. мемуар "Теория устройства перемен рабочего движения на токарных и сверлильных станках"; в 1880 г. выходит второе, переработанное издание его книги "Кристаллография", которая, как и менделеевские "Основы химии", была одновременно и учебником, и научным трактатом; в тот же год издаются его лекции по теории

стр. 260

формовки 21 и т.д. И, в-третьих, так ли уж важно, в изданиях какого учреждения или ведомства и каким способом (типографским или литографированным) были опубликованы научные труды данного автора? Можно и дальше приводить примеры обширной и многогранной деятельности Гадолина, но за ограниченностью места я приведу только одну цитату из лекции его ученика и помощника Л. Кирпичева:

...Эта (9-дюймовая. - И. Д .) наша пушка... выдержала 700 выстрелов при заряде, развивающем давление, превосходящее 4000 атмосфер. Мы имеем право называть ее нашей пушкой потому, что теория устройства подобных пушек дана русским профессором артиллерии Гадолиным А. В. (цит. по [71, с. 70]).

Вот так! Как о пушке для Империи речь - так "наш русский профессор", а как интрига в Академии не в ту сторону пошла - так "бездарный тевтон".

Нельзя не сказать и о другом герое газетной истерики того времени - академике Вильде. Генрих Иванович Вильд (1833- 1902) получил образование в Цюрихском университете, затем продолжал учебу в университетах Кенигсберга и Гейдельберга. В Швейцарии он был приглашен в Бернский университет профессором физики и директором обсерватории. По поручению правительства он организовал сеть метеостанций в двух кантонах. Бернская обсерватория, ставшая в этой сети центральной, была снабжена самопишущими метеорологическими инструментами, изобретенными Вильдом. Ему также было поручено провести реформу швейцарских мер и весов и создать Швейцарскую палату мер и весов, директором которой он был назначен. В 1852 г. Вильдом была опубликована пространная статья об открытых им термоэлектрических токах. Вообще к моменту избрания в Петербургскую академию наук Вильд только по оптике и электромагнитным явлениям опубликовал более 10 крупных работ.

10 мая 1868 г. он был избран экстраординарным академиком нашей АН и 1 сентября того же года приехал в Россию, где прожил 27 лет. Он был приглашен с вполне конкретной целью - создать в Империи развитую метеорологическую службу. При этом было учтено, что в России в то время не было профессиональных метеорологов высшей квалификации 22 . От Вильда поэтому ждали не обилия научных трудов, а конкретных практических результатов на посту директора ГФО, который он занял в 1868 г. И он полностью оправдал все ожидания. Фактически Вильд создал в России регулярную сеть метеостанций с несколькими магнитными и метеорологическими обсерваториями. ГФО получила при нем "нормальные" (т. е. стандартные) меры, на основе которых были сконструированы нормальные приборы, причем российский нормальный барометр конструкции Вильда был признан наилучшим в мире. Он мог определять атмосферное давление с точностью до 0,01 мм, в силу чего послужил образцом для постройки нормального барометра Международного бюро мер и весов. Вильдом были созданы многие научные приборы: поляризационный фотометр, новый компаратор, приборы для измерения земных токов и атмосферного электричества и т.д. Построенный Вильдом в Константиновской магнитной и метеорологической обсерватории в Павловске (сооруженной, кстати, в 1876 г. по его инициативе) большой инклинатор произвел переворот благодаря той точности, с какою им можно было измерять магнитное наклонение.





21 Список научных трудов Гадолина см. в [70; 71].

22 Основатель и первый директор Главной физической обсерватории (ГФО) академик А. Я. Купфер умер в 1865 г., его преемник также вскоре скончался, и дела в обсерватории шли все хуже и хуже. К. С. Веселовский, много занимавшийся метеорологией, был загружен административной работой в Академии.

стр. 261


Если до 1868 г. в России существовала всего 31 метеостанция, то к 1895 г., т.е. ко времени отъезда Вильда на родину, их было уже 650 второго разряда и 1400 третьего. В 1867 г. по инициативе Вильда ГФО приступила к изданию "Ежедневного бюллетеня", а в 1891 г. - ежедневного и ежемесячного "Метеорологических бюллетеней". В 1879 г. Вильд стал председателем постоянного Международного метеорологического комитета, а в 1880 г. его избрали сопредседателем Международной полярной комиссии.

Что касается количества научных трудов, то из 80 наиболее важных работ Вильда, опубликованных с 1868 по 1890 г., на период 1877-1880 гг. приходится пять, что не так уж мало, особенно если учесть, что заниматься в России созданием или воссозданием чего-либо, в частности научных учреждений, есть удовольствие крайне изысканного свойства, не для каждого, потому как требует больших затрат времени и сил на пробивание идеи в верхах, выпрашивание средств, надзор за строительством и т.д. и т.п. 23 . Может, Вильд и виноват в том, что не выучил русский язык, но это в итоге осталось фактом его биографии, тогда как созданные им метеостанции, обсерватории и уникальные приборы стали достоянием России. Кроме того, не знавший толком по-русски Вильд оставил после себя своего замечательного ученика и преемника на посту директора ГФО русского академика М. А. Рыкачева, которого благодарное отечество уморило голодом в 1919 г.

И еще об одной истории, связанной с Вильдом, хотелось бы упомянуть. В ноябре-декабре 1874 г. в Академии наук решался вопрос о присуждении Ломоносовской премии. В ходе прений Вильд отстаивал кандидатуру русского изобретателя А. Н. Лодыгина, создателя известной лампы накаливания, тогда как Бутлеров, полагая, что "изобретение г. Лодыгина еще не определилось настолько, чтобы можно считать его ныне же за "приводящее к особенно полезным, важным и новым практическим применениям" (пар. 5-й "Правил [присуждения Ломоносовских премий]")" [13, с. 201] (хотя лодыгинские лампы уже были успешно испытаны в Петербурге в Песках), полагал, что премию (1000 руб.) надо дать... Ф. Ф. Бейльштейну. Естественно, "немецкая партия" бездарностей и интриганов настояла-таки при голосовании на своем, снова опозорив радетелей русской науки, - 13:7 в пользу Лодыгина.

Я пишу об этой истории не для того, чтобы обсудить своеобразие бутлеровских представлений о "полезности" тех или иных достижений науки и техники (Бог с ними!), но для того, чтобы показать лживость утверждений о том, будто коварные немецкие интриганы, коим якобы были совершенно чужды российские интересы, топтали живые ростки русской науки 24 .

В слаженном хоре защитников Менделеева время от времени слышались голоса, нарушавшие общую гармонию Их было немного, совсем немного. Наиболее яркий пример - статьи известного журналиста и критика М. А. Антоновича.

Чтобы из патриотизма насолить немцу, - писал он в январе 1881 г., - для этого мы ничего не пожалеем: ни крику и гаму, ни азарта и ражу, ни подписок и обедов, ни оваций и манифестаций; но если дело касается помощи несчастному русскому или участия к какому-нибудь русскому делу, то мы оказывается апатичными, глухими и слепыми, это нас не касается, это не наше дело. <...>



23 Для сравнения: Зинин за три года (1856-1858) опубликовал две статьи общим объемом 9 страниц плюс литографированный курс лекций. И Бутлеров к нему претензий не имел.

24 В дополнение к сказанному сошлюсь на очень интересные материалы о деятельности еще одного "академического тевтона" - Г. П. Гельмерсена (1803-1885), приведенные в книге С. И. Романовского [8, с. 105-112].

стр. 262


"В лице Менделеева нанесено глубокое оскорбление всему русскому народу, кровная обида нашему национальному чувству". И пошла писать под этим знаменем и с этим военным кличем неустанная агитация! <...>

Скажите на милость, ужели забаллотирование Менделеева важнее и имеет более существенное значение, чем забаллотирование, например, всей прессы или той или другой системы воспитания и образования, т.е. судьбы наших детей, ужели оно важнее забаллотирования народного благосостояния и обучения, государственных финансов и проч., и проч.<...>

Когда безобразничают свои, русские люди, это ничего, на это можно смотреть сквозь пальцы, а вот безобразия немцев никак нельзя так оставить... Безвредное общество- русско- немецкая Академия кажется нам более гибельным для общественного блага, чем разные алармистские партии и клики... [72, с. 240-242].

Это в целом справедливое замечание Антоновича можно проиллюстрировать следующим примером.

30 апреля 1868 г. академики Ф. Ф. Брандт, Ф. И. Рупрехт, Ф. В. Овсянников, Л. И. Шренк и А. А. Штраух предложили на адъюнктскую вакансию кандидатуру И. М. Сеченова. Однако на выборах, состоявшихся 14 мая 1868 г., Ивану Михайловичу не хватило всего одного голоса (он получил 11 белых и 6 черных шаров).

6 ноября 1873 г. его кандидатура вновь была представлена на адъюнктскую вакансию Брандтом, Шренком, Овсянниковым, Штраухом, К. И. Максимовичем и Н. И. Железновым. На этот раз при голосовании в ФМО Сеченов одержал убедительную победу (14 - "за" и 7 - "против"), но при баллотировке 18 января 1874 г. на Общем собрании Академии наук ему не хватило двух голосов.

