Дуглас Коупленд Планета шампуня - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Дуглас Коупленд Планета шампуня - страница №4/7

Часть третья
41

Бегство.


Совсем близко планирует чайка: я стою у поручней на палубе. Чайка летит со скоростью нашего парома и кажется неподвижной — она просто тут, и всё, как удачная мысль.

Капитан судна объявляет, что мы пересекли незримую линию — границу — и вошли в территориальные воды Канады. Мы со Стефани тупо пялимся на кильватер, как будто хотим разглядеть пунктирную линию. Мы плывем на пароме сообщением Порт-Анджелес, штат Вашингтон, — остров Ванкувер. Мое прошлое осталось позади, словно костер, сложенный из якорей, и я избавлен от всяческой принадлежности к чему-либо. Хорошо бы пересечь побольше незримых линий: часовые пояса, 49-я параллель, экватор, водораздел между бассейнами Тихого океана и Атлантики. Помню, я где-то читал про истребитель Ф-16, который, пересекая линию экватора, вдруг перекувырнулся и полетел вверх тормашками из-за какого-то глюка в компьютерной программе; хорошо бы знать компьютерные тайны, чтоб они были закодированы во мне самом на клеточном уровне. Я смотрю, как трепещет на ветру шарфик Стефани от «Гермеса», и ощущаю

свою непредсказуемость, свою потрясающую новизну.

Накануне мы со Стефани остановились на ночь в дешевом мотеле в Порт-Анджелесе, но от перевозбуждения я не мог спать. У меня еще не улеглось в голове, что на рассвете я собрал свои манатки и слинял из Ланкастера. А еще я был взбудоражен идеей побывать в местах, где я родился,— навестить старый общинный дом на островах Галф-Айлендс в Британской Колумбии — а оттуда заехать проведать моего биологического папашу Нила в северной Калифорнии, это нам по пути: мы же едем в Лос-Анджелес начинать новую жизнь.

И кажется, в жизни столько всего волшебного и удивительного!

В Канаде монетки золотистые, с изображением гагары. На эти золотистые монетки Стефани в придорожной лавке покупает молочный шоколад, бутылки с водой и кассету с кантри-музыкой. А потом, когда мы на мини-пароме плывем к острову Галья-но — моей родине,— над головой у нас кружат в восходящих потоках орлы с лысыми головами, снуют туда-сюда, как ребятня, готовая сутками топтаться в отделе видеоигр. Совсем рядом с паромом на воду садится лебедь. Вдалеке прибрежные воды патрулирует пульсирующая шеренга канадских казарок. Сколько птиц! И вода пахнет солью и сытостью, и цвет у нее зеленый.

Прибыв на остров Гальяно, мы громыхаем вниз по одной-другой-третьей каменистой дороге, мимо канав, из которых всякая зелень так и прет, мимо повалившихся дорожных указателей, пока не оказываемся возле памятной мне тропинки, которую,

если не знаешь, вряд ли заметишь, и там я оставляю машину.

Стефани хватает меня за руку, и я веду ее сквозь заросли ежевики и лесной малины, и ветки кустов тянутся к ее лицу, проводят по щекам, как пальцы нищенок. Мы идем через болотину, поросшую «скунсовой капустой», проходим под темным, сухим, заглушающим звуки пологом гемлока и оказываемся на маленькой прогалине: сноп солнечного света падает на приземистую каменную колонну — в прошлом печную трубу. Ее окружает небольшой прямоугольник, сплошь покрытый кипреем, печеночником, черничником, папоротниками и грибами-глюкогенами. Других следов былого присутствия человека практически нет. Железо проржавело, дерево истлело. Огород зарос, на нем уже деревца в два моих роста.

— Ты прямо здесь родился? — спрашивает Стефани.

В ответ я киваю.

Стефани улыбается мне и говорит:

— Хорошо появиться на свет в таком месте.

Я с ней согласен — место чудесное, изумительное. Я беру веточку гемлока и касаюсь ею своего лба. Венчаю себя лесным королем.



42

Назавтра.

Мы зажимаем нос, весело обгоняя под завязку набитые людьми, страшно дымящие автобусы на Береговом шоссе и мчим себе дальше на юг, к Орегону. Стерео в Комфортмобиле на всю катушку шпарит забористые технотемы в исполнении шотландских ребятишек с плохими зубами и неодолимой потребностью петь.

