Г. В. Обедиентова: Реки самая древняя и основная часть современного ландшафта. Жизнь на земле едва зарождалась, не было ни трав, ни - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Г. В. Обедиентова: Реки самая древняя и основная часть современного ландшафта. Жизнь - страница №1/2



ЭКСПЕДИЦИЯ
ОТ ХРЕБТА НУРАЛИ
Экспедиций по «Реке Миасс» было три: две – земные и одна «небесная» (вертолетная). Последнюю (земную) 1989 года организовали редакция газеты «Челябинский рабочий» и областной комитет по охране природы. Участники экспедиции: Всеволод Юрьевич Миленушкин (комитет по охране природы), Иван Антонович Окунев (управление эксплуатации водохранилищ), Алексей Юрьевич Даванков (Челябинский филиал института экономики Уральского отделения Академии наук) и автор этих строк. За рулем нашей «вахты» сидел водитель Олег Сольмин.

За неделю мы проехали вдоль Миасса от его истока до Челябинска. И еще за день осмотрели реку от Челябинска до границы области.

Накануне экспедиции состоялся облет реки на вертолете. Достаточно было трех часов, чтобы облететь реку от истока до села Миасского. Несмотря на то, что все три часа шел моросящий дождь, фотокорреспондент Михаил Петров сделал десятки снимков, вполне удачных. Летчик: А.А. Харин, А.А. Бордюгов, Р.А. Ахметшин, бортмеханик В.Г. Ханипов.

Еще несколько слов предварительно. Река Миасс достойна, пусть не преклонения, – уважения. Вам на глаза не попадалась скульптура антрополога М.Герасимова? Круглое, скуластое лицо. Большие серые глаза. Брови, дугами сходящиеся к переносице. Слабая улыбка на пухлых губах. Красивая женщина. Она жила на реке Миасс за несколько тысячелетий до нас.

Г.В. Обедиентова: «Реки – самая древняя и основная часть современного ландшафта. Жизнь на земле едва зарождалась, не было ни трав, ни лесов, а реки уже текли. Реки образовались гораздо раньше, чем появился на Земле человек».

Будем помнить, что река Миасс и что мы.


ИСТОК

Самим не верится: мы стоим у истока реки Миасс.

Озерцо, камышовые островки, утки на воде. На берегу – старая, одинокая береза. Сухо, уже по-осеннему, шелестит ее еще зеленая листва. Под березой – выжженная дерновина кострища, две рогатины и тонкий ломик под котелок, рядом поленичка аккуратно сложенных дровишек. К стволу прислонена штыковая лопата с обрубком черенка. Видимо, ночевкой или хотя бы сиденьем у костра под березой не раз отмечено пребывание в этой точке на карте.

В прошлый раз, пять лет назад, мы потеряли целый день, а истока не нашли. И нынче я, признаться, не надеялся. Спасибо егерю Владимиру Васильевичу Калугину, без него мы, пожалуй, опять, проблуждав, вернулись бы ни с чем.

Исток Миасса мне представлялся ключиком на склоне горы, в дремучем лесу, к которому и пробраться трудно, не то, чтобы проехать. Географы эту точку обозначили точно: за исток принят ключ в южной оконечности хребта Нурали, в уступе на перевале, между высотами 713,5 м (хребет Нурали) и 783 м (хребет Сири-Тур). Может быть, когда-то так и было. Теперь же у озерка леса нет – одна старая береза. А рядом, повыше, – щебеночное полотно дороги. И никакая тут не глушь – до Орловски и Ильчигулово рукой подать.

Выше озерка долина реки угадывается. Наверное, некогда ручеек вел по склону к ключику, к самым первым струйкам реки, но сейчас тут сухо. Родничок, если и был, то недалеко, потому что дальше – склон, возвышение.

...Пора в путь, дело к ночи. Что-то бы унести в памяти... Заходящее солнце. Вечернюю прохладу. Тишину. Стрекот невидимой мехдойки...
В ПЛЕНУ БОЛОТ

У Ильчигулово, на краю деревни, – мосток, под которым Миасс, разбиваясь об огромные камни-валуны, падает вниз, в каньон.

Кстати, тут, рядом с рекой, мыли золото. Обширный разрез заполнился водой – то ли пруд, то ли озеро. На берегу этого водоема – старинное мусульманское кладбище. Плоские камни, покрытые пятнами мха, то ли выросли из земли, то ли вросли в нее.

У истоков Миасса люди жили издавна.

Где-то за Сулейманово русло... исчезает. Накануне, облетая реку на вертолете как раз на этом участке, мы потеряли Миасс. Внизу мы видели обширную равнину с мелкой водой среди зелени, причудливые разливы. Стая журавлей пролетела далеко под нами. Ни деревни, ни хутора. И только перед Косачево прямой дренажный канал вывел к естественному руслу реки.

Надо полагать, река теряет сама себя в обширном болоте. Она как бы останавливается, покоренная пространством. Конечно, какое-то течение сохраняется и в этой осочьей и камышовой заводи, но вряд ли оно чем-то проявляет себя внешне. Тут, может быть, останавливается не только течение воды, но и течение времени. Потом, войдя в узкое русло, Миасс вновь обретает исконное стремление течь к какому-то неведомому краю, но здесь – только покой и отреченность...


КОСАЧЕВО

Пять лет назад, когда мы тут останавливались впервые, деревенька Косачево почему-то запала мне в душу. Я ее потом частенько вспоминал. И с волненьем ждал новой встречи с ней.

Косачево – у самой границы с Башкирией. Выше деревни, как уже сказано, некогда «властвовало» обширное болото, в котором терялось зарастающее озеро Каскарды и само русло Миасса. Потом болото высушили. Совхоз «Черновской» косил тут сено, пока росла трава, потом добывал торф. (С вертолета мы видели торфяные чеки и бульдозеры, сгребающие в кучи чернокоричневую органику). Слой торфа тут достигает пяти метров.

Лесник Виктор Владимирович Катющик, с которым мы встретились на окраине соседнего села Устиново, сожалел о болоте:

– Зачем осушили? Траву, и ту не собирают. А дичь ушла. Рыбы стало меньше. А раньше такие там были караси... Между прочим, на Каскардах курорт стоял.

У Косачево реку перегородила насыпь, которая держит прудик с насосной на берегу, с трубами, уходящими к «волжанке».

Я помню эту плотинку. Тут ничего не изменилось. Трубу перекрывает винтовой затвор. Винт, между прочим, обильно смазан, легко проворачивается. Все, как было. Только дом на пригорке – заколочен. Жив ли Александр Кузьмич Мартынов, совхозный конюх, с которым мы беседовали в прошлый раз? И спросить-то не у кого. Доживает Косачево свой век.