Почему же тогда в прессе не случилось такого волнения, как по поводу забаллотирования Менделеева? И почему в газетных выступлениях 1880-1881 гг. факт неизбрания в Академию Сеченова упоминается лишь мимоходом, в общем списке незаслуженно отторгнутых? Между тем имя Сеченова в 1870-х гг. было известно российской публике не менее, если не более имени Менделеева. Как отметил М. Г. Ярошевский, "вряд ли можно назвать другое научное сочинение (речь идет о книге "Рефлексы головного мозга", 1-е изд. - 1863 г., 2-е изд. - 1866 г. - И. Д .), которое вызвало бы... столь значительный социальный резонанс" [73, с. 122].

Полагаю, что причин "сдержанной" реакции прессы на неизбрание Сеченова в Академию наук две. Во-первых, в случае с Иваном Михайловичем трудно было разыграть как националистическую (антинемецкую) карту, так и карту политическую (зловредное влияние на передовую русскую науку "реакционного большинства" Академии). И особенно трудно это было сделать после 11 ноября 1880 г., так как получалось, что, к примеру, такие "реакционеры", как Шренк, Штраух и Максимович поддерживали Сеченова, имевшего стойкую репутацию "нигилиста и аморалиста", да еще и друга ссыльного Н. Г. Чернышевского, и не поддержали политически вполне лояльного Менделеева. Во-вторых, активная публичная защита Сеченова была чревата неприятностями с властями, поскольку его научные труды балансировали на пределе цензурных возможностей того времени. Как писал цензор по поводу "Рефлексов головного мозга", "автор хотя нигде прямо не касается религиозных верований и нравственных или политических начал, но тем не менее подрывает их, проводя самым обширным образом идею материализма во все акты жизни человека" (цит. по [74, с. 407]).

Но вернемся к статьям Антоновича. В одной из них, опубликованной в той же январской книжке "Нового обозрения" за 1881 г., приводятся любопытные сопоставления:

стр. 263

...Будь он [Менделеев] выбран Академией, ему бы не пожать тех лавров, не удостоиться тех шумных восторженных всероссийских оваций, какие теперь достались на его долю. <...> Я покажу только, какова сила этих оваций в переводе на деньги и сопоставлю их с нашими филантропическими овациями тоже в переводе на деньги. Беру отчеты "Голоса". По 11 декабря прошлого года в конторе было: в пользу освобождаемых ссыльных "с преждеполученными" - 481 руб. 15 коп.; на учреждение премии имени Д. И. Менделеева по то же число "с преждеполученными" - 952 руб. 80 коп... По 29 декабря в пользу освобожденных прибавилось 36 руб., так что с преждеполученными стало 517 руб. 15 коп; по то же число на премию Менделеева прибавилось 2580 руб., так что с преждеполученными стало всего 3532 руб. 80 коп. <. .> Самую крупную цифру на премию Менделеева внесло тов-во "Рагозин и К о " (Менделеев в эти годы сотрудничал с нефтепромышленником В. И. Рагозиным. - И. Д. ). Будем надеяться, что когда откроется подписка на премию имени г. Лисенки (К. И. Лисенко выступал в полемике по нефтяным вопросам на стороне Л. Э. Нобеля. - И. Д. ), то товарищество "Нобель и К" тоже не ударит лицом в грязь [75, с. 316].

Антонович указывает на две группы ("фракции") критиков, "недовольных менделеевской историей". Первые предлагают "русской партии" и вообще русским прежде всего критически посмотреть на самих себя, а не рассуждать на манер гоголевского героя - "нет житья русскому человеку: все немцы мешают". Эта фракция утверждает, что среди русских аферистов и казнокрадов более, чем среди немцев, и потому пополнять Академию наук широкими русскими натурами вредно и опасно. Антонович с этим не согласен, ему ближе мнение второй "фракции той же партии", фракции умеренной и спокойной. Она, эта "фракция", "не питает ненависти к ученым немцам", хотя очень сожалеет о забаллотировании Дмитрия Ивановича. Однако, как полагают "умеренные", "если действительно Академия есть такое ничтожество, как это пишут в газетах и кричат в публике, то не следовало бы украшать и возвышать ее введением в ее среду русского ученого светила. Дмитрию Ивановичу следовало бы отказаться от кандидатуры в Академию... Тогда все овации ему, все нападки на Академию были бы неподдельны, неподкупны, бескорыстны; а теперь в них слышится раздраженный голос оскорбленного самолюбия, неприятный тон мести и худо скрываемая досада..."[75, с. 321- 322] 25 .

На мой взгляд, в этих словах есть значительная доля истины. Академия делала немало полезного для страны и для науки, ее члены отнюдь не служили элементами декора академических интерьеров, но Менделеев по своему таланту, а главным образом - по темпераменту и широте натуры не вмещался в рамки василеостровского пантеона русско- немецкого бессмертия, эта контора была не для него, ему Господь выдал билет на другой поезд, и в мягком вагоне с надписью "ФМО АН" ему делать было нечего, там ехали другие люди, очень достойные и талантливые, но другие. Вернемся, однако, к статье Антоновича.

...Какой-нибудь круглейший невежда, - журналист теперь принялся за прессу, - не умеющий понять разницы между специалистом и социалистом, между процессом и прогрессом, вдруг обдает грязью Академию, печатно лягает своим копытом лично и поименно немцев-академиков, которые достойны всякого уважения, которые украшают русскую науку, которые пользуются всемирною научною известностью, которые глубоко, бескорыстно, с любовью преданы науке, неутомимо рабо-



25 Ф. М. Достоевский предлагал более радикальный вариант: "...Почему бы не завести нашим русским ученым своей вольной Академии наук (пожертвования)" [76, с. 54].

стр. 264


тают для нее... И вдруг в этих самых ученых публично плюют, даются им печатные пощечины невежественными и нечистыми руками! <...> Круглое невежество под видом защиты Дмитрия Ивановича наносит незаслуженное оскорбление ученым и науке! Мы удивляемся, почему Дмитрий Иванович не отказывается от таких защитников, почему ученые не протестуют против таких оскорблений [75, с. 321-323].

Вместе с тем Антонович высказывает сожаление, что Менделеев как будто охладел к своей любимой науке, которая столь многим ему обязана, что Дмитрий Иванович ... тратит свое время, свой ум и силы на препирательства с Нобелем, на нефтяной вопрос, превращается в "бухгалтера", составляющего сметы и счета постройки заводов. Слова нет, и нефтяной вопрос важен, но для него достаточно и одного г. Лисенко, и заводы важны, но вопросы о них тоже можно было бы предоставить товариществам Нобеля и Рагозина. <...> Он [Менделеев] сам себя поставил на суд общественного мнения...; очевидно, и другие имеют право разбирать его по косточкам, подвергать самой строгой, самой придирчивой критике каждый его ученый и общественный шаг и, может быть, не все устоит перед этой критикой [75, с. 323-324].

Можно не соглашаться или не во всем соглашаться с позицией Антоновича, но это была достойная позиция.

В литературе указывались разные причины столь широкой и длительной реакции прессы на "дело Менделеева". Упомянутый выше историк В. И. Модестов полагал, что в последние годы (т.е. во второй половине 1870-х гг. - И. Д. ) наше национальное чувство, так глубоко уязвленное постановлениями Берлинского конгресса (13 июня 1878 г.; на нем западные державы, прежде всего Австро-Венгрия, Англия и Германия, заставили Россию пересмотреть в ущерб для нее условия Сан-Стефанского мирного договора 19 февраля 1878 г., подведшего черту русско-турецкой войне 1877-78 гг. - И. Д .), действительно стало щекотливее, а условия для его излияния с весны нынешнего года (видимо, речь идет о начале так называемой "диктатуры сердца" графа М. Т. Лорис- Меликова, вставшего во главе учрежденной 12 февраля 1880 г. "Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка" и сочетавшего репрессии против революционеров с послаблениями по отношению к либералам. - И. Д .) стали благоприятнее. Если к этому присоединить законное, накипевшее от ряда неудач раздражение против Академии со стороны Петербургского университета, то объяснение начавшегося движения против Академии или, что то же, живых манифестаций в честь Менделеева, и готово [63, с. 2].