Слева мы видим товарный состав: рогатый электровоз и связка сосисок-платформ с цистернами кислорода и «хондами» цвета подтаявшего вишневого мороженого. На других платформах другой груз, и надписи соответствующие: ЖИДКАЯ СЕРА, КУКУРУЗНАЯ ПАТОКА, ВОДНЫЙ ГИДРАЗИН. Мы со Стефани принимаемся составлять перечень химических веществ, обязательный для всякого, кто хочет идти в ногу со временем:

— Тетрациклин.

— Стероиды.

— Фреон.

— Ас партам.

— Пероксид.

— Силикон.

— «Эм-ти-ви».

Стефани стреляется, сунув ствол игрушечного пистолета себе в рот.

Справа от нас открывается прекрасный вид на океан. Я резко останавливаю машину и объявляю тридцатисекундный перерыв для желающих привести себя в порядок, но Стефани желает остаться в машине, чтобы распутать пленку в кассете. Она дуется на меня за то, что в ответ на ее предложение жениться на ней я сказал: «Вот еще — в обозримом будущем я ни на ком жениться не собираюсь».

Я бегу полюбоваться видом океана, который открывается отсюда, с гребня утеса: тихоокеанский простор, край света,— и меня вдруг пронзает мысль, как это непохоже на Европу, на перегруженные историей европейские ландшафты, припорошенные угольной сажей и испещренные оврагами — совсем как изработавшиеся в пюре легкие курильщика.

И пока я стою тут на вершине, меня инстинктивно тянет еще немного насладиться живописной картиной природы — только не слишком долго. Меня словно что-то толкает обернуться и удостовериться, что меня не столкнут вниз. Я и оборачиваюсь, но, само собой, поблизости нет ни души, кроме Стефани, которая сидит в машине и жестами дает мне понять, что пора бы уже двигаться дальше.

Питаемся мы хуже некуда: пересушенная волокнистая индейка, углекислота в виде сладкого газированного пойла и жратва из разных придорожных забегаловок. На обед мы жуем столовскую курицу с ободранной кожей.

— Господи Иисусе,— поражаюсь я,— если пенсионеры отказываются есть куриц с кожей, значит, теперь пусть никто не ест куриц с кожей? Миром

правят бабка с дедом. А куда, скажи на милость, девается в таком случае никем не съеденная куриная кожа?

На какую-то секунду мы и правда задумываемся, а потом разом приходим к одному выводу: «Китти-крем»!

На берегу нам попадаются морские гребешки. Тут же неподалеку в зарослях кустарника растут какие-то неопознаваемые фиолетовые ягоды. Как странно вот так, просто сидя на месте, находить себе еду — никем и никак не прибранную к рукам. Мы смотрим на бесхозное добро и не можем определить наше к нему отношение. «Несовременно!» — заключаем мы.

Внизу, чуть поодаль, ужасно симпатичные, веселые стайки куликов и еще каких-то махоньких, как елочные украшения, округлых, как яички, морских птичек носятся вдогонку за убегающей волной, выклевывая из взбаламученного песка всякую питательную мелочь, намытую океаном.

— Смотри, смотри,— кричу я,— как здорово!

Позже в фермерском кооперативе мы вдыхаем солодово-сладкий запах овощехранилища. Стеллажи с посадочным материалом и едкие пестицидные испарения напоминают нам о том, что, вопреки полной мешанине в нашей собственной жизни, выращивание растений для пропитания отнюдь не прекратилось.

В тот день, когда я драпанул из Ланкастера, я вышел из дома часов в шесть утра, стараясь произвести как можно меньше шума. Дейзи и Марк, еще осовелые от сна, сразу поняли, что означают мои приготовления,- за которыми они наблюдали, лежа

на полу: раскрытый чемодан, кое-что из вещей — самое необходимое, мои любимые шампуни.

— Калифорния... надо же. Ты позвонишь? — спросила Дейзи.

— Позвоню через месяц,— сказал я,— когда осмотрюсь на месте. Позвоню на твой личный номер.

— Что сказать маме?

— Что я уехал.

— Адрес для писем оставишь?

— «Американ экспресс», до востребования, если ей это так уж необходимо. Передай, что сейчас мне с ней говорить не хочется.

— А можно я перейду в твою комнату? — спросил Марк.

— Ну и ну, труп хозяина еще остыть не успел, как уже... Так и быть, ребята, пользуйтесь моим барахлом сколько влезет, только рано или поздно мне все это самому понадобится.

Солнце перевалило уже на другую сторону неба — время ужина, и мы со Стефани, не в силах устоять перед соблазном нарушить наш аскетический дорожный рацион, воровато проскальзываем в дверь дорогой гастрономической лавки для яппи сразу за границей штата Орегон.

