Элмор Леонард Бандиты - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Элмор Леонард Бандиты - страница №1/10

Элмор Леонард

Бандиты

Элмор Леонард

БАНДИТЫ
Посвящается Джоан, Джейн, Питеру и Джулии, Кристоферу, Биллу и Кэти, Джоан, Бет и Боби, Шэннон, Меган, Тиму, Апекс и Джоан
1
Всякий раз, когда приходил вызов из больницы для прокаженных и надо было ехать за телом, Джек Делани непременно заболевал – гриппом или чем нибудь вроде этого. Его босс, Лео Муллен, решил наконец его пристыдить:

– Видишь, что получается. Стоит позвонить кому нибудь из сестер, как ты тут же начинаешь ныть: «Ой, не знаю, что со мной такое, я так фигово себя чувствую».

– Фигово? – переспросил Джек. – Да я отродясь так не говорю – «фигово». Когда это было? В смысле – когда они звонили? Погоди ка, погоди. Сколько раз они вообще звонили за то время, что я тут работаю? Раза два?

Лео на миг даже забыл о покойнике, лежавшем перед ним на столе.

– Тебе сказать точно? Это уже четвертый случай за три года. – Поверх рубашки с галстуком Лео нацепил клеенчатый фартук, руки по локоть в резиновых перчатках – словно собирался перемыть гору посуды.



Джек Делани стоял в дверном проеме, на пороге сводчатой комнаты, метрах в двух от изголовья мраморного столика, где Лео препарировал труп. Столик был слегка наклонен в сторону раковины, чтобы лишняя жидкость быстрее стекала с него. Сам покойник – плешивый коротышка, зато по всему телу густая поросль волос. Ступни повернуты вовнутрь, к большому пальцу левой ноги привязана бирка. Лежит, бедолага. Джек всегда остерегался смотреть на покойника в упор. Сперва он мельком бросал на него взгляд издалека, от двери, проверяя, не ждет ли его на столе нечто ужасное – жертва несчастного случая, кошмар, который навеки отпечатается в мозгу. Этот, кажется, ничего… Джек пригляделся и поспешно отвел глаза. Вот черт, этот уж точно побывал в аварии. И вовсе он не лысый, просто у него вся кожа содрана со лба и выше, почти до макушки – должно быть, его оскальпировало ветровое стекло. Джек машинально провел рукой по собственным волосам и тут же убрал руку, а то Лео непременно напомнит, что ему пора к парикмахеру. Теперь Джек смотрел прямо на Лео, на его руки, впрыскивающие дезинфицирующий раствор во все отверстия трупа: в ноздри, в уши, в рот, в каждую темную дыру.

– Все три раза, когда они звонили, у тебя тут же какая нибудь хвороба разыгрывалась, – продолжал Лео. – Раз – и спекся. Вот о чем я говорю. Так ведь дело обстоит?

– Я раньше бывал в Карвиле, – заметил Джек, – когда на Ривесов работал. Мы туда ездили пару раз в год настраивать орган. Кто нибудь из них перебирал клавиши, а я забирался на самый верх, к трубам, по шаткой такой лесенке, приводил их в порядок. У меня, знаешь ли, слух имеется.

Посмотреть на Лео, так он тоже вроде как орган настраивает. Приподнял инструмент того парня на столе, впрыснул в него дезинфектант. Небось при жизни покойник гордился своим орудием. Ростом невелик, но эта штука что надо.

– Разве я сегодня говорил, что плохо себя чувствую? – поинтересовался Джек.

– Пока не говорил. Не успел, – фыркнул Лео. – Они только что звонили. – Взявшись за шланг, тянувшийся к раковине, Лео включил воду и попросил помощника: – Подержи, пожалуйста.

– Не имею права, – возразил Джек. – У меня нет лицензии.

– Я никому не скажу. Давай, поливай стол. Отсюда, от самого надреза, чтоб стекало.

Джек подошел и перехватил шланг, по прежнему стараясь не глядеть на тело.

– Сам понимаешь: трогать мертвяка, который загнулся от проказы, – удовольствие ниже среднего.

– От болезни Хансена, – поправил его Лео. – От нее самой не умирают, умирают от сопутствующих инфекций.

– Насколько я помню, – продолжал Джек, – в прошлый раз ты вызывал специальную службу, чтобы они доставили тело из Карвиля.

– У меня было три покойника на руках, два уже лежали на столе, а ты заявил, что фигово себя чувствуешь.

– Да брось ты, Лео! Можно подумать, тебе охота трогать покойника с проказой.



В беседе со своим боссом Джек Делани выражений не подбирал, поскольку давно дружил с ним, к тому же Лео женился на сестре Джека, Риджине, и мать Джека жила с дочерью и зятем по четыре, а то и пять месяцев в году, когда они выезжали на летний сезон за озеро, в Бей Сент Луис, штат Миссисипи.

Лео, последнему представителю династии Мулленов, внуку основателя погребальной конторы «Муллен и сыновья», исполнилось пятьдесят; когда то он работал на отца и дядю, теперь был сам себе хозяин, и на нем этому роду суждено было оборваться. Через десять лет Лео намеревался продать дело, поселиться в Бей Сент Луисе, ловить крабов сеткой и читать на досуге исторические романы; пока что он честно и преданно исполнял свой долг, пожимал руки родным усопшего, для католиков заказывал чтение розария, и пока скорбящие не разойдутся, никогда не отлучался на минутку в свою комнату, чтобы глотнуть капельку виски. Бармены принимали Лео за дядюшку Джека. Как то раз (они тогда сидели в «Мандине») Джек сказал ему:

– Тебе не следовало работать в похоронной конторе.



А Лео ответил:

– Чья бы корова мычала.



Джек Делани сам не заметил, как ему стукнуло сорок. Выглядел он намного моложе. Мать звала его своим солнечным мальчиком, своим красавцем.