Современный американский исследователь М. Гордин обращает внимание на то, что в антиакадемической газетной кампании звучали две темы: антибюрократическая и националистическая [10, с. 280]. Первая тема была главной. Критикуя, и во многом справедливо. Академию как оторванное от жизни и общественного контроля учреждение, где правит бюрократический произвол, где дела ведутся келейно и где зажимают русские таланты, газеты критиковали ход и характер самих великих реформ, их незавершенность и непоследовательность. Академия наук являла собой едва ли не единственный пример крупной государственной структуры, не ставшей в 1860-1870-х гг. объектом реформирования, хотя намерения таковые, а также определенные подготовительные действия имели место и даже обсуждались в печати (см. [5, с. 75-100]). При этом, как отмечает Гордин, "если для русских националистов и либералов Академия служила примером того, как недалеко

стр. 265

зашли Великие реформы, то для прибалтийских немцев эта история (с реакцией на забаллотирование Менделеева. - И. Д .) свидетельствовала о том, что реформы зашли слишком далеко" [10, с. 288]. Доводы Гордина представляются мне вполне убедительными. К приведенным им выводам и замечаниям хотелось бы добавить некоторые соображения об образе науки в общественном мнении (речь идет о так называемом "прогрессивном общественном мнении") пореформенной России. Характерным примером могут служить взгляды А. И. Герцена, который, как известно, получил кой-какое естественнонаучное образование в Московском университете и который об Академии наук писал примерно то же, что и газеты: "Она (Академия. - И. Д .) так и осталась какой-то баркой, на которой плывут эмигранты- эксперты из любви к науке и к злату... Что она сделала для народа, кроме издания месяцеслова?" [77, с. 21-22].

Наука, в понимании Герцена, - последнее слово всей культурной истории человечества, "ею решаются и должны решаться все основные вопросы современности, главный из которых - правильное социальное устройство. Поэтому научное доказательство для публициста Герцена должно было приводить людей к немедленному изменению их мышления и созидаемой ими действительности. <...> Наука [для Герцена] - момент, а главное - жизнь, преобразование надоевшей действительности" ([78, с. 187- 190], см. также [79]).

Наука, иными словами, это всегда средство для перестройки общества, распространение образования и науки в России играет огромную "очищающую роль", они очищают мысль "от всего традиционного хлама" [80, с. 348]. Потому-то столь сложен и небыстр был процесс профессионализации науки в России, что "передовая" общественная мысль, заметно влиявшая на студенческие головы, воззрилась на науку как на своего рода очистительную клизму Просвещения. Самое главное, чего не поняли Герцен и многие передовые мыслители в западной науке, так это именно ее профессионализм, "представляющий не столько "выдержанный и глубокий труд", сколько особую культуру ее общения. В результате герценовские призывы к прогрессу оказывались не менее реакционными, чем действия народовольцев. Эти призывы дезориентировали идущую в науку молодежь, заставляя ее превращаться из специалистов в "людей жизни" (Герцен), "критически мыслящих личностей" (Лавров) и т.п., то есть вновь и вновь проходить путь от изучения коперниканской революции до создания революционных газет" [79, с. 34].

Еще более убогими представляются взгляды на науку Д. И. Писарева, который научное исследование описывает исключительно в терминах: "окинуть орлиным взором", "набросать широкими штрихами великую картину, полную живого смысла" и т.д. [81, с. 55]. Не случайно последователи Герцена и Писарева - от гимназистов до Н. А. Морозова- шлиссельбуржца - завороженно глядели на Периодическую систему, мало сознавая суть и проблемы теории периодичности.

"...Оказалось..., что от роли ревнителей Просвещения до роли гонителей профессиональной науки - всего один шаг, который и совершила революционно-демократическая журналистика" [78, с. 195-196], называвшая такую науку "официальной", "сухой и дряблой", полагая ее неспособной постичь ни сокровенные загадки Природы, ни тайну и скуку исторического времени.

Но вернемся к главным героям моего рассказа - Менделееву и Бутлерову.

Высокая болезнь

Видимо, Дмитрий Иванович постепенно стал понимать нелепость и двусмысленность своего положения. Он действительно оказался "поводом", но не к серьез-

стр. 266

ному разговору о судьбе российской науки, а к пустой, мелкой и лживой газетной кампании.

Из письма Менделеева к Анне Ивановне Поповой от 21 января 1881 г.:

Делается со мной, дорогая Анюта, неладное, точно и сам не знаю. <...> Противны эти разные адресы и почеты, так же как и всякие нападки... [82].

Он устал, устал от всего - от неопределенности своего семейного положения, от азарта газетной шумихи, от студенческих волнений в университете, от сочувствующего ракушечного шепота коллег за спиной, от затянувшихся нелепых отношений с РТО по поводу его неудавшихся работ по физике газов.

Бутлеров же, наоборот, был бодр и настойчив, да и повод напомнить Академии о своих принципах вскоре представился.

После забаллотирования Менделеева Александр Михайлович предполагал выдвинуть кандидатуру Н. Н. Бекетова и ждал появления его подробной статьи с описанием опытов, за которые харьковский профессор в ноябре 1880 г. был награжден Ломоносовской премией.

22 декабря 1881 г. академик Гадолин вместе с академиками Вильдом, Гельмерсеном, Шренком и Савичем, не предупредив Бутлерова, внесли предложение об избрании Ф. Ф. Бейльштейна прямо в ординарные академики по разряду технологии и прикладной химии.

19 января 1882 г. Бутлеров выступил с протестом, детальнейшим образом разобрав все научные труды Бейльштейна и убедительно показав, что тот не достоин академического кресла.

Без сомнения, - заключил Александр Михайлович, - и после устранения неточностей и преувеличений, допущенных в представлении гг. академиками, его подписавшими, за г. Бейльштейном остается немало действительных научных заслуг; но заслуги эти принадлежат не прикладной химии; они преимущественно заключаются в терпеливой и удачной детальной разработке фактических подробностей, путь к которой был намечен теоретическими воззрениями Кекуле и некоторых других. В самом создании этих воззрений г. Бейльштейн участия не принимал; г. Бейльштейна нельзя считать научным мыслителем, прибавившим какой-либо свой оригинальный вклад в научное сознание [13, с. 257].

Доклад Бутлерова [83, с. 68-74] поражает как своим объемом (который равен суммарному объему трех его главных научных статей 1862 г.: "О химическом строении веществ", "О сродстве многоатомных паев" [83, с. 75-78] и "Об аминах" [83, с. 79-82]), так и скрупулезностью анализа публикаций Бейльштейна и текста представления его в академики. По существу, этот памятник научно-критической мысли почти никаких возражений не вызывает. Одно лишь озадачивает душу: неужели Александр Михайлович всерьез считал, что труды Н. Н. Бекетова являют собой "оригинальный вклад в научное сознание"? Разве заслуги харьковского "химика-философа", как его часто называли, не заключаются преимущественно "в терпеливой и удачной разработке фактических подробностей" тех термохимических воззрений и подходов, в создании которых он сам участия не принимал? Сравнительно с исследованиями Р. Клаузиуса, У. Томсона (лорда Кельвина), Дж. У. Гиббса, А. Ф. Горстмана, Л. Пфаундлера, Г. Гельмгольца - называю только тех физико-химиков, чьи основные работы были опубликованы до 1882 г., - "физико- химия" Бекетова носит наивно-патриархальный характер. (Покойный профессор Р. Б. Добротин называл его "серым термохимиком".) И современники Николая Николаевича это сознавали, что видно хотя бы из двух приводимых ниже выска-

стр. 267


зываний. Так, Менделеев писал по поводу бекетовской концепции динамического химического сродства (химическая энергия зависит от движения атомов элементов): "Для понимания истинных отношений средств еще далеко не достаточно и тех дополнений к механической теории химических явлений, которые дает Бекетов" [26, с. 744]. Еще более откровенно выразился П. И. Вальден:

Был ли он [Бекетов] достаточно подготовлен для этой работы экспериментатора и теоретика в новой области физико- химии? С современной точки зрения (а к началу 1880-х гг. эта точка зрения на характер и направление физико-химических исследований уже вполне оправдалась. - И. Д .) на это следует ответить отрицательно. По ходу образования он не получил достаточно основательной подготовки по теоретической физике и математике, т.е. по тем наукам, без которых успешная деятельность физико-химика весьма затруднительна [84, с. 126].

Разумеется, в известном смысле Бекетова можно было считать третьим химиком России после Менделеева и Бутлерова, но, во-первых, слишком велика дистанция, а во-вторых, делать это можно было, только закрыв глаза на то, что в области физико-химии происходило за рубежом. Что же касается лучших работ Бейльштейна, который действительно звезд с неба не хватал, то они выглядели весьма респектабельно и отвечали тогдашнему уровню исследований в трудной области химии ароматических соединений. В целом же можно сказать, что в начале 1880-х гг., кроме Менделеева, действительно достойных (достойных, как говорится, по мировым стандартам) кандидатур на академическое место в России не было, они появились и проявились несколько позже, с конца 1880-х гг.

Но как бы то ни было, интрига в Академии вокруг химической вакансии продолжала развиваться. На том же заседании 19 января 1882 г. было зачитано письмо А. Кекуле, тогда профессора Боннского университета, с положительной характеристикой работ Бейльштейна и даже с замечанием, что, "по-видимому, заслуги Бейльштейна недостаточно ценятся в Петербурге" (цит. по [53, с. 141], см. также [13, с. 136]).