Кассир, парнишка моего возраста, «считывает» лазерным детектором стоимость нашего скромного кусочка копченой лососины. Он недовольно ворчит по поводу классической рок-подборки, закачанной в музыкальную систему, которая крутит музыку в магазине «для фона».

— Стоит тебе только подумать, что всё — наконец уже на могилы старых рок-звезд бросили по последней горсти земли, как на тебе! Они уже тут

как тут, повыскакивали из склепов, и у каждого новый альбом.

— Тайлер,— громким шепотом зовет меня Стефани,— смотри, это же кто-то из знаменитостей.

— Где? — Антенны настроены на прием.

— У хлебной полки. Волосы — у кого-то из знаменитых такая прическа.

Стефани права: прическа знакомая. Кассир поднимает голову:

— А, Ли Симпсон... да он каждый день заходит. Чуть дальше по улице Хейзелфордская клиника.

— Хейзелфордская клиника чуть дальше по улице? Не может быть.

— Может. Таи у нас дальше кусок дороги ремонтируют, так вот сразу за ним.

— Что это за клиника? — спрашивает Стефани.

— Всего-навсего самая знаменитая в мире клиника для наркозависимых,— горделиво поясняет кассир.— Всего-навсего.

— Поехали глянем,— загораюсь я. Прихватив лососину, мы с ревом мчимся в Ком-

фортмобиле дальше по Арбутус-бульвару, мимо участка дорожных работ, прямо к низкому матово-черному строению-неведимке, куда упрятали, вне всяких сомнений, не один десяток моих любимых исполнителей, которые томятся там на привязи в мрачном больничном подвале, грязные, в одних набедренных повязках, и наперебой умоляют дать им опиума. Стефани за рулем, я держу наготове фотоаппарат.

— Может, увидим Хизер-Джо Локхид,— мечтаю я.— Она в таких клиниках постоянный клиент. Знаешь, о чем я мечтаю?

— О чем?


— Увидеть, как Хизер-Джо с воплями выбегает

на улицу — глаза заплаканные, на голое тело наброшен синий китайский халатик — и кидается прямо на капот Комфортмобиля — сиськи вразлет, автомобильной грязью перепачканы,—просит-умоляет дать ей дозу и увезти отсюда на волю. Это ж такая звезда!.. «Хизер-Джо,— сказал бы я ей,— ну зачем ты такая невозможно знаменитая! Но ты не горюй, Хизер-Джо, мы подыщем тебе кого-нибудь тоже знаменитого, будешь довольна. Только, пожалуйста, брось ты свои таблетки. Ну хоть на время».

Увы, ни Хизер-Джо, ни кого-либо еще из звезд мы так и не видим. Троица охранников в темных очках у ворот не разрешает нам даже приблизиться к территории. Судя по всему, Хейзелфордская клиника и правда неплохое убежище для знаменитостей.

— Зато теперь я знаю, куда обращаться, если мне самому понадобится пройти курс детоксикации.

— Тебе заранее можно позавидовать.

— Таких, как Дэн, сюда на пушечный выстрел не подпустят.

— Бронируй место прямо сейчас.

Эпизод с Хизер-Джо — несостоявшийся — пробудил у Стефани интерес к нашему американскому телевидению. Ночевать мы устраиваемся в самом мотельном из мотелей, какой только можно себе представить, в «Тихой гавани у Мела», в окрестностях Астории, штат Орегон, и, будь наша воля, мы прихватили бы с собой все, что есть в номере: декоративную штуковину (композиция из спаянных вместе металлических прямоугольничков), выцветшие полосатые занавески с вкраплениями золотой нити образца 19б2 года, прикроватные столики в форме детской лужицы на линолеуме. Мы ждем,

когда покажут последний хит с участием Хизер-Джо — «Дизайнерский батальон», а пока прогуливаемся по всем тридцати семи имеющимся здесь каналам в поисках чего-нибудь эдакого. Жизнь богата и разнообразна.

— Чудесно,—млеет Стефани.

— Телевидение проживет еще десять тысяч лет,— говорю я,— Оно вообще будет всегда.

Прежде чем улечься спать, мы подкрепляемся хлебом из гастрономической лавки для яппи. Он чуточку отдает розами. Мы запиваем его водой из мо-тельного крана. У нее вкус талого снега.



43

31 октября, канун Дня Всех Святых.