Она старалась не вспоминать, что ее солнечный мальчик провел три года в «Анголе» – исправительном лагере штата Луизиана, работал на хлопковых полях и расчищал заросли. Джек уверял, что если им удавалось вырубить весь кустарник, им завозили новый из Миссисипи. На ночном столике мать хранила несколько фотографий Джека, в том числе вырезки из газет, где он позировал в рекламе дома моды «Мезон Бланш». Рядом стояла одна единственная фотография Риджины – на выпускном балу, когда та закончила колледж доминиканских монахинь. Девушкам нравились взъерошенные волосы Джека, его мальчишеская фигура, легкая улыбочка. Услыхав, что он работал моделью, рекламировал спортивную одежду, девушки верещали: «Вот это да!», а если он так, между прочим, вставлял, что побывал в тюряге, они вздыхали: «Ах, боже мой», и морщили носики от любопытства, пытаясь угадать, что этот пройдоха мог сделать такого, за что угодил в тюрьму. На это Джек отвечал: если все рассказывать – выйдет чересчур длинно, а попросту говоря, он был вором, специалистом по драгоценностям. Девушки жадно слушали, и он подбрасывал им две три истории пострашнее, поинтереснее. Он то знал, что некоторые девушки прямо таки сдвинулись на парнях, отсидевших свой срок, – при условии, конечно, что и наружность у них ничего.

Пока Джек парился в лагере общего режима, Лео здорово помогал ему. Это Лео поговорил с нужными людьми, объяснил, что зять его – парень еще незрелый, вроде подростка. Считает себя красавчиком, думает, будто каждая девушка западает на него. Лео сказал им, что Джек – парень умный, но мать не сумела как следует держать его в руках, а отец, работавший в Гондурасе на «Юнайтед фрут», умер там, когда Джек перешел в девятый класс иезуитского колледжа. Джек всегда был заводным парнем, малость неуправляемым, вечно что нибудь выдумывал: наловит, скажем, змей, да и напустит в клубный бассейн – конечно, не ядовитых, а так, попугать. Лео обещал предоставить Джеку Делани работу, которая заставит его ежедневно соприкасаться с реалиями человеческой жизни и поможет ему исправиться. Так и получилось, что Джек отсидел в государственном исправительном заведении тридцать пять месяцев, то есть без месяца три года из положенных ему по статье от пяти до двадцати пяти лет.

Работа в конторе «Муллен и сыновья» входила в условия досрочного освобождения. Возиться с трупами Джеку нравилось ничуть не больше, чем собирать хлопок в «Анголе», и тем не менее он уже третий год жил на втором этаже погребальной конторы, в комнате по соседству с бальзамировочной, водил катафалк, свозил в контору трупы из больниц и моргов, открывал дверь посетителям, украшал флажками машины для пышной процессии.

Когда Лео нанимал его, Джек спросил:

– А стоит ли? Лео ответил:

– Я знаю одно: по крайней мере, выпивать мы теперь будем вместе.

Теперь Лео сказал:

– Выходит, прошло шесть или семь лет, с тех пор как ты последний раз был в Карвиле, когда работал на братьев Ривесов?

– Пожалуй, больше, – ответил Джек.

– Насчет проказы – в смысле, болезни Хансена – точно не известно, откуда она берется. Я читал, можно подцепить ее от броненосца. Так что не трогай их голыми руками.



Джек промолчал.

– Больнице уже без малого сто лет, и за все это время ни одна монахиня там не заболела. И в «Ча рити» тоже никто никогда не заражался. Ты знаком с сестрой Терезой Викторией?



Джек снова промолчал. Он не мог выдавить из себя ни слова: глянув наконец на лицо человека, лежавшего на столе, он разглядел под ранами и ссадинами знакомые черты, он узнал этого парня даже без черной кудрявой челки, прежде лихо падавшей ему на лоб.

– Это же Бадди Джаннет, верно? – с трудом выдавил он из себя. Он был удивлен, но как то тихо удивлен, скорее, подавлен этим открытием. – Господи Иисусе, это же Бадди Джаннет!



Лео потянулся к свидетельству о смерти, лежащему на стойке возле машины для бальзамирования.

– Дени Александр Джаннет, – прочел он, – родился в Орлеане, двадцать третьего апреля тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

– Это Бадди. Господи, поверить в это не могу, – покачал головой Джек.

Лео уже подключил Бадди к машине для бальзамирования, тонкие пластиковые трубки зазмеи лись по обнаженному телу Бадди к сонной артерии на правой стороне его шеи, аппарат заработал, закачивая в его сосуды розовую жидкость под названием «пермагло».

– Почему не можешь поверить?

– Он был такой аккуратный, такой осмотрительный.

Лео перехватил шланг, начал тонкой, нежной струйкой поливать плечи и грудь Бадди.

– Где ты познакомился с ним – в тюрьме?

– Нет, раньше, – ответил Джек и смолк. Лео дожидался ответа, поливая Бадди водой, обмывая его. – Мы часто встречались в городе. Бывало, в субботу вечерком столкнемся в баре «У Рузвельта», выпьем вместе…

– Выходит, вы были приятелями? – Теперь Лео намыливал Бадди, расправлял руками его плоть, чтобы «пермагло» проникло в периферийные сосуды и придало коже усопшего естественный, чуть розоватый оттенок.

– Встретимся – вроде как приятели, – задумчиво произнес Джек, – а не видимся – так и забыли друг про друга.

– Что то ты не говорил о нем.

– Давно все это было.

– Что – было?

– Как мы познакомились. – Джек уже не боялся смотреть на Бадди, на его травмы. Голова вся ободрана, похоже на сильный загар. – В аварию попал, да?

– Свалился с шоссе в канал. Нынче утром, – ответил Лео, вновь глянув на свидетельство о смерти. – Похоже, твой приятель был женат. Жил в Кеннере.

– В самом деле?

– Только в машине с ним была не жена. Молодая дама, – добавил Лео. – Что бы ты почувствовал, окажись ты на месте его жены?

– Такое случается, – развел руками Джек.

– Даже с очень осмотрительными людьми?