Из статьи Бутлерова в газете "Русь":

Итак, Бонну была принесена академическая жалоба на Петербург, и постыдный обычай обращаться за приговорами к немецким ученым (а к кому еще было обращаться, если русский академик, усердно повторявший, что по смерти Зинина он в Академии один-единственный компетентный специалист по химии, сначала на одно вакантное место выдвигал две "разновеликих" кандидатуры, а затем упорно проталкивал уже из другой пары кандидатов одного, хотя "при безотносительной оценке" 26 их заслуги выглядели вполне соизмеримыми) не оставлен еще и доныне [12, т. 3, с. 136].

После доклада Бутлерова в Отделении авторы представления Бейльштейна заявили, что им, прежде чем отвечать, надо ознакомиться с докладом более детально. Но вместо того, чтобы отложить баллотирование Бейльштейна, ФМО решило провести голосование немедленно, в том же заседании. Бутлеров почему-то воспринял это решение как направленное против него ("очевидно, дело было предрешено и большинство - уверено в легкой победе" [12, с. 137]). На мой взгляд, возмущаться должны были скорее авторы представления Бейльштейна, ведь это их лишили возможности выступить в ФМО с ответным докладом до голосования. Выступление Бутлерова выглядело очень убедительным (и таковым было по





26 Выражение Бутлерова.

стр. 268


сути), поэтому вполне могло случиться, что кто-то из сторонников Бейльштейна, выслушав веские аргументы единственного химика Академии, изменил бы свою позицию, несмотря на то, что все уже "было предрешено". Но Бейльштейн действительно был избран на Отделении, причем 12 голосами против 4. Цифры выразительные, они говорят о том, что многие из тех, кто голосовал за Менделеева в ноябре 1880 г., теперь голосовали за Бейльштейна, т. е. доводы Бутлерова их не убедили, и, следовательно, позиции последнего в Академии заметно ослабли. Разумеется, члены ФМО не сомневались в компетентности Бутлерова как химика, но они, по-видимому, не были уверены в его беспристрастности, да и оскорбительная газетная шумиха не способствовала доверию к выступлениям Александра Михайловича. И тогда тот решился на весьма нетривиальный по тем временам шаг. Он обратился к своему давнему знакомому и дальнему родственнику, издателю московской славянофильской газеты "Русь" И. С. Аксакову с вопросом: не поместит ли тот его (Бутлерова) пространную статью о безобразиях в Академии, творимых "немецкой партией".

"Разумеется, да, не только согласен, но благодарен, рад, нетерпеливо жду", - телеграфировал в ответ славянофил Аксаков. Для газетчика "с направлением", как тогда говорили, получить такую информацию прямо из "логова" антирусской оппозиции, да еще от такого осведомленного человека - это ж подарок судьбы. Аксаков даже скучное бутлеровское название - "Современные материалы к истории Академии наук" заменил более звонким: "Русская или только Императорская Академия наук в С.-Петербурге?"

Возможно, московская "Русь" была выбрана Бутлеровым не только по причине его свойства с И. С. Аксаковым. Там, в древней столице, патриотические настроения были если и не сильнее, чем в Петербурге, то по крайней мере имели менее казенную окраску, что примерно в то же время было подмечено А. П. Чеховым.

Из письма Чехова С. Крамарову от 8 мая 1881 г.:

Приезжай в Москву!!! <...> Приезжай!!! Все дешево. Штаны можно купить за гривенник! А патриотизму... сколько!!!! <...> Приезжай!! [85, с. 40].

Бутлеров не поленился и сам съездил в Москву, чтобы передать статью прямо в руки издателю. "Обвинительный акт" (Аксаков) Академии был опубликован в двух номерах "Руси" за 13 и 20 февраля 1882 г. Накануне, 12 февраля. Общее собрание АН решило провести баллотировку кандидатуры Бейльштейна, избранного ФМО ординарным академиком, 5 марта.

Но этого мало. На упомянутом выше заседании ФМО 19 января кроме письма Кекуле было оглашено письмо Ш. Вюрца, также в поддержку Бейльштейна. Если с Кекуле у Бутлерова были довольно-таки сложные отношения по причине приоритетной полемики в связи с созданием теории химического строения, то с Вюрцем можно было чувствовать себя свободней.

Из письма Бутлерова Вюрцу от 15 февраля 1882 г.:

Знали ли Вы, давая эту рекомендацию, что дело идет о том, чтобы открыть г. Бейльштейну дверь, которая немного более года назад была закрыта перед г. Менделеевым, и что в настоящий момент г. Бейльштейн представлен в Академию гг. Вильдом, Гадолиным (физиками), Гельмерсеном (геологом), Шренком (зоологом) и Савичем (астрономом), тогда как я, единственный химик Академии, имел в виду представить г. Бекетова, что эти господа хорошо знали?

Дали бы Вы Вашу рекомендацию, дорогой Коллега, если бы Вам были известны подробности этого дела? [13, с. 260] (см. также [86, с. 130-133]).

стр. 269


И далее идет детальное, на 11 почтовых страницах, изложение событий с выдержками из его (Бутлерова) доклада на Отделении 19 января. А в конце приписка: "Мне совершенно необходимо получить Ваш ответ до 2 (14) марта, чтобы иметь еще возможность своевременно сообщить его Академии, как это было сделано г. Гадолиным с Вашей рекомендацией" [13, с. 262]. Смысл этой приписки совершенно очевиден: коли ты, мой дорогой Коллега, написал не то, что нужно, так поторопись исправить ошибку. Как сказано в публикации Т. В. Волковой, нашедшей копию этого письма в Архиве РАН, "ответа Вюрца в бумагах Бутлерова не обнаружено" [87, с. 1304]. М. Гордин охарактеризовал это послание Бутлерова как "nasty letter" [10, с. 265]. Оно, конечно, так. Вообще же действия Бутлерова в академических историях 1880-х гг. в целом, при всем благородстве побудительных начал, заставляют вспомнить слова о том, что зло начинается с пены на губах ангела, вступившего в битву за добро, истину и справедливость [88, с. 136]. Эти же слова вспоминаются, когда знакомишься с любопытным документом из бутлеровских бумаг в Архиве РАН (С.-Петербургский филиал), озаглавленном "Академические прегрешения по моему собственному наблюдению. Со времени моего поступления в Академию. Перечень для памяти" [13, с. 283-285]. Этот пространный мартиролог выказывает поистине немецкую педантичность Александра Михайловича.

Усилия Бутлерова возымели действие: 5 марта на Общем собрании АН Бейльштейна забаллотировали со счетом 17 - "за" и 10 - "против", ему не хватило одного голоса.

Из письма Бутлерова В. И. Ламанскому от 5 или 6 марта 1882 г.:

Мы просидели (на заседании Общего собрания. - И. Д .) до 5-го часа <...>. Чебышев и Безобразов положили, очевидно, белые [шары]; Куник не пришел. Я думал, что и Чебышев, по меньшей мере, не придет, белым - он меня удивил, потому что сам говорил прежде, что положит черный [13, с. 266].

Видимо, Пафнутий Львович имел обыкновение на всех баллотировках кидать шары только одного цвета. Есть такой вид академического дальтонизма.

Некоторое время Бутлеров еще боролся за кандидатуру Бекетова, даже к новому президенту АН графу Д. А. Толстому (который по совместительству нес непосильное бремя министра внутренних дел и шефа жандармов, - что поделаешь, как писал А. С. Пушкин, "бывают странные сближения") обращался, но тот принял мудрое решение: "допускать вообще только такие предложения к выбору, где обеспечены шансы на успех ... иначе возникли бы новые треволнения". В шансах же Бекетова министр уверен не был, но заверил Бутлерова, что, "конечно, и представление помимо Вас какого-либо другого лица противной ... стороной допущено не будет" [13, с. 240].

За Менделеева же Бутлеров уже и не хлопотал, потому как знал о его задушевных отношениях с графом Дмитрием Андреевичем, который, умирая в 1889 г., внушал К. С. Веселовскому: "Только помни, Менделеева в Академию ни под каким видом..." [89, с. 119].

Лишь в октябре 1886 г. Бекетов и Бейльштейн стали академиками. Менделеева же время от времени пытались ввести в состав Академии, но каждый раз по тем или иным причинам сделать это не удавалось даже тогда, когда там уже не было ни Га-долина, ни Вильда, ни Шренка, ни Гельмерсена, ни Веселовского (см. [7, с. 216-218]).

Возвращаясь к февралю 1882 г., замечу, что статья Бутлерова в газете "Русь" вызвала некоторое оживление внутри и вне Академии, но вскоре все затихло. Полагаю, что статью эту при всем ее фактологическом богатстве нельзя отнести к лучшим работам почтенного академика. И дело не только в неточности многих

стр. 270

утверждений автора, но и в самом ее характере. Это не глубокое и обстоятельное размышление о судьбах отечественной науки, а, скорее, сочинение на тему "Я и Академия наук", в котором, как справедливо заметил С. И. Романовский, "просто сводились счеты с "академическими немцами"" [8, с. 88].