Вечер Хэллоуина, а мы обречены на заточенье в мотеле «Лассо» в Маунт-Шасте, Калифорния,— родном городе Джасмин. Комфортмобиль проходит обследование и курс лечения на местной автостанции. Мой бедный малыш занемог — вдруг закашлял, а потом и вовсе отрубился на заправке «Шеврон» возле федеральной автострады 5 — всего несколько часов назад.

Чтобы размять затекшие ноги, мы со Стефани, оба закутанные в свитера, идем прогуляться по уютным пригородным улочкам и смотрим, как детишки, переодетые кто кем, ходят по домам собирать сладкую дань. Мы разглядываем крошечных панков, и балерин, и нищенок, и суперменов, а тем временем в самые неожиданные моменты раздаются хлопки «римских свечей» — вот уже в кроне дерева рассыпается сноп искр: испуганно срывающихся с места птиц я принимаю за падающие звезды. На земле среди побуревших сухих листьев я нахожу капсулу, используемую в дорожных ограничителях, со светящейся в темноте зеленой «марсианской пылью», и мы, гуляя, перебрасываем ее друг другу.

— Оглянись назад,— говорит Стефани, и я роняю светящуюся игрушку,— какой стильный костюм.

Позади нас идет мальчонка в черных джинсах, черном свитере с глухим воротом и в белом, как у пугала, косматом парике. С ним девочка в таком же белом паричке и в черном платьице — взявшись за руки, они идут посередине притихшей улицы. Мешочки у них уже наполовину заполнены сладостями, а мысли заняты манящей перспективой новых подношений.

— Это Энди и Эди,— шепчу я, и мне радостно оттого, что я вижу Энди Уорхола и Эди Седжвик1, наконец-то всем довольных, таких, какие они на небесах.

Дети и правда живут словно во сне.

В прошлый Хэллоуин, дома, в Ланкастере, я уговорил Анну-Луизу поиграть со мной в «планеты». Мы с ней обедали в «Свалке токсичных отходов» и заодно изучали все, что написано на бумажных салфетках под нашими тарелками. Анне-Луизе досталась салфетка «Американские коктейли» (Тайлер, пять долларов, если ты скажешь, из чего смешивают «Роб Рой»). У меня оказалась салфетка «Планеты» со столбиками чисел — любопытная астрономическая статистика.

И на обратном пути, на шоссе Три Шестерки я купил у фермера, поставившего на обочине свой торговый лоток, тыкву и несколько стручков гороха. Со всем этим я выехал прямо в чисто поле в сторону Завода и, произведя кое-какие вычисления на вмонтированном в мои ручные часы калькуляторе, опустил тыкву на землю и велел Анне-Луизе стоять рядом и ждать. Потом я отошел на расстояние крика,



1 Эди Седжвик (1943—1971) — в середине 1960-х гг. постоянная спутница основоположника поп-арта Энди Уорхола в составе окружавшей его «свиты», его любимая киноактриса, одна из его «суперзвезд».

вскрыл стручок и положил на сухой ком земли у себя под ногами одну-единственную горошину.

— Ты солнце,— заорал я что есть мочи Анне-Луизе,— а я Земля. Тыква и горошина — относительные размеры этих небесных тел. Расстояние между нами — относительное расстояние между ними.

— Игра мужская,— крикнула мне в ответ Анна-Луиза.—Дальше-то что?

— Не знаю. Свети. Стань сверхновой звездой. Будь черной дырой.

Анна-Луиза схватила тыкву, прижала ее к груди и, пыхтя как паровоз, сердито зашагала ко мне и моей зеленой горошине на серой сухой земле. Тут она грохнула тыкву на горошину — горошина всмятку, тыква вдребезги.

— Тайлер,— сказала она мне, выгребая из тыквенного нутра семечки и рассовывая их по карманам своей жилетки, чтобы впоследствии высушить и высадить,— назови мне хотя бы еще один возможный исход этой игры. Всего один.

Да, я думаю об Анне-Луизе.

Я тормошу Стефани.

— Тайлер, зачем ты меня трясешь? Я спала.

— Я хотел убедиться, что ты жива. Всего только девять часов.

— День был трудный. Хо-шшу спать.

— Да меня же не было в номере каких-то пять минут — сгонял за газировкой и обратно. Как ты ухитряешься так быстро засыпать? А мне что делать?

— Не хнычь. Сядь напиши письмо. На красивой фирменной бумаге нашего отеля. Телевизор не включай. Не хо-шшу шума, хо-шшу покоя.— Она шлепает меня подушкой. Я ухожу.

Пожилой дядька за стойкой регистрации, когда я прошу его дать мне еще бумаги, спрашивает, не хочу ли я воспользоваться услугами бизнес-центра, имеющегося у них в мотеле «Лассо».