– Может, я ошибаюсь, – признал Джек. – Может, не такой уж он был и осмотрительный. Или был осмотрительный, а потом вот взял да и вылетел через ветровое стекло. Я ведь ничего о нем не знаю, как он жил.

– Да, это вопрос сложный. – Лео возился с регулятором давления на бальзамировочной машине.



Джек понимал, что ему пора уходить, но не мог оторвать взгляд от тела Бадди.

– А что случилось с пассажиркой?

– С той молодой леди, которая не была его женой? То же самое, что и с твоим приятелем, – сообщил Лео. – Причина смерти – множественные травмы. Копам следовало бы проводить вскрытие, когда они получают такие подарочки, а они только взяли кровь на алкоголь. Девица лежит в Лейквью. Знаешь, где это? Новенькое такое здание. Они сотни две похорон в год проводят по меньшей мере. Миссис Джаннет попросила, чтобы твоего приятеля отвезли к нам. Но ты с ней вроде не знаком?

– Нет, не знаком. Даже не знал, что он женат.

– А подружку его встречал?

– Девушку, которая разбилась вместе с ним? К чему ты клонишь, Лео?

– Ты же многих девушек знаешь. Вот я и подумал: может, ты знаком и с той, которую он посадил к себе в машину.

– Нет, ты к чему клонишь?

– Мы говорим про девушек, Джек. Где их нынче можно подцепить? – Теперь Лео понадобилось что то на полочке над бальзамировочной машиной. – Кажется, бар «Байю» на Портшартрен – неплохое место.

– Вполне.



Лео обернулся к своему клиенту, держа в руках троакар – медную хромированную трубку с рукояткой и острым, как нож, наконечником.

– Ты же был там пару дней назад, верно?

– Оставь в покое троакар, Лео! Давай сперва во всем разберемся. Когда это было?

– На этой неделе ты отдежурил три ночи – стало быть, в понедельник. Часов примерно в шесть.



Джек кивнул, не совсем понимая, в чем он должен признаться, а тем более покаяться. На совести у него ничего такого не было.

– И с кем же я был?

– Сам знаешь, с кем ты был, – отрезал Лео. В рукоятку троакара он заправил конец пластиковой трубки, подключенной к аппарату для отсоса лишней жидкости, и оставил другой конец трубки свободно свисать с края раковины. – И не пытайся юлить: ты был с ней. Эту девицу за милю можно узнать по рыжим волосам.

– Ну да, я был с Хелен.

– Признаешься?

– А кто тебе сказал?

– Какая разница, кто сказал, если так оно и было?

– Лео, ты же не просто спрашиваешь, с кем я был, ты меня вроде в чем то уличить хочешь.

– Если ты так это воспринимаешь…

– Да в чем я провинился? Я прошел реабилитацию, я больше ни перед кем не должен отчитываться и подобных наездов терпеть не стану, ясно тебе? Скажи прямо, что я сделал не так?

– Понятия не имею. Ты водил ее наверх, в номера?

– Я встретился с ней случайно. Много лет ее не видел. Ты сам знаешь, как давно я ее не видел.

– С тех пор, как попал в тюрьму.

– Мы выпили, и все тут.

– И ты не почувствовал зуд?

– Какой еще зуд?

– Тебе не приспичило повести ее в номера?

– Лео, мужчине стоит только взглянуть на такую девчонку, как Хелен, и он сразу почувствует зуд. Так уж устроил нас Бог. – Джек исподтишка следил, как Лео направляется к Бадди с троакаром наготове. – Похоже, ты боишься, как бы я опять во что то не влип. Или что я сорвусь с катушек только потому, что этот парень был моим приятелем много лет назад?

– Тогда же, когда и Хелен.

– Ну и что? Они даже не были знакомы друг с другом. Этот бедолага слетел с шоссе, в машине с ним сидела какая то девушка – может, друг семьи или сестра его жены, почем ты знаешь. А ты уже вообразил невесть что, будто я в чем то замешан, потому что он замешан, но ты ведь ничего о нем не знаешь. И пусть даже та девица в машине была его подружкой, мне то что до этого?

– Я за тебя беспокоюсь, – проворчал Лео.

– С какой стати?

– Не знаю. Все дело в твоем характере. Тенденция у тебя такая. Я за тебя беспокоюсь.

– Мы с тобой разные люди, Лео.

– Это точно.

– Тебе эта работа по душе, мне – нет. Ты можешь сколько угодно валяться в гамаке на берегу, читать книжки, принюхиваться, что там Риджина готовит на обед…

– А что тебе нравится, Джек?

Джек не ответил. Он не мог оторвать глаз от троакара, похожего на копье, зависшее в нескольких сантиметрах над животом Бадди, над его беззащитным пупком.

– Вот видишь? – сказал Лео. – Ты ведь не назовешь с ходу какие нибудь приятные вещи, которые нравятся всем. Нет, ты будешь ломать себе голову, пока не выдумаешь что нибудь извращенное.

– Да я вовсе ни о чем сейчас не думал. Ты уж извини, Лео, но твоя работа состарит тебя раньше времени. Ты всегда такой важный. Даже пошутить тебе нельзя. – Он с облегчением увидел, что Лео уже не так решительно сжимает троакар.

– Ты прав, – признал Лео. – Я поспешил с выводами. Мне сказали, что тебя видели с этой рыжей шлюхой, я и решил, что все начинается сначала – отели, коктейли, безделье.

– Я просто предложил ей выпить.

– С какой стати? После того, что она с тобой сделала, ты должен был пройти мимо, не поздоровавшись.

– Она ничего плохого мне не сделала, Лео. Все сделал я сам. Разум предлагает поступки воле, верно? А воля решает, делать нам это или нет. Так нас учили в школе. В смысле – некого винить, если ты в дерьме.

– Ты учти, как только ты начнешь снова гоняться за подобными развлечениями, тебя ждет одно из двух: либо тюрьма – про нее ты и так все знаешь, – либо вот этот стол. – Лео подтвердил свои слова взмахом руки. – Кончишь как и твой приятель.