Менделеев - возможно, именно по прочтении опуса Бутлерова - начал диктовать (20 и 23 февраля 1882 г.) свою статью "Какая же Академия нужна в России?". Дмитрий Иванович с первой же страницы выводит вопрос из плоскости личных интересов, бед и обид, более того, он даже оставляет в стороне разговор о причинах недостатков Академии, отметив только (правда, несколько сгустив краски), что это учреждение "не имеет никакого значения не только для интересов России, но даже и просто для того кружка лиц, который держится близ [него]" [44, с. 220].

В настоящей статье нет ни возможности, ни необходимости детально останавливаться на академическом проекте Менделеева, поэтому далее я укажу лишь на его главные, стержневые идеи:

1. Государству на каждом шагу нужно заботиться о науке для того, чтобы идти правильно в различных своих мероприятиях <...>.

Вот эту (т. е. экспертную. - И. Д. ) роль Французская Академия выполняет, и всякое новое дело по всем ведомствам во Франции, так сказать, проходит через цензуру Парижской Академии наук. У нас же для этой цели существуют в каждом министерстве свои ученые комитеты. Во-первых, это дорого, во-вторых, это неудовлетворительно, а потому если должно признать связь между наукой и государством, то эту связь надо ближе всего искать в той функции академий, которую они в прежнем своем типе совершенно не имели...

Отсюда вывод следующий. Устранив от академий обязанности педагогические и обязанности в кабинете разрабатывать науку, потому что на эти обязанности и без того достаточно людей, за Академией останутся двоякие обязанности: во- первых, центрального ученого общества.., во-вторых, центрального ученого комитета, в распоряжение которого должны перейти и предприятия государственного значения...

Вот такая Академия в действительности государству нужна, она может быть одна...[44, с. 238-239].

2. Состав Академии, действительно русской и действительно составляющей центральное высшее ученое учреждение России, может и должен пополняться не только лицами, живущими и находящимися в Петербурге, но и лицами, действующими где бы то ни было в России... [44, с. 240].

3. ...Сравнительно большое число членов необходимо для современной академии наук... потому... что количество специальностей прибавляется, можно сказать, каждый десяток лет... [44, с. 240].

4. Высшие научные силы России "могут восполняться тремя путями: во-первых, избранием в отделениях самой Академии, во-вторых, избранием в одном из русских университетов (по контексту ясно, что речь идет о всех российских университетах. - И. Д .)..., а также в других высших учебных заведениях" и в-третьих, - избранием учеными обществами России, "если не всеми, то по крайней мере определенным..." [44, с. 242]. Окончательное же избрание происходит на Общем собрании Академии. При этом "инженер, построивший мост или железную дорогу особенно хорошо, сообразно и современно, ...может быть членом Академии" [44, с. 244].

стр. 271


5. По моей мысли, академики жалованья не получают, участвуют все одинаково в решении по делам, касающимся научных интересов. Но когда на данного академика Академия наук возложит известного рода обязанность, которая непременно должна быть [им]... исполнена.., [то] тогда этот академик и лица, около него находящиеся для исследований.., получают вознаграждение по мере тех средств, которые будут иметься в распоряжении Академии. Тогда придется так, что за работу будет уплачено, как это делается в жизни, и что должно считать правильным. Академия не будет своего рода синекурой и пенсией за службу науке, она будет центральным ученым учреждением [44, с. 254-255].

Остальные предложения Менделеева касались порядка академических публикаций, ведения заседаний и других вопросов.

Однако Дмитрий Иванович, видимо, осознав вскоре, что все это не более чем прожекты, прекратил диктовку и нерасшифрованную стенограмму положил в свой архив, тем самым закрыв для себя свое "академическое дело". Фактически его статья отвечала не только на вопрос, сформулированный в ее заглавии, но и на вопрос, вынесенный в заголовок статьи Бутлерова: России нужна мощная государственная - ив этом смысле императорская - Академия наук, т. е. Академия, отвечающая государственным интересам Империи, главнейшим из которых, по его убеждению, является приоритетное развитие национальной промышленности и реального образования.

Пережив кризисные для него 1878-1881 гг., Менделеев во многом стал другим - его главные интересы окончательно вышли за рамки чисто естественнонаучных, он ищет и находит контакты с правительственными кругами, надеясь с их помощью реализовать задуманную им широкую социально- экономическую программу модернизации страны. Провал на выборах в Академию стал одним из тех обстоятельств, которые заставили его задуматься о дальнейшем жизненном пути и которые в итоге способствовали раскрытию новых граней личности Менделеева и формированию его нового образа в глазах современников и потомков. Что же касается самой "академической истории", то о ней он вспоминать не любил и двадцать шесть лет спустя в беседе с корреспондентом одной московской газеты высказался коротко и просто: "Я думаю, им самим потом было стыдно" [90, с. 2].

Прошло совсем немного времени после этого интервью, и, выступая на Общем собрании Академии наук 3 февраля 1907 г., спустя две недели после кончины Менделеева, добрейший Николай Николаевич Бекетов сказал: "Знаменитый наш русский химик состоял нашим членом-корреспондентом с 1876 г., ...наша Академия очень рано ... оценила ученые труды Дмитрия Ивановича" (цит. по [7, с. 402]).



Им - не бывает стыдно.

Приложение

В анонимной статье "Zur Nichtwahl Mendelejew's" утверждалось:

Спорный перечень работ г-на Менделеева включает 58 наименований 27 . Между тем, как известно, при рассмотрении трудов кандидата в академики не учитываются чисто литературные сочинения, т. е. работы педагогического или админист-



27 Этот перечень опубликован в статье Г. А. Князева "Д. И. Менделеев и царская Академия наук (1858-1907)", см. [3, с. 321-322]. - Здесь и далее примечания автора.

стр. 272


ративного характера (как, например, учебники, компиляции, отчеты о выставках и инспекционных поездках, программы наблюдений и исследований по уже известным методикам и т. д.). Поэтому из представленного списка работ г. Менделеева нам пришлось с самого начала выбросить 12 названий как совершенно бесполезный балласт. Кроме того, если собрать под одним номером в списке статьи, в коих излагаются результаты одного и того же исследования, а также работы, представляющие собой либо разные фрагменты уже опубликованных сочинений, либо сугубо предварительные сообщения, то перечень из 58 названий сократится примерно до 30 позиций. Эти 30 работ могут быть в той или иной мере приняты во внимание. Их можно, в свою очередь, разбить на три группы: химические, физико-химические и физические.

Из собственно химических публикаций мы вправе не относить к научным работам по крайней мере две, относящиеся к 1850- м гг., поскольку они посвящены анализу минералов и являются ученическими 28 . Хотя выполненные по уже известным методикам анализы продуктов земледелия и пахотной земли, которые г-н Менделеев проводил или мог проводить время от времени в 1860-х гг. в рамках сельскохозяйственных опытов, инициированных им в Императорском Вольном экономическом обществе, равно как и сопоставление полученных результатов заслуживают гораздо более высокой оценки, мы, тем не менее, не имеем возможности их обсуждать, поскольку за первым, предварительным отчетом об успехах этих опытов (1872) дальнейших сообщений, подтверждающих сделанные выводы, не последовало. Во всяком случае, это единственная экспериментальная работа Менделеева в области прикладной химии, если ее вообще можно считать экспериментальной химической работой.

Первую чисто химическую работу Менделеева - о сернисто- энантоловой кислоте (1859) 29 , к сожалению, следует считать незавершенной, поскольку ему не удалось эту кислоту выделить. На Первом съезде русских естествоиспытателей в Петербурге (28 декабря 1867 - 4 января 1868 г. - И. Д .) г-н Менделеев сделал (31 декабря. - И. Д .) предварительное сообщение о новом углеводороде, открытом им и Фрицше 30 . Однако это сообщение, видимо, было не только предварительным, но и поспешным, т. к. позднее об этом углеводороде никогда больше речи не было, и, кроме того, оставалось совершенно непонятным, каким образом это ошибочно заявленное соединение можно было выделить. В то же самое время Менделеев сделал доклад "О нитрилах" 31 , где сообщил, что он получил новый изомер производного уксусной кислоты - анилиннитрил 32 . Однако, как позднее показал Баллах (О. Wallach), этот новый нитрил был не чем иным, как обычным анилином. Почти в то же время, в 1868 г., г-н Менделеев в заметке, опубликованой





28 Речь идет о статьях Менделеева "Chemische Analyse des Orthits aus Finnland" (Verhandl. Russisch-kais. mineralog. Ges. Jg. 1854. S. 134-239) и "Pyroxen aus Ruskiala in Finnland" (Ibid. Jg. 1856. S. 207-210).

29 О сернисто-энантоловой кислоте // Хим. журнал Н. Соколова и А. Энгельгардта, 1859. Т. 1. Кн. 2. С. 146-158; перепечатка на нем. яз в: Bull. Classe phys.-math. Acad. sci. St. Petersbourg, 1859. Т. 3. N 22 (406). Col. 350-352.

30 Фрицше Ю. Ф., Менделеев Д. И. О новом углеводороде из каменноугольного дегтя // Труды I Съезда русских естествоиспытателей. СПб., 1868. Отд. III. (Паг. 4). С. 71-72.

