Экономические теории и “энергия травы” Николай Шмелев - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Экономические теории и “энергия травы” Николай Шмелев - страница №1/1





Экономические теории и “энергия травы”
Николай Шмелев,

академик РАН, директор Института Европы РАН, д.э.н., профессор.


Николай ШМЕЛЕВ: “Думая о будущем России, я меньше верю в теоретические конструкции, чем в стихию жизни. В ту самую энергию травы, которая взламывает асфальт”.
Время

Я поступал в ниверситет в 1953 году. Время было тяжелое, дураков не было, все понимали, что к чему, - как говорится, плетью обуха не перешибешь…

Факультет я выбирал методом исключения. Ну, то, что я гуманитарий, - это я знал за собой, хотя и математика мне давалась. Сначала я хотел поступать в МГИМО. На что мой покойный батюшка отпустил шпильку в мой адрес: “Конечно, пусть идет Ванька в гусары — и пуговицы золо­тые, и лошадь красивая”. Это меня остано­вило. Дальше искал вуз по принципу “в писатели”. То есть — на филологический факультет. Но потом все-таки сообразил, что на писателей не учат. Писателями рождаются. Так отпал и филологический факультет. А дальше по принципу — на каком факультете меньше вранья. Философский отпал сразу, потому что и на моей еще памяти “Краткий курс истории ВКПб” несколько лет был самой главной философской книжкой. Как-то не очень хотелось на этом сосредотачиваться. Юридический факультет тоже отпал сразу, потому что ту систему тоталитарной дисциплины и социалистической законности по принципу целесо­образности я не принимал. А экономический факультет — вроде, да, толстые книжки читают, то, что Маркс умный, — до сих пор все признают. И вот поэтому принципу выбрал я экономиче­ский факультет, тем более, что там и язык неплохо преподавали. Но тоже перестарался. Таких было, думаю, всего двое сумасшед­ших в мое время, которые ладно бы “Капитал” от корки до корки прочли — мы прочли его по три раза. Вторым был покойный мой однокурсник и большущий приятель в жизни Станислав Шаталин, мы с ним сидели рядом на одной скамейке в Коммунистической аудитории...
Люди

Вспоминая об этом времени, прежде всего вспоминаю людей. Все-таки сама материя нас подталкивала знакомиться сумными людьми, начиная с Франсуа Кенэ до Маршалла и нашего Василия Васильевича Леонтьева, нобелевского лауреата. Сам метод обу­чения был правильный — читать хорошие книжки. Плюс к тому очень разнообразные и очень хорошие преподаватели, несмотря на все ужасы 30-40-х годов,— как-то били, били их, но не добили. Осталось довольно много людей старой закваски, старой культуры.

Бывший член ЦК кадетской партии Сергей Кузьмич Татур, или известнейший историк экономической мысли профессор И.Г. Блюмин, или академик Т.С. Хачатуров, человек с интересней­
шей биографией... Он был довольно замкнутый и отстраненный
человек, но когда я узнал, что с ним в жизни происходило, я поду­
мал, что хорошо еще, что он сохранил в себе какую-то благожела­
тельность к жизни, не стал мизантропом. Он был единственным
в свое время, кто защитил докторскую диссертацию по экономике
в 28 или в 29 лет. Это и у математиков-то не каждый день бывает,
а в экономике таких людей очень мало. Его назначили дирек­
тором Института путей сообщения. А курировал всю эту сферу
Берия. И вот на факультете существовала легенда, которая потом
получила подтверждение: что-то у него в институте не удалось,
вызывает его Берия на ковер и самыми простыми словами начинает его костерить: “В лагерную пыль сотру, такой-сякой...” — и т.д. Тигран Сергеевич стоял, пух, пух, а потом снел и заорал: “Я тебе, твою мать, не хрен собачий, а генерал . сообщения! Изволь разговаривать со мной, как полагается!” я опешил, Тиграм Сергеевич вышел, пришел домой и вскрыл себе вены. Жена спасла. И за ним так и не пришли, обошлось, Берия проглотил обиду.