– Завтра я съезжу в Карвиль.

– Будь так любезен, – откликнулся Лео. Склонившись над Бадди, он коснулся острым кончиком троакара его живота, облюбовав мягкое местечко в паре сантиметров повыше пупка.

– Погоди! – взмолился Джек. – В котором часу надо ехать? – Лео уже надавил на троакар, протыкая плоть. – Да погоди же, Лео, прошу тебя! Вот черт! – И он выскочил за дверь.
2
Бармен в «Мандине», молодой парень по имени Марио – Джек его хорошо знал, – принялся расспрашивать:

– Эту штуку прямо так и втыкаешь в человека, словно ножом его закалываешь?

– Ну а как же иначе?

– И всего всего так надо истыкать?

– Нет, троакар вставляется в одно место и там остается. Ты его только наклоняешь, меняешь угол. Твоя задача – кишки провентилировать. Если наткнешься на печень, а она твердая, не поддается, значит, чувак был выпивоха, цирроз печени нажил.

– Господи Иисусе, я бы никогда не сумел проделать такое.

– Ко всему привыкаешь.

– Еще мартини?

– Да, и три оливки. Потом переключусь на что нибудь еще.

– Нет, я бы ни за что.

– Те бальзамировщики, которые работают на себя, а не на контору, – знаешь, разъездные, вроде коммивояжеров, – берут сотню за каждого. Что скажешь? Ты бы мог заработать штук тридцать сорок в год.

– Только не я. – И Марио отошел в сторонку.



В просто обставленном кафе с высоким потолком в субботу народу почти не было. Туристы так далеко по Кэнэл стрит не забирались. Зато Джеку с Лео удобно – всего квартал от конторы «Муллен и сыновья». После похорон они заявлялись сюда прямо в темных костюмах с жемчужно серыми галстуками, усаживались за стол, неторопливо заводили разговор, как то даже церемонясь друг с другом, пока, – о, какое облегчение, какое счастье! – пока не прибывали первые стаканы ледяной водки с мартини. С оливками для Джека, с лимонной цедрой для Лео. У Лео начинали блестеть глаза, он подзывал официанта, негра с окладистой бородой, который еще снимался в том кино – «Милая малышка» – и называл их похоронщиками. Лео говорил ему: «Будь так добр, Генри, повтори, если ты не против. Мы то уж точно не против, Генри». А потом они ели устриц и суп из артишоков.

Марио вернулся к бару с мартини, поставив коктейль на салфетку перед Джеком.

– Нет, не понимаю, как ты можешь заниматься этим всю жизнь. Тоже мне работа – с мертвяками возиться.



Джек отхлебнул глоток и хотел сказать что то вроде: по крайней мере, покойники ни на что не жалуются и лишних трудностей не создают, однако, подумав, ответил:

– Не знаю. Сам не знаю.



Отхлебнул еще глоток, сунул в рот оливку, пожевал, запил очередным глотком. Вот так то оно лучше.

– Говорят, вы женщин в гроб без трусиков кладете, а?

– Кто тебе сказал?

– Не помню, слыхал где то.

– Мы одеваем их с головы до пят, вплоть до носков. Обувь по желанию родственников, а все остальное – обязательно.

Марио принял у Джека пустой стакан и сменил подставку под коктейль.

– А вам попадаются роскошные девчонки, я имею в виду фигуристые – ну, ты понимаешь, – с ними вы все то же самое проделываете?

– Это тебе больше пришлось бы по вкусу, а?

– Не, я все равно не стал бы этим заниматься.

– Знаешь, что в нашем ремесле самое скверное? Привозят очередной труп, смотришь на него и видишь – господи боже мой, да это же мой приятель!

– Тут то тебя и пробирает, верно? Когда видишь знакомого.

– Даже если давно с ним не встречался. Вот как сегодня. Когда я увидел этого парня на столе, глазам своим не поверил. Лежит мертвый, а сам на восемь лет старше, чем когда я видел его в последний раз. Понимаешь? Он словно другим человеком за это время стал. Смотрю на него – его звать Бадди Джаннет – вроде я его знаю, а вроде и нет. Не знаю, где он бывал, что делал.

– От чего он помер?

– Понимаешь, он не просто мой старый друг. Когда я встретился с этим парнем, в первый раз поговорил с ним, это всю мою гребаную жизнь перевернуло.

– Он что, типа священника?

– Нет, он взломщик. Гостиничный вор.

– Вот это да!

– Ты ж знаешь – я сидел.

– Ты как то говорил. Три года, верно?

– Ну вот, когда я встретил того парня… или нет, погоди, начнем с начала. После школы я работал на «Мезон Бланш», мужской моделью, они публиковали мои фотографии для рекламы. Говорили, у меня идеальный сороковой размер, все пропорции, и зубы отличные, волосы тоже. Но я это бросил, это было такое дерьмо – стоять, позировать, а они юпитерами светят. Так вот, когда я его встретил…

– Этого парня?

– Ну да, восемь лет назад. Мне было тридцать два, я работал на братьев Ривесов, получал пару сотен в неделю – и вся любовь.

– Они тоже сюда заходят, Эмиль с братом.

– Знаю. Они мне дядьями приходятся. Ну вот, в ту ночь я зашел к Феликсу на Ибервилле, пивка выпил, устрицами закусил, выхожу и наталкиваюсь на ту бабу. Она спрашивает, снимался ли я в рекламе. Я говорю: «Да, для „Мезон Бланш“, если знаете это место». По ее разговору слышу, что она не из наших мест. Баба говорит – она приехала из Нью Йорка делать снимки для каталога голландской спортивной одежды. У них еще обязательно тюльпан на рубашке. Она дает мне тысячу баксов за четыре дня съемок. Штуку гарантировано, а может, еще и сверхурочные. Иона рассматривает меня, трогает волосы, и я понимаю, что ей надо от меня еще кое что кроме съемок.

– А собой то ничего?

– Ничего, стильная такая, в тонированных очках, а кожа белая белая. Ей было года сорок два – сорок три.