31 Труды I Съезда русских естествоиспытателей. СПб., 1868. Отд. III. (Паг. 4). С. 56-60.

32 Менделеев ошибочно считал, что подобно тому, как есть два изомера ацетонитрила - CH 3 CN и HCNCH 2 , существуют также два других изомера: С 6 H 5 CNCH 2 - уксусноанилинаминовый нитрил и С 6 Н 4 CNCH 3 - уксусноанилиновый нитрил, о получении которого дегидратацией ацетанилида (СН 3 CONHC 6 Н 5 ) он и заявил в упомянутом выше докладе.

стр. 273


в "Zeitschrift fur Chemie" 33 утверждал, что пропиловый спирт, обнаруженный Шанселем (Chancel) в сивушном масле, в действительности не существует. Однако в том же году Фиттиг показал, что Менделеев ошибся. Пропиловый спирт существует и уже в течение ряда лет имеет техническое применение, и его изготовляют на продажу.

То, что г-н Менделеев смог принять обыкновенный анилин за новый нитрил, но не смог выделить пропиловый спирт из сивушного масла дробной перегонкой, даже неспециалистам позволяет судить о том, в какой мере он владеет химическими манипуляциями и методами исследования.

Видимо, вследствие этих неудач г-н Менделеев потерял всякий интерес к экспериментальной химии; по крайней мере с тех пор он окончательно повернулся к ней спиной. Именно тогда г-н Менделеев обратился к не требующим особого труда теоретическим спекуляциям в области химии, коим он отдавал явное предпочтение с самого начала своей научной деятельности. После нескольких исследований в различных направлениях, не давших результата, его усилия достигли своего апогея в работе о периодической законности химических элементов, о которой он сначала доложил в 1869 г. Русскому химическому обществу, а затем опубликовал свою систему элементов (со значительными изменениями) в пространной статье в "Анналах" Либиха ("Libieg's Annalen der Chemie und Pharmazie"). Известный химик-теоретик Лотар Мейер назвал эту работу "заслуженно прославившейся", правда, добавив при этом, что "г-н Менделеев ни одним словом не упомянул о том, что он (т. е. Л. Мейер. - И. Д. ) сделал в этом направлении" 34 . Здесь не место для выяснения того, насколько справедливо это замечание Л. Мейера, и тем более не место для выяснения обоснованности приоритетных притязаний на открытие периодической законности со стороны англичанина Ньюлендса (Newlands). Однако даже если г-ну Менделееву принадлежит нераздельная заслуга в этом деле, тот, кто эту абстракцию (т. е. Периодический закон. - И. Д. ), содержащую еще много сомнительных и произвольных допущений, чисто эмпирическую, т.е. не обоснованную глубже в самой себе, сравнивает с предсказанием (Deduktion) Леверрье (Le Verrier) планеты Нептун (а это в то время делали многие, в том числе и Л. Мейер. - И. Д. ), тот навлекает на себя подозрение в том, что ему недостает должного понимания великого открытия Леверрье. Сколь бы ни были велики достижения г-на Менделеева в умозрительной химии (in der spekulativen Chemie), сами по себе они в любом случае не те, которые требуются от академика по технологии. Поэтому и химическое умозрение (Spekulation) Менделеева самого последнего времени - его гипотеза о происхождении нефти - также не может рассматриваться как то, что дает право на академическое место (als Titre furjene Stelle).

Из трудов Менделеева в области физической химии, не содержащих каких-либо безрезультатных умозрений, можно упомянуть лишь три: работу по определению уже известными методами удельных весов и коэффициентов сцепления нескольких органических жидкостей (1860) 35 , небольшое исследование о расшире-



33 Uber den Gahrungs-Propylalkohol (Briefliche Mittelung an F.B. [Beilstein]) // Zs. f. Chem., 1869, Jg. ll. NF. Bd. 4. S. 25.

34 Точная цитата из работы Л. Мейера: "Hr. Mendelejeffhat so ziemlich alles, was ich zu seiner Arbeit hinzugefugt, in seine mit Recht beruhmte Abhandlung: "Die periodische Gesetzmassig-keit der chemischen Elemente" als richtig aufgenommen, mich und meine Arbeit aber mit keiner Sylbe erwant" // Meyer L. Zur Geschichte der periodischen Atomistik // Berichte der Deutschen Chemischen Gesellschaft, Jg. 1880. Bd. 13. S. 259-265; S. 263.

35 Частичное сцепление некоторых жидких органических соединений // Хим. журнал Н. Соколова и А. Энгельгардта. 1860. Т. 3. Кн. 2. С. 81-97; Кн. 3. С. 145-170; Т. 4. Кн. 2. С.65-95.

стр. 274


нии жидкостей при нагревании выше точки кипения, выполненное в 1861 г. в Гей-дельберге 36 , и, наконец, его докторскую диссертацию "О соединении спирта с водой" (1865). Хотя в последнем труде химическая часть не содержит ничего нового, - более того, подобное исследование уже было доложено Земмерингом (Summer-ring) и Субераном (Soubeiran) 37 , - а все новое, что есть в физической части, касается главным образом улучшенного варианта пикнометра, тем не менее эта диссертация представляет собой единственное экспериментальное исследование Менделеева, доведенное до конца и полностью изложенное. Но, к сожалению, полученный результат представляет собой то, что уже известно (reprasentirt das ganze Resultat derselben), только с незначительным прогрессом в отношении несколько большей точности.



В самое последнее время, т. е. приблизительно с 1872 г., г-н Менделеев обратился, по-видимому, почти исключительно к физическим спекуляциям и исследованиям. В силу того, что в настоящее время универсальный образ мыслей (universallen Geiste) сам по себе уже совершенно невозможен, две такие обширные научные области, как физика и химия, основательно изменились. Отсюда, ввиду незначительных позитивных достижений [Менделеева] в химической области, на первый план выступает вопрос, а не является ли г-н Менделеев скорее физиком, чем химиком? Увы, как показывают многочисленные теоретические и практические промахи, встречаемые в его физических работах, основу его знаний следует искать все же в области химии. Многочисленные заметки и сообщения, к примеру, о его новых приборах - дифференциальном барометре 38 и дифференциальном термометре 39 - указывают на полную недооценку им тех условий, которые при этом являются решающими, и потому все улучшения, даваемые этими инструментами, в действительности оказываются иллюзорными, и оба упомянутых прибора следует рассматривать лишь как бесполезные усложнения. И с каким бы упорством ни старались представить их в выгодном свете, они, без сомнения, будут преданы полному забвению так же скоро, как по тем же причинам это произошло с новыми весами с укороченным коромыслом, о коих г-н Менделеев доложил почти в то же время. Главная работа Менделеева в этой области - по крайней мере, если судить по расходам, произведенным Императорским русским техническим обществом - это его сочинение "Об упругости газов" (Ч. I. СПб., 1875. - И. Д .). Именно названному Обществу Менделеев предложил произвести новое и важное в техническом отношении экспериментальное исследование, касающееся выполнимости закона Бойля-Мариотта при давлениях выше и ниже одной атмосферы, исследование, которое должно было быть более точным, чем знаменитая работа Реньо, и Общество выхлопотало для этой цели 40 000 руб. Естественно, научная общественность и техники с нетерпением ожидали результатов этого исследования, в которое были вложены столь большие (groartigen) средства и на которое г-н Менделеев ссылался как на работу, включающую новые исправленные данные, о чем он писал в многочисленных (wiederholt) предварительных сообщениях и за-



36 О расширении жидкостей от нагревания выше температур кипения // Горн. журнал. 1861. Ч. 2. N 4. Отд. 3. Химия. С. 141-152.

37 Видимо, речь идет о следующих работах: Sommerring S. Th. Untersuchungen uber den Wein und Weingeist // Journal fur Chemie und Physik /Hrsg. J. S. C. Schweigger, 1814. Bd. 10. Hf. 4. S. 463-483; Soubeiran Е. Sur la rectification de Г alcohole // Journal de Pharmacie. 1839. Т. 25. Р. 1-9.

38 Предварительная заметка об определении высот дифференциальным барометром // ЖРФХО. Т. 5. 1873. Вып. 6. Отд. 1. С. 296-301.

39 Новый дифференциальный термометр // ЖРФХО. Т. 7. 1875. Вып. 4. Часть физическая. Отд. 1. С. 61-62.