Помню, у плотинки девушка полоскала белье.

– Как речка называется? – спросили мы у нее нарочно.

– Речка как речка, – пожала она плечами.

Девушка приезжала к родителям из Миасса.
ИРЕМЕЛЬ

Одно из самых тихих, укромных, чистых, милых водохранилищ – Иремельское. Оно покоится среди лесистых сопок – то близких, зеленых, то дальних, синих, то далеких, сизых, в туманном силуэте. Рыхлые тучи опустились в долину, сквозь них просвечивает солнце, на водной глади играют, переливаются столбы и горизонтали света, почти ослепительно.

Как бы набираясь покоя перед долгим днем, мы постояли у воды, побродили в лесу. Грибов тут! Абабки, рыжики, грузди, волнушки. Два круга шампиньонов, один в другом, – и все абсолютно чистенькие, здоровенькие. Лето нынче было сухое, а леса – пустые. Дожди прошли только в августе. После них-то грибы и взяли свое.

Вокруг все чистое – леса, горы, вода. Выше водохранилища – ни заводов, ни городов, две-три деревеньки. Кажется, что вода, которую пьют жители Миасса, должна пахнуть хвойной смолой, хмелем, грибами...


САМОРОДКИ

Дом Владимира Васильевича Калугина в Ленинске велик, на два хозяина, стар, в свое время явно казенный, не жилой. Доски, которыми он обшит, посерели, жестяная черепица, которой он покрыт, почернела. Дом стоит высоко, на склоне горы, как бы на втором этаже улицы, носящей имя Мечникова.

На этом доме висит мемориальная доска: «Мечников Евграф Ильич открыл 9 июля 1797 года впервые на Урале рудное золото на речке Ташкутарганке вблизи нынешнего поселка Ленинского».

Сам Владимир Васильевич ростом высок, лицом красив, походкой легок. Не зря в свое время попал в парадные войска: в молодости его, пожалуй, можно было бы выставлять напоказ, как образец силы и красоты. Жизнь он повидал всякую, провинциальной пришибленностью не страдает, на пальцах ему ничего объяснять не надо, он сам, чего хочешь, тебе растолкует.

Егерем Владимир Васильевич стал по стечению обстоятельств, а вообще-то он старатель, горняк. Сила была немеряная, хребет, казалось, сколь ни наваливай, не переломишь – себя не жалел, ходил в передовиках, ездил на всякие съезды... Пока не свалил инфаркт.

После инфаркта жизнь пошла иначе. Будто ничего и не было – ни почета, ни наград, ни съездов. Пенсия в несколько червонцев – и живи, как знаешь. Оно бы и ничего, да сердце не дает о себе забыть. Ноги болят, стынут. Даже и летом не снимает Владимир Васильевич коричневые шерстяные носки.

Раскололась жизнь на две половины – на здоровую и хворую, на старательскую и егерскую. Было время, Владимир Васильевич рушил природу, настал час – оберегает ее. Нет, в своей биографии он ничего не перечеркивает, ничего из нее выбросить не посмел бы. Егерской службой не замаливает старательские грехи. Золотишко добывал не впустую, не зря старался. Разве что не так бы рвать, поаккуратней бы землю ворошить...

Два века люди берут золото в реке Миасс. От самого истока вся она изрыта. Изрыты ее русло, берега, ее притоки, ближние и дальние окрестности. Двести лет люди брали золото в реке Миасс, берут и по сей день.

Сколько всего-то взяли? Точно никто не скажет. Только за первую половину XIX века, по официальным источникам, добыто 41200 кг золота.
ТАШКУТАРГАНКА

Есть в поселке Ленинске приметное место, торговый холм с двумя рядами магазинов. Будто с прошлого века остался этот холм, хоть фильм тут снимай о жизни старателей. У холма – пруд на речушке Ташкутарганке. Где-то здесь, как сказал нам Калугин, 26 октября 1842 года Никифор Сюткин (в поселке есть улица его имени) выкопал свой знаменитый самородок весом 36 килограммов 21 грамм. Еще раньше, в 1824 году, в сентябре, сюда приезжал царь Александр I, здесь он «попытал счастья»...

С неказистой Ташкутарганки, малого притока Миасса, началась в нашем краю золотая лихорадка. Она ошарашила своими находками. Как свидетельствует краевед В. Морозов, на этой речушке из ста пудов песка извлекали до пуда золота. Клады ее были сказочно щедры – бывало, за один день находили по нескольку самородков.

Что ж, признаться, было отчего голове кругом пойти: золото под ногами. Путешественник М.Круковский в путевых очерках, относящихся к 1909 году, так описывает те события: «Это было лихорадочное время; всяк спешил в окрестности Миасса: предприниматель, золотоискатель, рабочий, торговец. Жизнь кипела ключом. Многие из хлебопашцев покинули свои поля, над которыми веками проливали пот, и бросились на более прибыльное, хотя и более тяжелое дело добывания из земли красивого, дорогого золота. А вместе с золотом появились в крае беспросветное пьянство, кражи, убийства, отчаянная гульба и нищета».

Много золота взяли на Миассе, но не все. И поныне в песке, который намывают речные воды, где ни копни, – есть золотые крупицы. В свое время создатель булата П.П. Аносов выяснил, что в песках золота в 131 раз больше, чем выделяется при промывке. И потому он, как истинный металлург, взялся плавить песок в тиглях, доменных и медных печах Миасса. Он получил «золотистый чугун», сплав истинно уральский, из которого золото вытравил кислотой. Правда, метод Аносова практика не приняла: дороговато. Но вполне вероятно, что потомки вспомнят о золотистом чугуне.

Сегодня Ленинск о желтом золоте «забыл». Теперь поселок держится на другом золоте, на черном, на нефти и газе – тут находится линейная диспетчерская станция, насосы которой гонят по трубам новые богатства недр, пока они есть...

Река Миасс и без золота – золото, а с золотом и вообще цены ей нет. Правда, драгоценное ископаемое так ископало реку, что едва не погубило. Охваченные золотой лихорадкой, люди, конечно, и в грош не ставили речушку Ташкутарганку, приток Иремель или даже сам Миасс: рек много, а россыпей – поди, найди. С годами не сказать, что падал престиж золота, зато все более ценится чистая вода.
СМОРОДИНКА

Смородинку украшают сопки, покрытые березовым лесом. Украшают, оберегают, укрывают. Над сопками, обнаруживая высокие ветры, кочуют стада кучевых облаков. Тени от облаков пятнисто лежат на зеленых склонах, ниспадающих к долине реки.