Вот та кие люди преподавали нам,— я могу перечислить еще десятки имен. И эти люди определяли лицо факультета.

Какие-то пустяковые штрихи иногда вспоминаются, но они очень трогательны. Вот, допустим, преподает финансы старень­кий профессор, который окончил еще в свое время и Сорбонну, и Геттинген, потом был одним из инициатором нэповских реформ вместе с профессором Юровским, Сокольниковым,-— Виктор Викторович Лозовский. Коренастый, бородка клинышком, квар­тира коммунальная на Якиманке— пробиваешься к нему сквозь белье, висящее, как паруса, пар стоит, и где-то там-— он. Бывшая его, конечно, квартира, но уплотненная. И вот сидим мы с ним в креслах, обсуждаем мою дипломную работу. А потом он мне говорит: “А как вы думаете, кого бы нам пригласить оппонентом?.. Вы знаете, есть очень серьезный профессор в МГИМО, Николай Николаевич Любимов, может, вы о нем слышали?” Я говорю: “Полноте, кто ж не слышал: Генуэзская конференция, 1922 год, он — один из главных переговорщиков, такая великая фигура”.— “Вот давайте мы его пригласим, чтобы он у вас выступил оппо­нентом”. Кто я такой? Студент 5-го курса. И чтобы и такой руково­дитель, и такой оппонент... Прочесть работу, приехать на защиту, выступить — ну кто сейчас так сделает?
Друзья

Конечно, кому-то из студентов полегче приходилось, кому-то потяжелее. Почти голодно, но все-таки каким-то образом ребята умудрялись жить на стипендию. Я к золотой молодежи не принад­лежал — так, средний уровень интеллигенции, папанька-маманька помогали, стипендию не отбирали. Стипендии хватало на то, чтобы четыре раза в месяц пригласить барышню в ресторан “Метрополь” и чувствовать себя совершенно равным всем, кто там гулял. А если учесть, что все рестораны тогда работали до пяти утра...

Жили мы очень весело. Главные наши точки сейчас почти все исчезли. Исчезла знаменитая пивная под “Детским миром”, исчезла пивная на Пушкинской— это была самая главная точка, сейчас скверик на этом месте, рядом “Макдональдс”. Более студенческого места не было, там все кипело, и все было безумно дешево. Переоборудована в какой-то ресторан наша шашлычная под Кинотеатром повторного фильма. И наконец, единственное, что осталось, но сейчас, по-моему, совершенно недостижимо для обычного человека,— это кафе “Националь”.

Спортивная жизнь была очень насыщенной— книжки книжками, но и на это хватало времени. Я плавал тогда очень неплохо и даже выступал за сборную гуманитарных факультетов. Болели, ездили, переживали. Даже дрались. Помню, как волейбольная команда экономистов играла с физиками. У экономистов средний рост был, наверное, 1 метр 85 см. А физики все — метр с кепкой. И вот физики этих мастодонтов обыграли! Как эту трагедию пережить? Пошли в “Метрополь” выпивать. А там гуляли шведские хоккеисты во главе с человеком-легендой Тумба Юхансоном. И еще за третьим столом бауманцы сидели. Как— не помню, но задрались. И выбили трехметровые зеркала, которые стояли в фойе “Метрополя”. И так шведам эта драка понравилась, с таким они удовольствием влезли в нее — Тумбу молотили, Тумба молотил... Скандал был потом гран­диознейший. Директор “Метрополя” жаловался: 50 лет купцы били эти зеркала— и не разбили, а эти дураки головой ткнулись— и вот.. В общем, не совсем уж были синие чулки.