стр. 275


метках, опубликованных в различных отечественных и иностранных журналах. Упомянутое сочинение ("Об упругости газов". - И. Д .) содержало также детальное описание и рисунки большого числа более или менее известных приборов, таких, как катетометр, зрительная отсчетная труба (Ablesefernrohr), барометр и манометр, а также дифференциальный барометр, ртутный насос Топлера (Topler), который в России называется менделеевским (по поводу создания этого насоса Менделеев писал: "После того, как я устроил этот (сифонный. - И. Д. ) насос, показал Физическому обществу (в апрельском заседании 1874 г.) и когда уже сделан был его рисунок, в июле узнал я от г. Гейслера в Бонне, что г. Теплер в Риге несколько лет тому назад (в 1862 г. - И. Д .) устроил и описал... ртутный насос, начало которого совершенно такое же, как в моем приборе..." ("Об упругости газов", с. 79. - И. Д .), аппарат для проверки закона Бойля-Мариотта при давлениях ниже одной атмосферы и т. д. Процедура верификации многих этих инструментов и методы исследования описаны с излишней обстоятельностью, тем самым усиливая при чтении этого сочинения ожидание его окончательного изложения, ибо столь большие затраты на вспомогательные инструментальные средства могут быть оправданы лишь многочисленными наблюдениями, ведущими к достижению главной цели всей работы. И можно представить наше разочарование, когда вместо этого мы обнаруживаем в конце сочинения изложенные менее чем на полутора страницах результаты наблюдений, выполненных в течение семи дней в феврале, марте и начале апреля 1874 г., которые охватывают лишь давления ниже одной атмосферы и относятся только к воздуху, водороду и углекислоте. Причем первые две серии опытов, с воздухом, были выполнены Кирпичевым и Менделеевым, третья серия, с воздухом, и четвертая, с водородом и углекислым газом, - одним Кирпичевым. Так как все сколь-нибудь подробные данные, касающиеся деталей этих наблюдений, отсутствуют, то читатель не в состоянии осуществить какой-либо контроль за исключением постоянного источника ошибок измерений и составить мнение относительно погрешности полученных результатов. А между тем в данной работе это тем более необходимо, что приводимые в ней результаты заметно отличаются от тех, которые дали в своих обстоятельных исследованиях Реньо и Зильештрем (Siljestrom), а потому появляются справедливые сомнения в правильности менделеевских данных. Более того, последние, вследствие своей сомнительности, потеряли всякое позитивное научное значение после того, как француз Амага (Amagat) подтвердил своими детально (in extenso) изложенными превосходными исследованиями результаты Реньо, свидетельствующие о справедливости закона Бойля- Мариотта при пониженных давлениях 40 . Конечно, упомянутое сочинение Менделеева представляет собой лишь первую часть целого, и он пообещал в ней и в других своих работах изложить дальнейшие детали во второй части, заявленной на следующий год.

Возможно, пока еще не опубликованная завершающая часть этой работы, включающая, кроме основного предмета всего исследования, а именно: проверки применимости закона Бойля-Мариотта при давлениях выше одной атмосферы, - также дополнения к предыдущей части, будет когда-нибудь представлена. Но пока доход от вложенной в науку и технику суммы, равной примерно 40 000 руб., может считаться потерянным. К сожалению, шансов на то, что окончание этой работы вскоре появится в печати, по-видимому, немного, поскольку г-н Менделеев вновь переключил свое внимание на другую тему, что видно, к примеру, из упомя-



40 См.: Amagat Е. Н. Recherches sur la dilatation et la compressibilite des gaz // Annales de Chimie et de Physique. Quatrieme serie. 1873. Т. 29. P. 246-283.

стр. 276


нутого списка его работ, в котором указано появившееся в печати - опять-таки в виде лишь первого выпуска - сочинение "О сопротивлении жидкостей и о воздухоплавании". Впрочем, и здесь г-н Менделеев удовлетворился повторением ... всего уже известного, тогда как новые результаты он обещал дать во втором выпуске, завершение которого, однако, можно ожидать лишь после того, как Морское министерство выделит значительные суммы, кои испрашивались г-ном Менделеевым для производимых им исследований 41 .

Подводя итог сказанному, автор или, скорее, авторы заметки отметили:

... подлинные научные заслуги г-на Менделеева относятся, во всяком случае, только к области умозрительной химии; в прочих же областях, и особенно в технологии, рядом с грандиозными проектами и обещаниями лишь незначительные достижения.

Поэтому нам вполне понятно, что Академия отказалась выбрать г-на Менделеева на вакансию по технологии; но совершенно непонятно, что при такой ясности дела не только газеты, но и ученые сводят неизбрание Менделеева только на национальные предубеждения и считают, что должны протестовать от имени оскорбленного русского общества. Общий интерес к науке в нашей стране еще так молод, что помехи ему призывом к расовой ненависти между ее представителями следует считать, по нашему мнению, весьма вредным и прискорбным делом.

Литература

1. Чехов А. П. Скучная история // Собр. соч.: В 12 т. Т. 6. М., 1962. С. 271-332.

2. Князев Г. А. Д. И. Менделеев и Императорская академия наук // Вестник АН СССР. 1931. N 3. Стлб. 27-34.

3. Князев Г. А. Д. И. Менделеев и царская Академия наук (1858-1907)//Архив истории науки и техники. 1935. Вып. 6. С. 299-331.

4. Фигуровский Н. А. Дмитрий Иванович Менделеев (1834-1907). М., 1961.

5. Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983.

6. Добротин Р. Б., Карпило Н. Г., Керова А. С., Трифонов Д. Н. Летопись жизни и деятельности Д. И. Менделеева. Л., 1984.

7. Тищенко В. Е., Младенцев М. Н. Дмитрий Иванович Менделеев, его жизнь и деятельность. Университетский период: 1861-1890 гг. М., 1993. (Серия: Научное наследство. Т. 21.)

8. Романовский С. И. Наука под гнетом российской истории. СПб., 1999.

9. Киселева М. Н. К вопросу о неизбрании Д. И Менделеева в Российскую академию наук // Очерки по истории С.-Петербургского университета. Т. 8. СПб., 2000. С. 179-195.

10. Gordin М. D. The Ordered Society and Its Enemies: D. I. Mendeleev and the Russian Empire, 1861-1905. A Thesis presented... to the Departament of the History of Science Harvard University, Cambridge (Mass.) 2001. Экземпляр этой диссертации хранится в Научном архиве Менделеева (Музей- архив Д. И. Менделеева) С.-Петербургского университета, далее сокращенно - НАМ СПбГУ.

11. Бутлеров А. М. Русская или только Императорская Академия наук в С.-Петербурге // Русь. 1882. N 7. С. 18-22; N 8. С. 15-20. (См. также [12, т. 3, с. 124].

12. Бутлеров А. М. Сочинения: В 3 т. М., 1958.

13. Бутлеров А. М. Научная и педагогическая деятельность. Сборник документов. М., 1961.

14. Коштоянц X. С. Сеченов. М.-Л., 1945.

15. Уставы Академии наук СССР. М., 1974.





41 Продолжения работ "Об упругости газов" и "О сопротивлении жидкостей и о воздухоплавании" так и не последовало.

стр. 277


16. Фигуровский Н. А., Соловьев Ю. И. Николай Николаевич Зинин. Биографический очерк. М., 1957.

17. Соловьев Ю. И. История химии. Развитие химии с древнейших времен до конца XIX века. М., 1976.

18. Оглоблин В. Н. Красочное производство за границей и в России. М., 1915.

19. Научное наследство. Естественно-научная серия. Т. 4. Письма русских химиков к А. М. Бутлерову. М., 1961.

20. Mendeleev D. Zur Geschichte der periodischen Gesetzes // Ber. Deutsch. Chem. Ges., Berlin, 1880, Jg. 13, Juli- Dez. S. 1796-1804. Рус. пер.: Менделеев Д. И. Периодический закон. Основные статьи. М., 1958 (Серия: "Классики науки".) С. 396-406.

21. Быков Г. В. Свет и тени в научной биографии // Человек науки. М., 1974. С. 68-72.

22. Материалы для биографического словаря действительных членов Императорской Академии наук. Т. III. Часть 1: А-Л. Петроград, 1915.

23. Андреев К. А. Василий Григорьевич Имшенецкий (биографический очерк) // К. А. Андреев, П. А. Некрасов, Н. Е. Жуковский. Жизнь и научная деятельность Василия Григорьевича Имшенецкого. М., 1896. С. 1-76.

24. Nekoval-Chikhaoui L. Diffusion de la Classification Periodique de Mendeleiev en France entre 1869 et 1934 (Ph.D. diss., Univ. Paris-Sud U.F.R. Scientifique d' Orsay, 1994).

25. Brush S. G. The Reception of Mendeleev's Periodic Law in America and Britain // Isis. 1996. Vol. 87. P. 595-628.

26. Менделеев Д. И. Основы химии. 5-е изд. СПб., 1889.

27. Ковалевский С. И. Учебник химии. 2-е изд. СПб., 1878.

28. Кук Д. Новая химия. СПб., 1876.

29. Wurtz A. La Theorie Atomique. 2-eme ed. Paris, 1879.

30. Brauner В. D. I. Mendeleef // Collection of Czechoslovak Chemical Communications. 1930. Vol. 2. P. 219- 243.

31. Berthelot М. Les Origines de l' Alchimie. Paris, 1885.

32. Urbain G. Comment les idees de Mendeleeff ont ete accueillies en France // Revue Scientifique. 1934. Annee 72. N 20 (27 Oct.). P. 657-661.

33. Соловьев Ю. И. История химии в России. Научные центры и основные направления исследований. М., 1985.