Плотина в Смородинке из бревен, досок, бута и грунта. Ни бетона, ни железа. Река падает с замшелых бревен, стелется по дощатому настилу, стекает с его кромки тонким хрустальным водопадом, окаймленным бахромой желтоватой пены. Пузыри радужно искрятся на солнце.

Плотина держит пруд, в котором воды меньше, чем ила и водорослей. Трава прошила толщу воды от дна до «зеркала», в котором давно уже не отражаются облака. Невозмутим зарастающий пруд, ни волненьем, ни рябью не отзовется на порыв ветра.

Плотину надо заменить, а пруд вычистить. И пять лет назад говорилось это «надо», но все так же катят по шатким бревнам телеги, грузовики и трактора, испытывая судьбу.

– Если плотину прорвет, – сказал директор совхоза «Черновской» Алексей Назарович Ершов, – мы оставим Миасс без овощей.

Это все, чем он может насторожить. (Та плотинка стоит до сих пор).
МИАССКИЙ ПРУД

Валерий Протасов – в зеленой каске, в блестящей куртке из искусственной кожи, бравые усы, независим, контактен – механик драги. Он нас встречает и сопровождает наверх, на третий этаж, в комнатку с широким окном и двумя канцелярскими столами.

Драга впечатляет. 1400 тонн металла на понтонах. Пароход!

За окном охристая от глины вода Миасского пруда. Далеко тянется дамба, на ней желтый трактор, а в самом конце – самосвал с вздыбленным кузовом. Внизу камышовые куртины, утки сидят на воде.

О чем говорить на драге, пока в ней что-то ремонтируют? О золоте, конечно. Есть золотишко? Есть. Сколько – вопрос не корректный. Сколько есть. Конечно, не то, что прежде. Остатки, можно сказать, после отцов и дедов. Им бы такую технику... Драга или гидромонитор идут напролом, целые массивы перемалывают. Гидромониторы разрезают крепь старых шахт и шурфов – деды брали золото и нам оставили. И после нас что-то найдут...

Мы поднимаемся еще выше, к пульту, у которого сидит драгер Юрий Иванович Ширяев. Как положено на пульте, справа и слева – кнопки, рычаги. В руке у Юрия Ивановича микрофон, слева – телемонитор. Тут, как в кабине самолета, если ее увеличить в десяток раз. Только самолет нацелен взлететь вверх, а драга норовит нырнуть вниз. Прямо перед драгером – черпаковая цепь. Он повернул какой-то рычаг, внизу что-то тяжело забухало-заворочалось и цепь пришла в движение – нехотя, с натужным страдальческим скрипом. Каждый черпак, будто огромный зуб невероятной прочности, поднимает из глубины обломки камней в желтой мути.

– Какая глубина?

– Шесть метров.

Разрезая слой вязкого ила и песка, черпаки проникают до дна, ниже дна, до десяти метров – до коренных пород, до платика, как говорит Протасов (и там золото), крушат его, зачерпывают обломки, поднимают вверх, в нутро драги, где вращается барабан. разбивая камни, чтобы сразу же в несколько потоков из грунта вымывать золотой песочек... Комбайн!

Кроме драги пруд осадили три гидроустановки и один земснаряд.

Надо понимать так, что пруд чистят ради воды. Но боюсь, что «за так» никто бы не полез в воду. Не будь на дне золота, старателей сюда и на канате бы не затащили. Но такова уж, видно, миасская вода – к чему ни прикоснется, все в золото превращает. Обыкновенный песок, например. Вряд ли гидромеханизаторы поставили бы сюда свой земснаряд, если бы не песок. Строители песок из рук рвут. Продавать песок, оказывается, выгоднее, чем золото. Не на золоте, а на песке держится рентабельность очистки пруда.

Двести лет река копила в пруду свои богатства будто именно для того, чтобы самой оплатить наши расходы по ее очистке. И надо же такое придумать: то, от чего очищается пруд, и есть плата за работу. «Отходы» река превращает в ценности.

Миллионы тонн песка вымыто, отгружено, продано. Объем воды в пруду увеличится в два с половиной раза. Глубина достигнет 8–9 метров.

Конечно, наворотили старатели на пруду – оторопь берет: горы грунта, по которым ползают бульдозеры, экскаваторы и самосвалы, тут и там из труб хлещет вода, обводные каналы, дамбы, гидромониторы, режущие пласт в несколько метров... А сама драга – вообще чудовище неземное. Мы трижды облетели пруд на вертолете – впечатление бурной, грандиозной, но неразборчивой деятельности.

С другой стороны, изъять и переместить миллионы тонн грунта – работа, посильная разве что вулкану. И в ней – свой порядок, не всегда доступный взгляду со стороны. Идет капитальный ремонт пруда, а ремонт всегда связан с временными неудобствами.
СТАРИННЫЙ ЗАВОД

Амир Вахитович не улыбчив, но, когда я подал ему руку, искорка блеснула в его глазах. Он помнил нашу первую беседу. Думаю, что приятных воспоминаний у Амира Вахитовича от нее не осталось, однако и, говоря модно, до конфронтации не дошло.

Когда в первый раз, пять лет назад, я сказал Амиру Вахитовичу, что люди требуют, чтобы мы называли имена тех. кто губит реку, лицо его налилось краской, он глухо спросил:

– И вы хотите назвать меня?

Он, конечно, был против такой славы, но, видимо, понимал, что волею судьбы ему, главному инженеру Миасского инструментального завода, отвечать перед миром за все, в чем был и не был виноват. Много раз его штрафовали за реку, публично стыдили, даже в суд вызывали. Каримов готов и это понять. И прокурора понял, когда тот ему выложил начистоту: твои доводы вроде бы и весомы, но мы не можем тебя не наказать – Миасс-то грязен. Так-то.

Ах, как мы горазды и скоры найти виноватого и выместить на нем всю свою слепую злобу...

Не пора ли сказать о Каримове и доброе слово?

Когда в прошлый раз Амир Вахитович сообщил нам, что у него есть проект заводских очистных сооружений стоимостью три миллиона рублей, это, если откровенно, выглядело, как пустое обещание, которым давно уже никто не верит: от проекта до объекта, как от земли до звезды.

Однако объект-то возведен. С вводом своих очистных сооружений завод перейдет на замкнутый цикл и прекратит сброс стоков в Миасс. Кстати, сброс коммунальных стоков уже прекращен – проложен коллектор в городскую сеть.

Инструментальный (прежде напилочный) завод занимает площадку на высоком берегу реки сразу за плотиной Миасского пруда. Тут все старинное – и плотина, и здание конторы, выходящее к старому центру города, и заводские корпуса. Впрочем, в последние годы завод энергично обновляется: новые корпуса, новые технологии, новая продукция. (И новое название). Кроме напильников, которые покупает Франция, ФРГ, другие страны, завод производит штампы для прессов, а также пресс-формы, в том числе, к слову сказать, и пресс-формы для выпуска одноразовых шприцев.