– Это не страшно.

– Звали ее Бетти Барр, менеджер по рекламе. Все модели, и фотограф, и его помощники звали ее «Беттибар» – в одно слово, как имя. Меня это почему то раздражало, и я вообще никак к ней не обращался. С утра начались съемки, по всему городу – на Джексон сквер, само собой, в парке Одубон, у маяка на канале, в доках у Лафитт, а там все ловцы креветок сбежались посмотреть на нас. Таращатся, а мы перед ними выставляемся, точно счастливы до усрачки, напялив на себя эту одежку, все эти рубашки для регби, свитера, что там еще… Там был такой парень, Майкл, он со мной и словом не перемолвился, ему вроде до лампочки, как идиотски он выглядит и что эти рыбаки про него между собой говорят. Девчонок это тоже не беспокоило, им и было то лет по шестнадцать семнадцать. Ты бы налил мне еще. Водки. – Джек подтолкнул свой стакан бармену.

Марио отошел за бутылкой, а Джек, прикрыв глаза, вспоминал, как вели себя девочки. Они без проблем входили в роль, принимали любую позу, если требовалось – каменное лицо, если надо – улыбочка или такое выражение, будто их что то удивило. Джека просто поражали их заученные позы, их профессионализм – эти девочки были настоящими моделями, они растворялись в своей работе, забывали о себе, какие они на самом деле. Он их спрашивал: «Ты можешь себе представить, чтобы парень по доброй воле такое надел?», а они отвечали: «Конечно». Симпатичными они казались, только когда позировали, а вот Джек нравился им, когда не работал.

Марио вернулся, налил Джеку водки, и тот продолжал рассказ:

– Мы поехали на улицу Тулане, я надел эти чертовы штаны – зеленые такие, яркие преяркие, а сверху розовую рубашку с тем самым тюльпаном, и как раз на углу Сент Чарльз авеню ребята из тюряги «Саут Централ» копают траншею. Само собой, они такое зрелище не пропустят, давай орать, кто во что горазд. Я тогда починкой органов занимался, ползал, что твой паук, по органным трубам, та еще работенка. Но не мог же я подойти к этим парням и сказать, что вообще то я не меньше ихнего вкалываю. В общем, и без того скверно, а тут еще Беттибар идея осенила: взяла и напялила мне на голову соломенную шляпу, этак набекрень. Я ей говорю: «Пардон, конечно, но вы хоть раз видели, чтобы человек шляпу вот так набекрень носил?» А она мне: «Тебе идет».



В воскресенье был последний день. Мы снимались на верхней палубе, нас возили взад вперед по гавани, а матросы с этого корабля толпились вокруг и нас разглядывали. Смотрю, два парня пьют пиво «Дикси» прямо из бутылок – ну, таких, с длинным горлышком, – и чую: ждут меня неприятности. Точно, подходят они ко мне, а я должен лыбиться перед камерой, весь с ног до головы в белом костюмчике. Они начали этак чмокать и подсюсюкивать и допытываться, нравятся ли мне мальчики. И тут Беттибар подходит ко мне с кепочкой яхтсмена, а я думаю: «Вот дерьмо, теперь точно влип». Она уже было собралась нахлобучить кепку мне на голову, но я говорю ей: «Пардон», поворачиваюсь к этим придуркам с «Дикси» и предупреждаю их: «Скажете еще одно слово – полетите за борт». Беттибар застывает на месте, хмурится и говорит: «Так, на сегодня хватит. Складывайте вещи». И уводит нас всех на нижнюю палубу.

– А те парни что?

– Ничего. Суденышко идет в порт, мы сходим на берег. Вечером мы вместе идем в «Рузвельт», и в баре она спрашивает: «Это было в мою честь?» Типа, что я выставлялся перед ней. Я говорю: «Нет, это касается только меня и этих парней». «Ясно», говорит она. Допивает, что там у нее в стакане было, смотрит на меня и говорит: «Пойдем наверх?»

– Ну и ну, – вставил Марио.

– Мы пошли в ее номер. Номер «люкс».

– Ага.

– Она сама раздела меня.

– Ну и ну.

– И говорит: «Потрясающее тело».

– Да ты что?!

– Мне такого никто раньше не говорил. Я не знал, что ответить насчет ее фигуры. Без одежды она казалась как то больше, все малость обвисло, а кожа у нее была такая белая, что она выглядела совсем голой, когда разделась, не то что наши девочки с их загаром и вроде как белыми «трусиками». Потом мы занялись делом, и прямо таки чудно, как она стонала и вскрикивала, такая вся большая, и пахла мылом и пудрой.

– Но тебе было с ней хорошо, да?

– Потрясающе. А после, когда мы лежали рядом, я снова заговорил об этом.

Марио усмехнулся.

– О тех придурках. Почему я должен был разобраться с ними. Она попросила выключить свет. Тут я и говорю: «Ты не понимаешь, каково мне было». А она мне: «Джек, мне наплевать, каково тебе. Если ты терпеть не можешь, чтобы на тебя смотрели, нечего тогда сниматься». Я хотел было объяснить ей: раз эти ребята обнаглели, я должен был укоротить им язык. Знаешь, что она мне на это сказала?

– Что?

– «Только не в рабочее время, будь так добр. А теперь выключи наконец свет».

– Да, крепкая баба.

– Еще какая крепкая. Иона была права, черт побери. Если я чувствую себя последней задницей, когда меня снимают, мне не место в рекламе. Но они хорошо платили, и я знал, что она даст мне еще работу. А я жил в крохотной комнатенке на Мазарини, без мебели, я ненавидел свою работу, подумывал о женитьбе. Помнишь Эла, дядю Лео? Нет, ты его не застал. Я хотел жениться на его дочери Морин. – Джек поднял бокал, медленно втянул в себя водку, проглотил. – Хотел было сказать: если б женился на ней, не сидел бы сейчас в этой чертовой погребальной конторе. Но нет, именно тут бы я и оказался. Мне бы пришлось натянуть эти чертовы резиновые перчатки и обряжать покойников. Что в лоб, что по лбу.