Мы закончили курс вместе с Шаталиным — он первым, я вто­рым. Шаталин выиграл на том, что он по натуре— полководец. И когда мы на военной кафедре брали укрепления из ящиков с пес ком, “выдвигались”, он раз-два— и “город” занял! А я свой взвод, которым командовал, обязательно в какой-нибудь овраг заведу и вытащить его оттуда не могу. И у меня вечная была тройка по воен­ным делам. Я потом пришел младшим научным сотрудником в акаде­мический Институт экономики. Все шло автоматом. Б 25 лет— канди­датская, в 32 года — докторская. В 40— профессор...
О знаниях

А насчет знаний— это вечный конфликт между знаниями напичканными и знаниями, добытыми хоть корявыми, но соб­ственными размышлениями. И вот у меня есть ощущение— не случайно из моих однокурсников, может быть, на год старше, на год моложе, вышло так много заметных людей. Гавриил Попов, Николай Петраков, Шаталин, Яременко (его тоже уже в живых нет), Анчишкин — оттуда, Юра Ширяев — оттуда. Углубленное изучение первоисточников— оно все-таки головы раскручивало и застав­ляло хоть немножко, но думать самому. А то, что за два дня до экза­мена прочитал,— сдал и забыл.

Этот конфликт существует и по сегодняшний день. Я преподавал полгода в Америке, год в Швеции и полгода в Япо­нии. И вот, например, степени невежества американских студен­тов я потрясался. Не верилось, что в 18-19 лет столько можно не знать. Но обратное потрясение было, когда в конце или в середине семестра они сдавали мне свою самостоятельную работу — у них это обязательно. На семестр даешь им литературу, тему— и вот напишите, что вы об этом думаете. И все эти ребята коряво, пыхтя, но настолько самостоятельно излагали свой взгляд на вещи... Знаний у наших намного больше. Но вот способность своей головой все это переварить и что-то свое выдумать— это пре­имущество американцев. И я до сих пор, искренне, не знаю, что лучше— американская или советская вузовская система. И там, и там есть свои плюсы.

Но мы-то тогда на факультете учились именно думать. Может быть, переломная эпоха тому способствовала. Хотя и на нынешнее время хватает передряг. Но все-таки тогда мы пережили колоссаль­ный слом эпохи. Смерть Сталина, знаменитый XX съезд, хрущевская оттепель. И эта подспудная жизнь, не могу сказать— внутренняя эмиграция, это было бы чересчур сильно сказано, но внутренняя борьба с чем-то тяжким, нависающим сверху, беспросветным и, что особенно-то обид но — неумным. Вряд ли кто-нибудь сейчас пой­мет-— это немного другая моя ипостась, но они неотделимы,— как должен был прожить жизнь человек, первый рассказик которого в толстом журнале напечатали в 1961 году, а вторую вещь, мой роман “Пашков дом”,— в 1987-м. Я работал, писал, писал, писал... И всегда слышал какие-то поощрительные слова, но— “старик, погоди немножко, развиднеется — напечатаем”. И так 26 лет — целая жизнь человеческая.

И вот когда потом пришла волна ребят из следующего поко­ления, которые стали задирать нос, что они и Милтона Фридмана читали, и Самуэльсона, у меня всегда это вызывало некоторый скепсис. Ну, за 20—30 лет до вас все это люди давно усвоили, и более того, начальству писали, пробовали что-нибудь посо­ветовать, только начальство все это в корзинку отправляло. Может быть, я излишне консервативен, но сказать, что у сле­дующих за нами качественно выше образование, я не могу. Инструментарий — да, считают они, наверное, лучше. Но, знаете, у физиков есть это благородное понятие: у него в голове картинка. То есть связь всего и общее представление. Вот картинка-то у вас часто и не складывается. Конечно, компьютером легче работать, чем арифмометром. Но многофакторная модель— она, как пра­вило, на компьютере не просчитывается вообще, она постигается и интуитивно, и размышлительно. Особенно в таких неопределен­ных вещах, как экономика. Неизвестно, что больше значит, — доля накопления в народном хозяйстве или настроение человека, кото­рый по улице идет. Вот ему хорошо— и стране хорошо, а плохо ему— и стране плохо. Как это просчитать? Не считается.
О вере