Не сказать, что завод на взлете. И то добро, что он избежал падения.

После разговора в кабинете мы вышли на территорию завода. Тут тоже перемены: прокладывается асфальт, в котором зияют решетчатые люки ливневой канализации. Высокая глухая ограда, частью металлическая, частью бетонная, поднялась вдоль береговой кромки (в прошлый раз мы проникли на территорию сквозь прореху в ограде). Сам берег от плотины до поворота реки обложен бетонными плитами. В русле меньше хлама.

Река тут течет по-горному спешно, натыкаясь на камни. В прошлый раз она произвела на нас удручающее впечатление. С двух берегов и даже сверху, из пересекающих ее труб, стекала в реку грязная вода. Теперь ничего этого нет. Осталось всего два выпуска, две трубы, и из них сливается в реку чистая, по крайней мере на глаз, вода.

Однако ниже, там, где на изгибе, между щетиной осоки, под тополями поток сбавляет скорость, сразу же всплывают на поверхность радужные пятна нефти. Надо полагать, вся территория завода на несколько метров вглубь пропитана мазутом. Завод без всяких шуток намерен бурить скважины, чтобы определить «запасы».

Впритык к берегу из жести сооружено ограждение – сборник нефти. Пленку черной жидкости снимают и сжигают. Сколько это вымывание, высачивание мазута будет продолжаться, неизвестно.

А это что? У самого берега, в жестяной ограде, – рыбешки. Зачем они туда проникли? Может быть, их привлекает нефть? Еще более нас удивил начальник ОКСа Владимир Алексеевич Копылов, уверявший нас, что там же мальчишки ловят раков. Странно. Тут уж и сам обратишь внимание на то, как вдоль берега пышно, породисто растут марь, белена, мать-и-мачеха, вьюнок. Не от нефти ли и они так раскидисто вымахали?

Инструментальный завод стал аккуратнее на своем дворе. И внимательнее к Миассу. Но одно смущает и досаждает: что ни начато, ничто не закончено. Очистные сооружения не достроены. Забор не доведен до конца. И русло не вычищено, как следует. И нефть не перекрыта напрочь.

Остается надежда на третью встречу с Амиром Аахитовичем. Лет через пять. Если будем живы.


БРАТЬЯ-ОЗЕРА

В Миассе мы ночевали в гостинице «Нептун» на улице Макеева: двухместные номера, телевизор, телефон, другие удобства.

Утром я поднялся на торцевой балкон седьмого этажа, чтобы так сказать, сориентироваться. Справа, в долине, предполагался Миасс, укрытый белыми волокнами тумана. Над туманом я едва различил голубой краешек Тургояка.

Слева – горы, Ильменские, а за ними – знаменитый заповедник.

Где-то внизу, спрятанная в асфальт течет речушка Первая. Чуть ниже – Вторая, еще ниже – Третья. Уже за Ильменской грядой, если верить карте, прячется речушка Демидовка, которая никуда не впадает, не хватит сил. Зато рядом речка Белая дотекла до речки Няшевки, чтобы с ней впасть в озеро Большое Миассово.

Озеро Большое Миассово связано со своим младшим братом – Малым Миассово. А еще с Большим и Малым Кисегачом, с Таткулем, Теренкулем и десятками других озер от Черного до Черненького. Целая система озер вдоль Ильменских гор.

Значит, река Миасс течет в узком перешейке между озерами Тургояк и Большое Миассово. Справа – вода, слева – вода, а между этими водами – река.

Жаль, не узнать, кто дал имя озерам Миассовым, то есть принадлежащим реке Миасс. Почему они миассовые? Ведь они не связаны с рекой – из разделяют горы. Ни Первая, ни Вторая, ни Третья речки, разумеется, не претендуют на то, чтобы одолеть хребет. Демидовка – сама по себе, а Белая – уже на другой стороне.

Однако неведомый топоним рассудил мудро: вода в озерах, что восточнее Ильменской гряды, по праву принадлежит реке Миасс. Если слева в реку впадают и Атлян с Сыростаном, и Куштумга с Таловкой, и Тыелга, и Киалим, и Сак-Елга, то справа у реки, собственно, притоков нет. Ильменские горы, словно огромная плотина, перегородили путь стоку, и у реки Миасс справа вместо притоков – цепь озер. Остается добавить, что эти озера все-таки нашли путь к реке, не на западе, где горы, а на востоке, где равнина, – по реке Караси.

Но и этого мало. «Следовательно, – допустили еще в 1940 году Н.В. Бондаренко и С.М. Осипов (сборник «Ильменский заповедник»), – можно считать вполне вероятным существование в прошлые времена единой водной системы, соединявшей все упомянутые озера от Ильменского до Миассово. Река Миасс связывает последовательно следующие озера: Ильменское, Кисыкуль, Тургояк, затем цепочку из озер: Ишкуль, Караткуль, Сериткуль, М.Теренкуль, Карабалык и, наконец, Аргази. Особенностью этой системы озер является то, что р.Миасс принимает в себя стоки их, тогда как в ряду Чебаркуль–Миассово мы наблюдаем непрерывную связь одного озера с другим».


САМОЦВЕТЫ

Река Миасс течет среди драгоценных камней. Рядом – знаменитые копи Ильмен с их кристаллами и друзами. А с другой стороны – Таганай, целя гора таганаита. (Огромная чаша из таганаита хранится в Эрмитаже).

На всем своем пути река «открывает» минералы.

Впрочем, что касается самоцветов, то они – в былом. И нам ничего более не остается, как потешить себя свидетельствами предков.

«В 1837 году разведочная партия под руководством Ф.Ф. Блюма открыла в бассейне небольшой речки Черемшанки месторождение циркона. Среди кристаллов оказался гигант, весивший более 8 футов (3,2 кг)».

«В1835 году геолог П.А. Версилов заложил разведочный шурф на Косой горе, что находится сейчас в южной части Ильменского заповедника. Работу продолжал горный инженер Ф.Ф. Блюм. И уже вскоре были найдены богатые скопления топазов и аквамаринов. В первый же год было извлечено около 10 фунтов (4 кг) драгоценных камней. С тех пор копь стала называться брюмовской. При углублении ее были обнаружены неизвестные ранее науке минералы. Только в одной этой копи оказалось около 30 минералов. Второго такого уникального минералогического пятачка нигде в мире пока не найдено».