– Ты отвлекся. Ты был в постели с той бабой…

– Беттибар. Она похрапывала, а я лежал и думал, что же человеку дороже – чистоган или то, что принимаешь за самоуважение. Я оставил себе лазейку: дескать, может, все дело не в чувстве собственного достоинства, а в ложном самолюбии. Я прикидывал, может, какая нибудь другая реклама у меня бы пошла, грузовики там, или моторное масло, или жевательный табак, и тут я услышал какой то звук возле зеркала, где стоял туалетный столик. Подымаю голову – господи, а там какой то парень стоит. – Джек облизнул губы и снова протянул стакан бармену. – Повтори ка еще разок.



Марио поспешно налил ему.

– Лед положить?

– Не, сойдет. – Джек отхлебнул глоток. – Я просто глазам своим не поверил: стоит себе у туалетного столика. Потом он пошел в гостиную – я следил за его силуэтом на фоне окна. Я подождал, больше никаких звуков не доносилось. Тогда я вылез из постели, натянул трусы и на цыпочках пошел к двери. Парень включил свет на столе, открыл кейс моей приятельницы и давай потрошить его и складывать, что приглянется, в сумочку, висевшую у него на руке. Я стал незаметно подкрадываться к нему сзади.

– Ну и ну.

– Он был примерно с тебя ростом. В тебе где то пять футов шесть дюймов?

– Семь дюймов с четвертью.

– Тогда он малость пониже. И весил на вид фунтов сто тридцать.

– Я вешу сто шестьдесят два, – заявил Марио.

– Так что я решил: справлюсь, если только он не прихватил с собой револьвер.

– Ну и как? Не прихватил?

– И тут он оборачивается, и мы смотрим друг на друга глаза в глаза. Этот парень говорит, так спокойненько: «Держу пари, я попал не в тот номер. Это ведь не тысяча пятьсот пятнадцатый?» Я отвечаю: «И близко не лежало». И что бы ты думал? Он усаживается на стул, достает сигарету и спрашивает: «Не возражаете, если я закурю?» Я спрашиваю: «А что, нервишки разгулялись?» А он: «Просто со мной такого еще не случалось». И прикуривает. Я спрашиваю, неужто он ни разу не попадался. Он говорит: «Под следствием был, но ни разу не осужден. А вы?» Я ему рассказал, что однажды меня сцапали, когда я спекулировал билетами на ипподроме, и содрали двести долларов штрафа. Он говорит: «Не хочу ныть, сам терпеть не могу нытиков, но это я в последний раз, я уже собирался завести дело с моим зятем, будем сдавать машины в аренду». И он так это сказал, что я сразу понял: ему совершенно не охота связываться с этим зятем. Штука в том, что мой зять, Лео, уже тогда уговаривал меня работать в его погребальной конторе. Выходит, у нас с ним было кое что общее.

– С этим парнем?

– Ну да, у нас с Бадди. Это он и был, Бадди Джаннет, который теперь лежит мертвый у нас в конторе.

– Раз он был такой коротышка, что же ты его не связал?

– Зачем?

– Позвал бы копов.



Джек отпил очередной глоток, не торопясь с ответом.

– Так ведь бывает. Впервые встретишься с человеком, и он сразу же придется тебе по душе. Чувствуешь симпатию к нему, вроде как у вас с ним есть что то общее.

– Да, но он же влез к вам в комнату!

– А разговаривал он так, точно мы с ним спокойно сидели в холле. Это было что то новое для меня, такая игра: играй, а там видно будет, куда она тебя заведет. Почему бы и нет?

– Он что нибудь украл у тебя?

– У меня ничего не было. Он сказал, что давно следит за Беттибар – она носила дорогие шмотки и золотишко. Он уже побывал в этом номере днем, приходил на разведку. Я спрашиваю: «Зачем же приходить еще раз ночью?» А он говорит: «Когда люди уходят из номера, они ничего ценного в нем не оставляют. Первый раз приходишь, чтобы осмотреться, запомнить, где мебель стоит. Видишь, сейчас она спит, бумажник и украшения положила на туалетный столик, я их сразу взял, и мне не надо шарить по комнате, натыкаясь на все подряд». Он и про меня знал, что меня наняли уже здесь, а не привезли из Нью Йорка. Испрашиваю: «Как ты выбираешь своих клиентов, на глазок прикидываешь?» Он говорит: «Нет, я к ним присматриваюсь. В баре, в других местах. Обычно довольно скоро можно понять, у кого что имеется. Эта твоя – пограничный случай, но все же дело того стоило. У нее в бумажнике больше тысячи баксов». Я спросил, как он вошел в комнату. Он сказал, у него есть такой специальный ключ. Показал мне его. Потом спрашивает: «А что, если леди сейчас проснется?» Я говорю: «Тогда тебе хана». Он спрашивает: «А если не проснется?» Я говорю: «Другое дело. Но сперва объясни, что это за волшебный ключик».

– Небось он его у швейцара стянул, – предположил Марио.

– Не ет. Он действовал так: регистрировался в гостинице, занимал номер, а потом ночью вытаскивал из двери замок, разбирал его и соображал, как должен выглядеть пожарный ключ.

– Что значит «пожарный ключ»?

– То и значит: «пожарный». Универсальный ключ, который открывает все двери в гостинице, если случится пожар или что то в этом роде и администрации понадобится проверить все комнаты. Этот парень раньше был слесарем. Я его спрашиваю: «Сколько у тебя таких ключей?», а он мне в ответ: «Я бы мог продать такой ключик понимающему человеку штук за пять, а то и дороже». Я говорю: «А можешь и даром отдать человеку, который окажет тебе кое какую услугу». Он говорит: «Я то думал, у тебя другое на уме. Ты берешь себе наличные, я – все остальное, а если она заметит, что у тебя в штанах что то спрятано, скажешь, твоя штука набухла, и повалишь ее на кровать». Джек ухмыльнулся и покачал головой.