34. Дмитриев И. С. "Особая миссия" Менделеева - аргументы и факты // ВИЕТ. 1996. N 3. С. 121-141.

35. Керова Л. С., Кротиков В. А., Добротин Р. Б. Исследования Д. И. Менделеева в области физики газов // Вопросы истории и методологии химии. Вып. 2. Л., 1978. С. 73- 96.

36. Дубровин А. И . О лабораторных приборах Д. И. Менделеева для исследования упругости газов // Вопросы истории и методологии химии. Вып. 2. Л., 1978. С. 97-103.

37. Записки Академии наук. Т. 23. СПб., 1874.

38. Mendeleev D., Kirpichev М. Notice preliminaire sur l' elasticite de l' air rarene (Lu Ie 9/21 Avril 1874) // Bull. Acad. Imper. Sci. T. 19. St.-Petersburg, 1874. Col. 469-475.

39. Дмитриев И. С. Научное открытие in statu nascendi: Периодический закон Д. И. Менделеева // ВИЕТ. 2001. N 1. С. 31-82.

40. Менделеев Д. И. О температурах атмосферных слоев (Ответ на "Некоторые замечания" М. А. Рыкачева) // ЖРФХО. 1876. Т. 8. Вып. 1. [ч. физ.]. Отд. 1. С. 19-53.

41. Менделеев Д. И. Еще несколько слов о температуре атмосферных слоев (По поводу статьи М. А. Рыкачева "Еще несколько слов о выводах из наблюдений Глешера, произведенных им в разных слоях атмосферы") // ЖРФХО. 1876. Т. 8. Вып. 2. [ч. физ.]. Отд. 1. С. 95-100.

42. Воейков А. И. Работы Д. И. Менделеева по метеорологии // Труды Первого Менделеевского съезда по общей и прикладной химии. СПб., 1909. С. 136-146.

43. Архив РАН. Ф. 24. Og. 1. Д. 88.

44. Менделеев Д. И. Какая же Академия нужна в России? // Д. И. Менделеев. Границ познанию предвидеть невозможно. М., 1991. С. 220-265.

стр. 278

45. Д. И. Менделеев в воспоминаниях современников / Сост. А. А. Макареня, И. Н. Филимонова, Н. Г Карпило. 2-е изд. М., 1973.

46. Глинка С. Ф. Александр Михайлович Бутлеров в частной и домашней жизни (по личным воспоминаниям) // Труды Института истории естествознания и техники. Т. 12. История химических наук и химической технологии. М., 1956. С. 182-199.

47. Семейная хроника в письмах матери, отца, брата, сестер, дяди Д. И. Менделеева. Воспоминания о Д. И. Менделееве его племянницы Н. Я. Губкиной (урожд. Капустиной). СПб., 1908.

48. Новое Время. 12 (24) ноября 1880 г. N 1692.

49. Салтыков-Щедрин М. Е. О переформировании де сиянс Академии // М. Е. Салтыков-Щедрин. Дневник провинциала в Петербурге. М., 1986. С. 93-99.

50. Новости и Биржевая газета. 24 ноября 1880 г. N 313.

51. Литературное наследство Д. И. Менделеева (Неопубликованная переписка). Письма Д. И. Менделеева П. П. Алексееву / Публ. В. Г. Георгиевского // Сообщения о научных работах членов Всесоюзного химического общества им. Д. И. Менделеева. 1948. Вып. 3. С. 34^0.

52. Голос. 10 января 1881 г. N 10.

53. Быков Г. В. Александр Михайлович Бутлеров. Очерк жизни и творчества. М., 1961.

54. Страдынь Я. П. Прибалтика и научные контакты между Россией и Западом в XVIII-XX веках // Из истории естествознания и техники Прибалтики. Т. 2. Рига, 1970. С.115- 119.

55. Пирогов Н. И. Дневник старого врача // Соч.: В 2 т. Т. 2. Киев, 1910.

56. Решетов А. М. Леопольд Иванович Шренк (к 170- летию со дна рождения) // Курьер Петровской Кунсткамеры. СПб., 1997. Вып. 6-7. С. 72-87.

57. Гюго В. Наполеон Малый // Собр. соч.: В 15 т. Т. 5. М., 1954. С. 5-217.

58. Canales J. The Single Eye: Re-evaluating Ancien Regime Science // History of Science. 2001. Vol. 39. Pt. 1. N 123. P. 71-94.

59. Пирогов Н. И. Университетский вопрос // Избранные педагогические сочинения. М., 1953. С. 324-393.

60. Шмулевич Л. А., Мусабеков Ю. С. Федор Федорович Бейльштейн (1838-1906). М.,1971.

61. Новое Время. 28 ноября 1880. N 1708.

62. ЖРФХО. 1881. Т. 13. Вып. 1.

63. Модестов В. И. Русская наука и общество // Голос. 4 декабря 1880 г. N 335.

64. Герье В. Университетский вопрос // Вестник Европы. 1873. N 4. С. 818-836.

65. ЖРФХО. 1907. Т. 39. Ч. 1. Вып. 1. С. VII-VIII; 1909. Т. 41. Ч. 2. Вып. 8. С. 1376-1377; 1910. Т. 42. Ч. 1. Вып. 2. С. 359-360; 1911. Т. 43. 4. 1. Вып. 1. С. 137; 1912. Т. 44. 4. 1. Вып. 2. С. 466; 1913. Т. 45.4.1. Вып. 2. С. 363; 1914. Т. 46.4.1. Вып. 1. С. 159; 1915. Т. 47. 4. 1. Вып. 1. С. 200; 1916. Т. 48. 4. 1. Вып. 1. С. 191; 1917. Т. 48. Вып. 6-7. С. 1766; 1919. Т. 51. Вып. 3-4-5. С. 297.

66. Новое время. 26 ноября 1880. N 1706.

67. Булгаков Ф. И. Немецкая партия в русской Академии // Исторический вестник. 1881. Т. 4. С. 421-431.

68. Мейлах Б. Послесловие к статье Д. И. Менделеева "Какая же Академия нужна в России?" // Новый мир. 1966. N 12. С. 191-198.

69. Вернадский В. И. Памяти Н. И. Кокшарова и А. В. Гадолина // Bull. Soc. Nat. Moscou. Vol. 6. 1892. N 4. P. 506-510.

70. Федоров Е. С. Некролог и список сочинений А. В. Гадолина // Изв. Геол. ком. Т. 12. 1893. N 8-9. С. 1-6.

71. Ларман Э. К. Аксель Вильгельмович Гадолин. М., 1969.

72. Антонович М. А. Предисловие//Новое обозрение. 1881 (январь). Кн. 1. С. 227-246.

73. Ярошевский М. Г. Иван Михайлович Сеченов (1829- 1905). Л., 1968.

стр. 279

74. Князев Г. А., Князева М. Ф. Научные связи И. М. Сеченова с Академией наук // Архив истории науки и техники. Вып. 7. М.-Л., 1935. С. 399-427.

75. Антонович М. А. Ежемесячные очерки // Новое обозрение. 1881. Кн. 1 (январь). С.313-335.

76. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 27. Л., 1984.

77. Герцен А. И. Провинциальные университеты // Собр. соч.: В 30 т. Т. 15. М., 1958. С. 18-24.

78. Кузнецова Н. И. Социокультурные проблемы формирования науки в России (XVIII - середина XIX вв.). М., 1997. С. 183-197.

79. Менцин Ю. Л. Дилетанты, революционеры и ученые // ВИЕТ. 1995. N 3. С. 21-34.

80. Герцен А. И. Еще раз Базаров. Письмо второе // Собр. соч.: В 30 т. Т. 20. Кн. 1.М., 1960. С. 345-350.

81. Писарев Д. И. Бедная русская мысль ("Наука и литература в России при Петре Великом". Исследование П. Пекарского) // Соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1955. С. 51-97.

82. НАМ СПбГУ. 1-й альбом. Док. 430.

83. Бутлеров А. М. Сочинения: В 3 т. Т. 1. Теоретические и экспериментальные работы по химии. М., 1953. С. 68-74.

84. Вальден П. И. Николай Николаевич Бекетов (1828- 1911): Некролог // Изв. Имп. акад. наук. Сер. IV. 1912. Т. 6. N 2.

85. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. Т. 1. М., 1974.

86. Bykov G., Jacques J. Deux pionniers de la chimie modeme, Adolphe Wurtz et Alexandre М. Boutlerov, d'apres une correspondance inedite // Revue d' Histoire des Science et leur Application. T. 13. 1960. N 2. P. 115-134.

87. Волкова Т. В. Материалы о деятельности А. М. Бутлерова в Академии наук // Журнал прикладной химии. Т. 21. 1948. N 12. С. 1300-1305.

88. Померанц Г. С. Открытость бездне: встречи с Достоевским. М., 1990.

89. Менделеева А. И. Менделеев в жизни. М., 1928.

90. Голос Москвы. 24 января 1907. N 24.

стр. 280


<< предыдущая страница   следующая страница >>