Сокровищница – так только и назвать долину Миасса. Река начинается с яшмового пояса, с его северной оконечности. У деревни Мулдакаева – синяя яшма, цвета штормового моря. Ну, золото, само собой. Безвредный тальк Сыростана. Мрамор и известняки Тургояка. Ильменит, миасскит и уже упомянутый таганаит – камни, славящие свою родину. Медь. Корунд у Селянкина...

В 1913 году А.Фирсман писал Вернадскому: «Сейчас возвращаемся из Ильменских гор в Екатеринбург. Объездили северную часть Ильменских гор, собрали интересный черный минерал у Селянкина и осмотрели ряд копей у Ишкуля. Сегодня посетили Савельев Лог и едем в Екатеринбург. Осмотрели асбест в долине Миасса».

Ученые ездили сюда, как на экскурсию.

Колодец, дудка, копь, шурф, шахта, рудник, карьер разрез – какие, однако, уральские слова. Не утихает на Урале страсть к копанию. Лопата, правда, давно отброшена, ковшом роем. И все меньше драгоценных кристаллов, все больше кубометров сырья. Все глубже раскопы, все выше отвалы.

И все-таки едешь вдоль Миасса с таким ощущением, что вокруг тебя сказочно богатая земля. Наверное, если поискать, тут можно найти все, что твоей душе угодно. Только жаль это трогать, рушить. Может быть, горы, леса и реки дороже самоцветов, пусть и невероятно драгоценных.
КУШТУМГА

Почему-то я готовился увидеть стремительную, студеную Куштумбу, которая врывается в Миасс своенравно и настырно. А увидел совсем другое. Может быть, в горах Куштумба и стремительна, и студена, но в обширной долине перед впадением в Миасс на окраине поселка Северные Печи она успевает успокоиться, присмиреть.

В зарослях ольхи, ивы, черемухи, хмеля, крапивы и осоки, тихо, скромно, застенчиво вливается Куштумга в Миасс. Тень от деревьев падает на прозрачную воду, но, не найдя опоры, размытыми пятнами ложится на дно, будто покрытое рябой бархатистой тканью. Листья кубышки покачиваются на воде, и видно, как стебли, с наклоном по течению, уходят ко дну, укореняются в нем. Рыбки, уж, конечно, не форель, плавают, что тебе в аквариуме. Желтый лист проплывет с медленным разворотом. А то птица уронит в воду черную ягоду черемухи, которые висят над водой, как бусы.

Как ни трудно реке в наше время сохранить себя от человека, Куштумге до сих пор это удавалось. На окраине Северных Печей, у мостика, мы видели, как грибники мыли в реке только что собранные грибы. Грязь с груздей Куштумга нам с удовольствием простит.


КОРОБКОВКА

Коробковка мне понравилась с первого взгляда. Пожалуй, толком не объясню, почему. То ли потому, что она облепила холм, огибаемый рекой, – вся как бы напоказ. То ли оттого, что чисты ее желтые улицы, на которых – сразу видно – не бывает раскисшей слякоти, луж, колеи. А может быть, приглянулась мне крепость ее домов – большей частью квадратных, с четырехскатными шатрами крыш.

Главную улицу, взбирающуюся в гору от моста через Миасс, сельчане назвали именем Кушнова, своего земляка, Героя Советского Союза. Я шел по этой улице, оглядываясь по сторонам, удивляясь тому, как тесно стоят дома: фасад – ворота, фасад – ворота. С улицы только это и увидишь. А с вертолета открывается вся усадьба: стайки-сарайки, навесы, теплицы, чуть поодаль – обязательная банька, а еще дальше длинная полоса огорода, которая без поперечной межи гладко тянется до усадьбы на противоположной улице, где строения расположились в обратном порядке: банька, тепличка, навесы, стайки-сарайки, сам дом с воротами.

Усадьба теснится к усадьбе, хуторской разобщенности предпочитая близкое соседство, когда в осенней темное или метельной пелене на голос отзовется живая душа. Вообще Коробковка строилась не как обыкновенная крестьянская деревня, а как уральский заводской поселок. Ведь и название ей досталось от слова «короб» – некогда, говорят, селение славилось плетением, в том числе коробов. Впрочем, название это неофициальное. На карте Коробковка значится Новотагилкой.

В какие-то годы Коробковка жила старательским делом. Теперь же держится на городском промысле – город Миасс работу дает. Тот же автозавод. Или еще кто. Судя по всему, никогда Коробковке не грозило опустошение.

Миасс у Коробковки волнует гривы водорослей, гнет камыш, покачивает островки кувшинок. Малость он тут вроде чище, чем прежде, но все-таки не без мути. А муть – городская, до Машгородка рукой подать.


ЗОЛОТАЯ ДОЛИНА

Красиво звучит: золотая долина. Когда-то была золотой. Теперь она не золотая, а вспаханная. Глубоко и отвально. С вертолета хорошо видно, как драга пахала ее, то вдоль русла, то поперек, оставляя рваные копани и щебеночные веера «хвостов». Река блуждает, потерявшись в своей же долине.

То, что когда-то было поймой, на которой по весне река слой за слоем отстаивала плодородный ил, чтобы на нем поднимались шелковистые травы, и донный песочек, отмытый теченьем, и родники, журчащие в осоке, и птичьи гнезда, спрятанные в камышах, и рачьи норы под кустами тальника – все искромсано, вздыблено, порушено...

Между Наилами и Новоандреевкой, у тракта, лежит, ржавеет изрубленная автогеном драга. Та самая драга № 51, которая много лет пахала реку от верховья Аргазей до Новоандреевки. Последним начальником драги был Николай Николаевич Красилов, с которым через день случай свел нас на Киалиме. Драга вдоль нарылась в долине Миасса. Пять лет назад ее-то мы и видели на плаву. Теперь от нее остались какие-то трубы, фермы, барабаны, будто косили ископаемого чудовища, которое буйствовало в долине реки, наводя страх на округу и не зная управы, пока не околело от старости...


АНДРЕЕВКА

У Новоандреевки в Миасс впадает Тыелга. Тыелга впадает слева, а справа, то есть с востока, деревню заслоняют горы, все та же Ильменская гряда. Сразу за горами – озера, одно к другому: Караматкуль, Сытыткуль, Теренкуль. Еще к востоку, совсем уже рядом, – берег Аргазей.

Миасс тут рябой от ряски. Ее несет течением. Бледнозеленой какой она лепится к берегам. В заводях ряска скапливается, сплошь покрывая водную гладь.

Ряска на реке – это нормально. Если ее – именно в норме. Река кормит ряску, а ряска чистит реку. Но ее обилие настораживает. Значит, в воде избыток корма, той же органики, биогенов?