Ничего однозначного в жизни никогда не было, нет и не будет. Когда ты живешь в одном мире, в одной логике, ты всегда отчасти начинаешь этой логике верить. Допустим, в то, что И.В. Сталин — родной и любимый, я не верил никогда. А в то, что социализм— это светлое будущее и все к нему потихоньку идут— верил. Именно как прогноз воспринимал это, как дорогу. Мы смеялись, когда Никита Сергеевич заявил, что через 20 лет мы будем жить при ком-. мунизме. Не экономистам в такие вещи верить. Но в том, что социа-"-листическая система хозяйства могла бы быть жизнеспособной — да я и сейчас, вообще-то, уверен. Если бы не эта нелепая вражда с малым и средним сектором экономики, которая непонятно зачем так уж и нужна была большевикам, в принципе какой-то шведского типа социализм вполне мог быть и в России. И, может быть, еще и будет. Потому что у меня есть ощущение, что, хотя и с времен­ными колебаниями, но все-таки Европа выстраивается по прин­ципу; рыночному хозяйству— “да”, рыночному обществу— “нет”. “Да”— частной инициативе, частной собственности, рыночным институтам. Кредиты, банки, биржи— все это замечательно, все это нужно. Но в той же Америке 75% расходов на образование берут на себя все этажи государства либо общественные фонды, и только 25% люди тратят на платное образование.

Я как-то в Швеции стою на углу центральной улицы, и за угол заворачивает такси. Высокая шведская старуха — спина прямая, голова седая, взгляд суровый, с палкой— делает знак таксисту, чтобы остановился. У них для пенсионеров такси бесплатно. А таксист то ли не заметил, то ли пренебрег старухой — проехал мимо. Она как ударит его костылем по крыше! Тот остановился. Вот уже к чему людей социализм приучил...

Или еще. Никто меня не заставлял, ни перед кем я не выслужи­вался, но я после окончания университета попал в академическую атмосферу, мне было хорошо, и я логично и естественно развивался в ней. И ничего ведь не скажешь— моя кандидатская диссертация имела заголовок “Идеологи империализма и проблемы слабораз­витых стран”. И я доказывал, что у слаборазвитых стран есть шансы выбиться из-под колониального ярма, ежели они немного побольше социалистических рычагов запустят в дело. Я не врал. Но это уже азарт внушенного человека... Потом я доразвивался до титула одного из инициаторов перестройки и рыночной экономики.


О надеждах России

Думая о будущем России, я меньше верю в теоретические конст­рукции, чем в стихию жизни. 8 ту самую энергию травы, которая взла­мывает асфальт. Ведь не забудьте, что мы с вами сейчас разговариваем только о половине российской экономики. А вторая половина чихала и на Горбачева, и на Ельцина, и на Березовского, и на Абрамовича, и на кого хотите. Она жила, спасалась каким-то образом, выворачива­лась. Она и называется у нас теневой экономикой. А теневая эконо­мика— это 40% российской экономики. Какой силой растет “челнок”? А я знать не знаю. Вокруг него воюют либералы-теоретики, налогом его прижимают. Но “челноков” 10 миллионов человек. С семьями — 30 миллионов. Каждый пятый человек в России живет тем, что на горбу таскает мешки из Китая в Россию, из России — в Китай, из Польши в Россию, из России— в Польшу. Никакой страховки не имеет, ничего. Живут, не умирают. Для меня вот это— модель.

Что касается организованного сектора экономики, того, кото­рый попадает в статистику,— я убежден, что нижнюю точку своего падения мы прошли 17 августа 1998 года и с тех пор понемногу выкарабкиваемся из ямы. Может быть, по миллиметру. Но нам пока о великих перспективах говорить-то рано. Мы уровня 1990 года по валу, конечно, в другой структуре и с другим товарным напол­нением,— дай Бог в 2010-2012 году достигнем. Нам бы то, что про­фукали в 90-е годы, восстановить. А так, в принципе, чего у нас нет? Все у нас есть, даже мозги еще приличные остались, хотя мы и их примерно треть потеряли за эти годы. Природные запасы. Люди.