– Вот это был человек! Профессионал высшего класса, в костюме, при галстучке – он выглядел как телезвезда, а разговаривал как самый обычный парень.

– Значит, ты взял у него ключи, – подхватил Марио, – и отпустил его?



Джек жестом остановил его.

– Я сказал ему: «Сперва выкладывай, что утащил». Он опять предлагает: «Оставь себе наличные, а остальное я унесу». Я говорю: «Тогда они впишут мое имя в протокол об ограблении, верно? Один раз попадешь в досье, и твое имя в любой момент может всплыть снова. Нет, мне это не подходит». Бадди говорит: «Да, ты не дурак, может, из тебя что и выйдет. А кишка не тонка зайти в комнату, где спят люди?»

– Я бы не смог, – покачал головой Марио.

– Все таки это было забавно: он сидит и рассуждает, не тонка ли у меня кишка, при том, что я держу его за яйца. Но я ему не грозил, дескать, отдай ключи или сдам тебя копам. Нет, об этом между нами не было сказано ни слова. Потом, когда мы снова встретились, он сказал, ему понравилось, что я не пытался действовать нахрапом. Он сказал – это высокий класс.

– Господи! – выдохнул Марио.

– А теперь он мертв.

– Еще налить?

– Нет, пока хватит.


Джеку надоело стоять у бара, и он перешел за столик. Огляделся, проверяя, не идет ли Лео, и только теперь заметил, что в баре включили свет. Шел дождь, и сквозь большую стеклянную панель над Кэнэл стрит небо казалось бледно зеленым, а все остальное – темным. Вот и Лео. Он на ходу отхлебнул мартини, чтобы не пролить. Редкие волосы прилипли к голове, с плаща течет на пол, лицо напряженное.

– Ты в норме?



«Смотря что считать нормой», – хотел было ответить Джек, но решил не усложнять и сказал попросту:

– Все в порядке, – с такой интонацией, словно этот вопрос его малость удивил. Он чувствовал себя таким живым, тело словно плыло, согретое выпивкой, разум пробудился, в нем теснились образы, слова, воспоминания. – Как там Бадди? – спросил он.

– Готов принимать гостей, – сказал Лео и посмотрел на стакан Джека. – Что ты пьешь?

– «Сэзирак».

– Давно ты перешел на «Сэзирак»?

– С час тому назад. Точно не знаю. Сколько на твоих? Уже стемнело.

– Полшестого, – ответил Лео, аккуратно поставил мартини на стол и сел. – Я еду в Бей, обещал Риджине быть к ужину. – Ты точно в норме? – Вечно он такой серьезный, озабоченный.

– Пока я здесь, со мной ничего не случится, – заверил его Джек. – Вот если выйду из бара, могу и под машину угодить.

– Тебе завтра ехать в Карвиль. Не забыл?

– Жду не дождусь.

– Я подъеду к семи. Будут читать розарий по твоему другу Бадди. Священник из Кеннера, из прихода Божьей Матери Заступницы.

– Об этом он всегда мечтал, – подхватил Джек. – Чтоб розарий читали.

– Да! – спохватился Лео. – Мне еще раз звонила сестра Тереза Виктория из Карвиля. С тобой поедет кое кто еще, хочет проводить умершую. Составит тебе компанию. Ты же не будешь против, а?

– К черту, Лео! – буркнул Джек. – Ты ведь знаешь, не умею я говорить с родственниками, они же не в себе. Хочешь, чтобы я ехал сто пятьдесят миль и обратно и всю дорогу ломал себе голову, что бы такое сказать в утешение. Господи Иисусе – ни пошутить, ни посмеяться. На кладбище их провожать – еще куда ни шло, тут и говорить ничего не надо. Некоторые родственники к тому времени вроде как даже облегчение испытывают. Вот черт!



Лео отпил из бокала и спросил:

– Ты все сказал? – И отпил еще глоток. – Это не родственница, а сестра, в смысле – монахиня. Она подобрала эту девушку там, в Никарагуа, привезла сюда на лечение. Я как раз возился с твоим приятелем, когда позвонила сестра Тереза Виктория. Она куда то торопилась, быстро мне все сказала и повесила трубку.

– Так я за монахиней еду? В смысле, померла то монахиня?

– Слушай внимательно, – повторил Лео. – Умерла молодая женщина из Никарагуа, двадцати трех лет. Я записал ее имя, блокнот лежит на стойке в бальзамировочной. Имя этой монахини, которая поедет с тобой, сестра Люси. Тоже записано. Дошло?

– От чего она умерла?

– От чего бы ни умерла, это не заразно. Ясно тебе? Завтра в час ты заедешь за сестрой Люси в миссию Святого Семейства на Кэмп стрит. Знаешь, где это?

– Где бесплатная кухня.

– Вот именно. Она тебя ждет.

– Если не о чем будет с ней говорить, почитаем розарий.

– Ради бога. – Лео допил последний глоток. – Ты в норме?

– Полный порядок.

– Не забудь. В час дня.

– Нет проблем.

– Лучше бы тебе посидеть нынче дома.

– Все еще беспокоишься за меня?

– Твой приятель лежит у меня на столе в бальзамировочной, а ты уже допился до чертиков. В честь кого «Сэзирак», в честь Бадди или Хелен?



Джек улыбнулся, расслабленно, успокоенно. Это был его любимый бар, здесь он мог провести остаток дня, потихоньку отхлебывая из бокала. За окном идет дождь, темнеет – можно сказать, созданы все условия.

– Тебе хочется спросить меня о Хелен, верно? – пошел он навстречу Лео. – Что я почувствовал, снова увидев ее? Тебе до смерти хочется об этом узнать, да?

– Я тебе уже сказал, – ответил Лео. – Мне не понравилось, когда я об этом услышал.

– Тогда тебе будет приятно узнать, что сердце мое не дрогнуло при виде ее.

– Сердце? А как насчет других частей твоего тела?