Новоандреевка – село длинное. Миасс, у самой деревни не тронутый драгой, петляет, а главная улица только в центре приблизилась к излуке, а краями оторвалась далеко от реки. Домишко под № 205 дряхл, скособочен. Фронтон щеляст, калитка крива. Сразу видно, не знает усадьба мужских рук. Дети, кто куда, разъехались, осталась одна старуха. Дрова распилить-расколоть некому. Доску прибить, ограду поправить некому. Нет, не бедует старуха, не голодает. Пока на ногах, сама себя прокормит. Вот картошку выкопала, уродилась она нынче, как, грех жаловаться, всегда. Выставила старуха табурет поближе к тракту, поставила на него ведро розовой картошки, пучок вымотой моркови, шершавый диск подсолнуха – авось, позарится какая-нибудь проезжая городская душа, к пенсии копейка.

Табуретку выставила к асфальту, а сама сидит на лавке у палисадника, грибы моет. Соседка притопала, письмом похвасталась – из города, небось, письмо-то, откуда ему быть еще...

Так и живет старуха. Скучновато, конечно, в одиночку, однако тем довольна, что в своем дому, в родном краю, у гор, у Миасса-реки. Душа не месте.

Ясным сентябрьским днем вдоль всей Новоандреевки услужливо стоят у шоссе табуретки с картошкой, морковью, огурцами, подсолнухом.

– Покупайте, люди добрые, чем богаты, тем и рады, – лепечет Новоандреевка, длинная деревня, стоящая как раз посередине между городом Миассом и городом Карабаш.
КИАЛИМ

Уже в конце дня по пути в Карабаш мы остановились на мосту. Остановились, чтобы взглянуть, как Киалим впадает в Миасс. В прошлый раз, пять лет назад, с этого же моста мы наблюдали, как чистый Киалим спарывает, оттесняет мутный поток Миасса, но тут же теряется в нем, подхваченный и уносимый мутью.

На этот раз, как ни странно, все наоборот: Миасс сравнительно чист. По крайней мере не так мутен, как прежде. Зато Киалим желт и густ – идет голимая глина. Как тут было не вспомнить слова начальника прииска Валентина Сергеевича Дементьева: на Каалиме моют золото две гидроустановки. Не они ли портят реку? А может быть, гидростроители, ведь на Киалиме строится водохранилище?

Совсем недавно эта местность принадлежала сама себе, никем не тронутая со дня сотворения мира. Торчал горб Ицыла, его каменно-елово-пихтовая холка. А за Ицылом тянулся Таганай. Между ними тек Киалим. Говорят, Киалиму, единственной на Южном Урале реке, удалось пересечь хребет с запада на восток. То есть ему бы течь в Европу, а он упрямо тянется на север, до оконечности Ицыла, чтобы обогнуть его и повернуть на восток, в Сибирь, к Ледовитому океану.

Помню, как-то мы возвращались к Таганная. Долго поднимались по склону, место было мокрое, хвощовое и папоротниковое, и ручьи текли нам навстречу, в Киалим. Мы и не заметили, как начался спуск, и ручьи стали нашими попутчиками, они текли в Тесьму. Было жаль потом, что за разговорами не засекли линию водораздела, где вода остановилась как бы в растерянности: что предпочесть – Арктику или Каспий...

Киалим выбрал Арктику. Он, кажется, даже добивался этого. С характером река!

Со дня сотворения мира в этих горах все было отдано течению лет и столетий. И у кого-то хватило «храбрости», чтобы выбрать это место под плотину. И кто-то сюда пробрался, чтобы срубить лес и бульдозерной лопатой вспороть лесную подстилку, сгребая в кучу листья, хвою, цветы купены, ягоды земляники, грибы, вытесняя лесной дух выхлопами нефти... Теперь, когда уже все разворочено, и раздумывать нечего, круши дальше с легкой душой. Но что чувствовали те, кто нарушил этот вечный покой, сделав первый надрез на живом теле природы, превращенном в месиво развороченной раны?

Удивительно: обычно, сколько нас не подталкивай к благому делу, – упремся, с места не сдвинешь, но, еще не договорен слог «ще» в слове «водохранилище», а бульдозеры уже тут как тут тужатся, срывая горы. Ничто мы не строим так споро, как водохранилища. Наладились. Поднаторели.

Это, Верхнее-Киалимское водохранилище, сомнительно. Его строят, чтобы дать воду УралАЗу, всему городу Миассу и тем самым спасти Тургояк. На Киалиме уже есть небольшое водохранилище (5,6 млн. кубов), и оно «сядет на хвост» первому.

Карабашцы (это их территория) заволновались: новая плотина сделает миасцев хозяевами на Киалиме: захотят, дадут воду Карабашу, захотят – обрекут на смерть от жажды. Может быть, тут сказалась давняя неприязнь бедствующего Карабаша к преуспевающему Миассу. Но и то верно: почему бы Миассу не качать «готовую» воду из Аргазей? Или вода «не та»? Но, может быть, миасцы слишком избалованы сверхчистой водой Иремели и Тургояка, претендуя теперь на такую же воду Киалима?

Впрочем, поздно теперь вопрошать, если плотина вовсю строится. По расчетам у Киалима отберут 1,28 кубометра в секунду из 2,51 (в том числе 0,27 куба – для Карабаша). Отнимут у Киалима и, значит, у реки Миасс, затратив на эту операцию свыше 40 миллионов рублей.

Однако мы искали тех, кто выкрасил охрой киалимскую воду. Гидростроители в том не грешны. Значит, старатели. Но где их искать?

Евгений Дмитриевич Шокотько, житель небольшого поселка (на берегу Киалима, между прочим, мало жилья).

– Я наблюдаю за Киалимом с 1952 года, – сказал нам Евгений Дмитриевич, – за это время река сильно обмелела.

Забегая вперед, скажу, что потом мы с Евгением Дмитриевичем коснулись и такой темы, как далекое прошлое Киалима. Легко объяснить то, что русло реки выложено округлыми, обкатанными камнями и галечником. Но точно такие камни обнажала в срезе грунта струя монитора далеко в стороне от нынешнего русла. Значит, когда-то, в каком-нибудь мезозое, тут катила свои мощные воды огромная река. С тех пор она все меньше и меньше. И даже на глазах Евгения Дмитриевича заметно сникла.

Шокотько, конечно же, знал, где искать гидроустановки. И мы, дважды застряв, все-таки пробились к ним. Сначала к одной, а чуть ниже – ко второй. Тут-то и застали начальника участка Николая Николаевича Красилова (который, как потом выяснилось, восемь лет был начальником драги № 51).