Это неправда, что наши люди лодыри и пьяницы. Меня поражал всегда парадокс. Как только попадаешь куда-нибудь в Америку, где наш человек осел на ПМЖ, так лучше русского человека не най­дешь работника. Почему он дома — такой, а там — другой? У меня есть объяснение: а что вы хотите, если четырем поколениям, то есть моему деду, моему отцу, мне и вам, платили и платят в десятки раз меньше, чем нормальная рыночная цена труда такой интенсив­ности и квалификации?

Я был и остаюсь сторонником теории движущей силы среднего класса. Во всем мире и основной наполнитель рынка, и основной работодатель, и основной источник технического прогресса — это малый и средний бизнес. Но я средний класс трактовал бы немного шире, чем это обычно принято. Ведь в старой России и квалифи­цированный рабочий принадлежал к среднему классу— он ходил на работу в жилетке, и цепочка у него по животу висела сереб­ряная, а иногда и золотая. И сапоги были чищенные, и шляпу он носил. И квартира у него была достаточно приличная. И если зав­тра хоть чуть-чуть наш работник себя покрепче почувствует— не вижу причины, по которой наша страна должна быть хуже других.

О надеждах Европы

Для тех, кто сегодня, как я когда-то, учится на экономическом факультете МГУ, на “зарубежке”— несколько слов и о надеждах Европы. Европейский маятник колеблется — от повального рей-ганизма-тэтчеризма к почти повальной социал-демократии 80-х годов. Сейчас немного озаботились тем, что перестарались с соци­альными гарантиями. Первыми, по-моему, в середине 90-х годов обеспокоились шведы, сейчас французы хотят поприжать пенсион­ные ожидания — а у них все на улице по этому поводу. Я думаю, что сейчас маятник качнулся в сторону большего рыночного либера­лизма и более самоокупаемой социальной сферы. Я не считаю, что это станет постоянной тенденцией, это, на мой взгляд, не более чем приливы и отливы.

Вторая надежда развитых стран, конечно,— всесторонне инновационный характер экономики. И на этом фоне тот погром в науке, который учинили наши младореформаторы в 90-х годах и который продолжается до сего времени, — это колоссальная историческая ошибка. Нам долго придется за это еще платить.

Третье — здесь перемешиваются и социальные факторы, и эко­номика, и политическое устройство — но я бы обратил внимание на эту систему, которую называют мудреными словами “принцип субсидиарности”. Это разграничение полномочий между центром, регионами, говоря по-нашему, и муниципальным самоуправлением. Плюс еще наднациональная надстройка над этим. Вот этот процесс передачи полномочий на уровень муниципалитетов— это и новое политическое устройство, и колоссальный экономический эффект.

Ну и, наконец, “открытые двери”. Все-таки все национальные экономики раскрываются в довольно быстром темпе, и глобализа­ция — это необратимый процесс, сколько ни бей витрины и ни жги машины — деться от него некуда, и все под него подстраиваются.
О будущем

Я рад поздравить коллектив кафедры, где когда-то учился,


с 50-летним юбилеем. Кроме, как раньше говорили, счастья в труде и в личной жизни, я бы еще пожелал и профессорско-препода­ вательскому составу, и в особенности студенчеству относиться более внимательно и более серьезно к тому, что принято называть словом “традиции”. Как Экклезиаст говорил, все, что есть,— было, и все, что будет, — тоже уже было. Университетские традиции — это широта мышления и все-таки некое стремление к порядочности как к критерию оценки человека, и интерес к знанию не только корыстный, но и к знанию как таковому. Вообще университетская система во всем мире стоит на таких традициях. Хотелось бы, чтобы они не исчезли, не были размыты сиюминутными интересами.