– Очарование ушло, – покачал головой Джек. – Она завила волосы, это уже совсем не то. Но знаешь что, Лео? Как она пахнет, ммм! Я знаю, это очень дорогие духи, я как то стащил такие с туалетного столика в отеле «Пибоди» в Мемфисе и подарил Морин.

– Потому что чувствовал себя виноватым перед ней, – вставил Лео.

– Может, и так. Морин как вскрикнет: «Джек, они ведь стоят сто пятьдесят долларов за унцию! Джек, ты купил их? Скажи мне правду!» Знаешь, как она умеет смотреть прямо в глаза? Тогда я уже ушел от дяди Эмиля…

– То есть он тебя выгнал.

– И все думали, что я торгую кофе. У меня был один приятель коммивояжер, продавал «Луизиану». В воскресенье вечером попрощаюсь с Морин, в пятницу уже снова сижу в баре в Нью Орлеане или в Бее, а тем временем какой нибудь постоялец в Нэшвилле пристает к администратору гостиницы: «Нет, вы мне скажите, как они могли проникнуть в номер, если цепочка все еще висела на двери, когда мы проснулись?»

– А в самом деле, как? – удивился Лео. Зазвенели ножи и вилки – Генри, чернокожий официант, накрывал поблизости столик. Джек вдруг сообразил, что никогда не посвящал Лео в подробности, никому не рассказывал даже о том, как познакомился с Бадди. Что ж, теперь Бадди Джаннет мертв. Можно спокойно рассказывать направо и налево про ту ночь. Но не слишком ли он разболтался?

– Не в том дело, – сказал он. – Я к чему говорю: Морин всегда подозревала, что я чем то не тем занят. Я ведь совершенно не разбираюсь в кофе, знаю только, что некоторые его пьют. Но я уверен, она никому и слова об этом не сказала.

– В отличие от другой девицы, которую мы только что упоминали, – добавил Лео.

– Что у тебя на уме, Лео? Выкладывай.

– Ты всегда был малость не в себе, Джек, но дураком тебя не назовешь, – заговорил Лео. – Иезуиты учили тебя думать, знать всему цену. Только я вот чего не понимаю: эта рыжая девка крутила тебе яйца и ты ей все позволял…

– Не совсем так.

– А такая замечательная женщина, как Морин, все бы отдала, лишь бы выйти за тебя замуж. Все при ней – и внешность, и ум, хорошее католическое воспитание, а готовит она даже лучше, чем твоя мать и Риджина.

– Ты работал на своего отца и на ее отца, – ответил Джек. – Я понимал: если женюсь на Морин, то стану зятем погребальной конторы «Муллен и сыновья». Это на всю оставшуюся жизнь, ничего другого уже не будет – чтобы понять это, и иезуитского колледжа не требуется. Все равно что угодить в тюрьму.

– Морин было все равно, где ты работаешь, – возразил Лео. – Она по тебе с ума сходила.

– Морин требуется надежность, чтобы все было как надо. Вот почему она вышла за доктора, за это ничтожество с усиками и галстуком бабочкой. Да не о том речь, – перебил сам себя Джек. – Ты спрашиваешь, почему я не женился на Морин? Да, она милая, сладкая, да. Я мог бы уложить ее на спину, мог бы показать ей, что такое настоящая жизнь, а не вся эта фигня. Хочешь знать, почему я на ней не женился? Задушевную тайну мою хочешь знать?

– Допился, – вздохнул Лео. – Наговоришь такого – сам потом пожалеешь.

Джек оглянулся по сторонам и поближе наклонился к Лео, перегнувшись через столик.

– У меня было предчувствие: как только Морин выйдет замуж, она начнет жиреть. Я мог бы внушить ей другие взгляды на жизнь, но изменить ее метаболизм я не в силах.

– Ты это серьезно? – уставился на него Лео.

– Взять хоть бы мою сестричку Риджину – тоже не мотылек. Как то раз я разозлился на нее и сказал: «Знаешь, на кого ты похожа? На надувной матрас в кроссовках».

– Приятно слышать.

– Да ты не обижайся, ничего страшного. Просто я предчувствовал: Морин тоже начнет набирать вес.

– В жизни такой ерунды не слыхал! – возмутился Лео.

– Кому что нравится. Я же тебе говорю: мы с тобой разные люди. Нам с тобой не может нравиться одно и то же. Вот ты спрашиваешь, чем меня взяла Хелен? Что я в ней приметил в самый первый раз, когда положил глаз на нее?

– Умираю от любопытства, – признался Лео.

– Ее нос.



Лео молча вытаращился на своего собеседника.

– Классический, можно сказать, аристократический нос. Черт побери, Лео, за всю свою жизнь я не видал носа столь совершенной формы.

– Ты сам то хоть слышишь, что ты несешь? – спросил Лео так громко, что Генри и Марио, суетившиеся возле бара, услышали и оглянулись на них. – Хочешь сказать, ты позволил девке посадить тебя в тюрьму ради ее прекрасного носа"?

– Все таки ты так ничего и не понял, – развел руками Джек.


Он был в стельку пьян, он почти не контролировал свою речь, и все же не проговорился о легкой россыпи веснушек на ее лице, не осмелился описать чуть вздернутый подбородок, наклон головы, прелесть ее профиля, взгляд карих глаз…

И обнаженные ноги – он мог лишь угадывать, как сходятся они там, выше края мини юбки. Длинные, изящные ноги, высокий свод, красивая туфля на высоком каблуке небрежно свисает с кончиков пальцев – леди сидит, удобно скрестив ноги, на высоком стуле перед стойкой бара в «Сэзираке», или в отеле «Рузвельт», или в «Монтелеоне», или в «Понтшартрене», в «Пибоди», Мемфис, в «Билтмор», Атланта. Нет, конечно, дело не только в ее носике, но стоит ли пытаться рассказывать об этом человеку, который обряжает мертвецов, читает романы о давно минувших временах и вроде как даже не замечает живых девчонок, пьющих коктейль за соседним столиком?

– Ты никогда не станешь взрослым, – подвел итоги Лео. Чего еще можно от него ждать.


следующая страница >>