Но сначала, в двух словах, о гидравлике. Схема такая: струя гидромонитора размывает пласт грунта, пульпа откачивается на промприбор (не промышленный, а промывочный прибор), который промывает и отсеивает крупинки драгметалла, а все остальное сбрасывает в отвал.

На отвал-то мы и поднялись с Красиловым. И без всяких хитростей выложили ему про охру в Киалиме.

– Нет, это не мы, – сразу же отмахнулся Красилов.

И, подумав, помог нам советом:

– Тут рядом, в поселке скот поят в Киалиме, не иначе, коровы мутят воду. А мы – нет Что вы... Это исключено.

Тем не менее мы предложили Николаю Николаевичу пройтись по кромке отвала, которые веером развернулся вокруг промприбора. От одного края неспешно пошли по кругу, не возражая на уверения Красилова в том, что старатели перед Киалимом чисты. Однако, дойдя до отстойника, увидели, как густая желтая вода хлещет через борт, стекает вниз – прямиком в «подвернувшийся» рядом Киалим. И все стало ясно и грустно.

Красилов сразу возбудился, куда-то убежал, с кем-то перекрикивался, нервно распоряжался, потом вернулся, доказывая, будто это для всех полная неожиданность, что это редчайшее исключение из правила, а правило в том, что на гидравлике кругооборот и сбросы, как правило, исключены... Было стыдно. И за то, что человек оказался в неловком положении. И за то прежде всего, что ему, Красилову, может быть, более, чем нам, нужна речка Киалим, а все выглядит так, будто мы ее защищаем от него...
САК-ЕЛГА

Течет красная река в белой долине – Сак-Елга. Течет от Карабаша, мимо Золотой горы, извиваясь на долгом склоне, впадает, будто ныряет, в Миасс. Отчего она ржавая? Отчего серы ее берега? От пирита.

Пириты – это медь. Медный колчедан. Впрочем, не только медь – и сера, и железо, и кобальт, и даже золото.

Пириты – это клад.

Пириты – это отрава.

Карабаш сам себя засыпал, завалил колчеданом. Пять труб господствуют над городом, будто пять стволов. Шлейф дыма тянется на восток. Выжжена Золотая гора, камни в черных подпалинах. Поистине «карабаш», черная голова.

Карабаш покорен колчеданом. Это, кажется, единственный в области город, теряющий горожан: до войны – 44 тысячи, теперь – 18 тысяч.

Никто не сказал «спасибо» Карабашу за черную работу и черную медь.

Какой парадокс – обернуть против себя богатство своих недр! Любой отвал возьми, черный, серый или красный, грунт под ногами, дым над головой, не говоря о рудах – все это минеральное сырье, пригодное к переработке в ценнейшие товары и способное обеспечить процветание Карабашу и не только ему.

Течет Красная река в белой долине – Сак-Елга. Окрашиваясь в пиритной долине, она смывает колчедановую отраву в Миасс. И так будет долго. Почти век Сак-Елга откладывала пириты в своей долине. Значит, столько же будет их смывать...

Осторожно ступая по вязкому илу пирита, я спускаюсь к Сак-Елге. Среди наносов точат какие-то ржавые камни, изъеденные кислотой пни и коряги, похожие на скелеты. Оранжево-рдяные косы, намытые потоком, голы – ни осочинки, ни камышинки. Петляя в рыхлых берегах, торопко, будто сознавая свой грех, спешит Сак-Елга вниз – влиться, раствориться в Аргазях, исчезнуть...

Тут я вспомнил Дмитрия Бойко, геолога, фотомастера, заядлого туриста, прекрасного парня, который провел в долине Сак-Елги не один час и не один день. Дима любил посидеть на объекте с объективом, вдоволь насмотреться на натуру, и так и сяк «прикинуть», додумать ее, дождаться, допустим, вечера, закатного контражура, или перенести съемку на зиму, до метелей, сделать, наконец, кадр, чтобы потом, уже в лаборатории, под лучом увеличителя, колдовать, пока не проступит на серебре таинственная изысканность. Схваченному мгновению Дима предпочитал символ, обобщение, раздумье.

Много раз Дима ходил на Таганай. У меня остались его снимки Таганая – то снег на скалах, то метельные горы, то причудливый кристалл Откликного гребня. Горы у него безлюдные, мрачно-страдающие, будто в час сотворения они в мученьях поднимаются к мглистому небу.

В один из сезонов мы с Димой прошли Бишкиль от деревеньки Барановка, где он берет начало, до Туктубаево, где он впадает в Миасс.

В начале лета он вдруг явился и сообщил, что с другом ходил на гору Иремель, что там застал девушку из Миасса, которая больше месяца провела в горах, одна, в уединенном созерцании поднебесья.

Вообще ничего не стоило поднять Диму с места – рюкзак у него был всегда наготове. Он и погиб с рюкзаком, на Камчатке, в турпоходе.

Когда уходят такие люди, как Дмитрий Бойко, невольно подумаешь, что рок выбирает лучших. Дима был добрым. В нем сохранилось редкое в наше время качество – предупредительная готовность прийти на помощь. Он помогал с истинным удовольствием. Жаль Диму.

И Сак-Елга у Бойко необычная, не сразу узнаваемая: корчащиеся коряги на переднем плане, немые стоны пней, тягостный изгиб реки и вдалеке, над пересечением двух склонов – невозмутимые трубы Карабаша. Это было отнюдь не фотообвинение, скорее фотосострадание.

Я хожу, увязая в пиритной топи, не могу уйти. Ах Сак-Елга, ты переживешь всех нас, страдающих от твоего уродства, красная река в белых берегах...
НИЧЬЯ ПЛОТИНА

На хвосте у Аргазинского «сидит» Новоандреевское водохранилище (еще его называют Карасинским). В свое время, когда драга обитала в верховья Аргазей, золотодобытчиков принудили отгородиться от питьевого водоема плотиной, чтобы в стоялой воде отстаивалась дражная муть.

Пять лет назад мы были на этой плотине, разговаривали с Иваном Модестовичем Дудиным, машинистом лебедок, сторожем и вообще хозяином узла.

На этот раз на плотине – никого, ни машиниста, ни сторожа, ни живой души. Затворы открыты, водоем спущен.

Один из членов экспедиции, Иван Антонович Окунев, знал, что к чему. Оказывается, золотодобытчики решили, будто они Миасс уже не мутят, что дает им право сбросить с себя обузу, списать с баланса Карасинское водохранилище. Как люди состоятельные, старатели готовы были хоть кому подарить водоем, однако подарка никто не принял. И тогда Миасский прииск взял и списал в убытки миллион с лишним рублей.

Теперь Новоандреевская плотина (вполне еще прочная) – ничья. Ее как бы нет вообще. Она брошена – бери, кто хочет. И управление водохранилищ теперь согласно взять ее себе, но не у кого взять – нет хозяина.

Мы так богаты, что позволяем себе разбрасываться плотинами...

Старатели явно опередили события: с Киалима-то их муть течет прямиком в Аргази.

Странная у нас экономика: списать миллион – выгодно, а содержать на какие-то гроши машиниста лебедок, сторожа и вообще хозяина гидроузла Ивана Модестовича Дудина, – убыточно. Его уволили.
АРГУЖА И ЗЫКОВ

Легендарен Аргужа, давший имя водоему. Впрочем, тархан Аргужа, видимо, лицо историческое. Достоверен, надо полагать, и тот факт, что еще в XVIII веке перегородил он реку Миасс плотиной и поставил на ней деревянную мельницу – тирман.

После Аргужи Аргази поднимало свою плотину все выше и выше.

В мае 1924 года газета «Советская правда» сообщала, что «старая плотина, построенная 125 лет тому назад, приходит к своей естественной смерти». Значит, предыдущая была построена где-то в самом конце XVIII века. Кем? Аргужей? Сомнительно. Аргужа, видимо, обитал тут еще раньше. И не могла его плотинка продержаться 125 лет. Кроме того, известно, что в 1853 году у Аргазей держал мельницу купец Архипов, который, конечно же, пользовался не «аргужинской» плотиной, а насыпал свою.

Далее газета «Советская правда» сообщала, что «для нового сооружения место выбрано на 3,5 версты ниже существующей плотины, где берега реки, значительно сближаясь, позволяют уменьшить длину плотины». Эта плотина была построена через несколько лет – уже не для того, чтобы крутить мельничные жернова, а для Челябинска, для его индустрии.

Следующий этап связан с легендарным именем И.В. Зыкина. Приведу рассказ гидроинженера В.Н. Логинова, рассказ, на котором явственен налет легенды.

– В 1961 году я работал в тресте «Уралгидрострой» с Аркадием Григорьевичем Новиковым. Он был предпенсионного возраста, в два раза старше меня, но нас связывала дружба, я считал его своим наставником.

Новиков-то и рассказал мне историю Зыкина, главного инженера «Аргазистроя». В 1941 году Зыкина, доцента кафедры гидроссоружений Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта, вызвал к себе Сталин и сказал: «Мы собираемся организовать в Челябинске, на базе ЧТЗ, мощное производство танков. Но там нет воды. Ее не хватает ЧТЗ, даже ЧГРЭС. ГКО поручает вам, товарищ Зыкин, выехать в Челябинск, в кратчайшие сроки найти воду для Танкограда».

Зыкин ответил Сталину так: «Отдам все знания, все силы и даже жизнь, но задание ГКО выполню, дам воду Танкограду».

И.В. Зыкин решил задачу просто: поднять плотину и удвоить объем водохранилища. Опираясь на секретаря обкома Патоличева, он быстро провел изыскания, сам составил проект, организовал строительство. Через четыре-пять месяцев после его приезда на стройке было 40 тысяч человек, вся нужная техника. Строили день и ночь.

На этой стройке Зыкин и сгорел. Когда он почувствовал, что умирает, сказал, чтобы его похоронили на берегу водохранилища. Теперь на высоком берегу стоит обелиск. Каждый год в день его рождения к могиле приезжают из Ленинграда жена и дочь Зыкина.

Такой, в духе времени, рассказ.

На высоком берегу водохранилища, действительно, стоит обелиск, под которым похоронен И.В. Зыкин. Что касается жены и дочери, то, сколько я не спрашивал у жителей Байрамгулово, никто их не видел.

После Зыкина плотина Аргазинского водохранилища была нарощена еще на три метра. Теперь она держит почти миллиард кубометров воды.

Миллиард кубометров – это один огромный куб со стороной в километр. В натуре же водохранилище – треугольник, одним углом нацеленный на Челябинск. Именно в этом углу и находится плотина, взявшая на себя весь напор голубого треугольника. Сооружение, между прочим, очень серьезное. Миасс тут накопил, налил такую силищу, которая требует уважения. Не сказать, что плотина дрожит от натуги, но все-таки ее «самочувствие» требует глазу. Напор велик. Воде не нравится, что ее задержали, остановили течение. Притаившись, она ждет своего часа.

Когда мы спросили у старейшего мастера гидроузла Анатолия Григорьевича, сколько воды в сутки выпивает Челябинск, он, сощурившись, отмерил на глазок один сантиметр между двумя пальцами: вот сколько, если пить из водоема.

Значит, так: десять кубов в секунду, это без малого миллион кубов в сутки. Что ни день, миллион отдай. Если, не дай бог, высохнет река Миасс, то Аргазей Челябинске хватит на два года, чуть больше. И наоборот, если слить Аргази, то Миасс сможет наполнить водоем вновь года за три, чуть меньше. То есть, река течет как бы напроход, а Аргази – это запас на два года, на всякий случай, чтобы спокойнее было на душе и чтобы иметь срок для изыскания воды «на стороне».

На стороне вода уже изыскана – на Уфе. Там, где разольется Долгоброское водохранилище – эдакий уфимский «филиал» Аргазей. Известны споры о трассе переброски воды из Долгобродки в Аргази. Первый вариант, через Увильды, отвергнут. После долгих поисков, намечена прямая трасса, минуя Увильды, но ее предстоит еще проложить.

С вертолета Аргази – море. Острова, то большие, заросшие березняком, то клочок земли, только и ступить в тихую погоду. Коса, мыс, лодки у причала, дощатые домики. Лодки же и на открытой воде – рыбаки сидят, кто с удочкой, а кто и с сетешкой.

Среди 250 крупнейших водохранилищ мира Аргази, увы, не значатся. При нашем одном и то неполном кубокилометре Запорожское водохранилище имеет 3,3 кубокилометра, Волгоградское – 31, а Братское или, допустим, Кариба на Замбези, или Насер на Ниле – по 160 кубокилометров. Уж, конечно, наш Миасс – не Днепр, не Ангара, не Волга, не Нил, не Замбези. Чтобы наполнить Братское море Миассу надо 500 лет. Жди, когда наберется объем. Правда, наши Аргази сравнимы, например, с Иваньковским водохранилищем на Волге или с водохранилищем Мусхед в США, но Иваньковскому от роду 50 лет, а Мусхеду – 150.

Вернемся все же к местным масштабам. Что ни говори, наши Аргази – всего лишь для питья. Это, образно говоря, колодец Челябинска. Правда, заводы забирают половину стока, но это, простите, непозволительная роскошь: заводы пьют, а в домах из кранов – сухие хрипы.


следующая страница >>