— Бизнес-центра?

— Компьютер с матричным принтером. Факсовый аппарат. Ксерокс. Надо же чем-то завлекать этих яппи. Народу у нас сегодня мало. И мне веселее — все лучше, чем одному тут сидеть.

— Ну, если вы не против,— говорю я,— спасибо. Вообще-то мне правда нужно написать одно важное письмо.

— Сейчас организую вам удобный стул,— говорит он, подхватывая офисный стул на колесиках и важно кивая на спинку с подушкой,— Специально под поясницу.

Компьютер — мечта: «макинтош» с «Майкрософт-вордом», удобная клавиатура и эргономичная мышь. Я с головой ухожу в письмо, а за спиной у меня покряхтывает не первой молодости телевизор марки «Зенит» — разгоряченный, раздраженный, то недовольно потрескивает, как пузырящийся креозот, то сердито шипит и трещит, как дрова в костре. Будто мост горит за спиной.



44

Уважаемый Фрэнк Э. Миллер!

Во-первых, спасибо Вам за Ваш автобиографический бестселлер «Жизнь на вершине». Книга мне так понравилась, что я перечитывал ее три раза. Самые удачные выражения я отметил желтым маркером, и, кроме того, я давал читать «Жизнь на вершине» моим друзьям (нам всем по двадцать), которым Ваши слова также проникли в душу. Вы теперь наш кумир!

Но приступим к делу, мистер Миллер: у меня есть для «Бектола» предложение, которое принесет Вашей компании хорошую прибыль. Буду краток.

А именно: я считаю, что у нас в стране наблюдается дефицит исторических предметов —у людей в их личном пользовании мало старых вещей. С другой стороны, у нас наблюдается явный избыток захороненных в земле свалок, и плюс вечная угроза нехватки топлива. Исходя из этого, я и говорю, мистер Миллер: Что, если соединить эти три фактора с любовью наших соотечественников к тематическим паркам — и добиться в этом деле новых успехов?

Мое предложение, мистер Миллер, состоит в следующем: «Бектол» создает национальную сеть тематических парков под общим названием «Мир истории»™,

где посетители (в респираторах и специальных костюмах, предоставленных военно-промышленным сектором «Бектола») могли бы вести раскопки на месте захороненных свалок, которые никак не использовались в течение нескольких десятилетий (и приобретены «Бектолом» практически за бесценок), в поисках исторических предметов, как то: бутылки из-под газировки, старые телефонные аппараты и мебель. Чем глубже посетители копают, тем дальше они путешествуют во времени, а значит, тем больше они готовы заплатить.

Девиз «Мира истории»™: ИСТОРИЯ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС.

На ночь посетители смогут остановиться в специально построенных «Бектолом» непосредственно на территории тематических парков гостиницах сети «Мир истории»™, где предусмотрены музейные программы, знакомящие с историей истории. (Юй, милый, ты смотри снова пласт телефонных справочников: еще год прошел!» Чмок-чмок.)

Но все это — только начальная стадия развития «Мира истории»™, на самом деле потенциал его доходности намного выше. Судите сами:

• Как подтвердят овдовевшие во время Второй мировой войны жительницы Лондона (Англия), антиквариат — отличное топливо. На любой свалке огромные запасы топлива, особенно газет и дерева. Посетители «Мира истории»™ не просто вели бы раскопки в поисках любопытных предметов, но и вносили бы свой вклад в разработку альтернативных топливных ресурсов. Добытое на свалках топливо «Бектол» мог бы с выгодой для себя сбывать, а возможно, это дало бы толчок к созданию нового, хронотопливного направления в деятельности корпорации «Бектол». Став в этой области первопро-

ходцем, «Бектол» автоматически обеспечил бы себе лидирующие позиции в новой индустрии. Отличный шанс!

Хронофильтры™ — машины для просеивания мусора, необходимые для того, чтобы отделять и калибровать несметное количество кукольных голов, майонезных банок, отбросов, лыжных ботинок и строительного мусора, которыми забиты все свалки. Такие агрегаты, Хронофильтры™, могли бы, разумеется, производиться на ныне используемых не в полную силу машиностроительных предприятиях военно-промышленного сектора корпорации «Бектол» и продаваться как на внутреннем, так и на внешнем рынках. Опять-таки прибыль!

• Тех, кто страдает от неполной занятости, можно было бы нанимать для более тщательной сортировки прошедшего грубую фильтрацию мусора, имея в виду его вторичную переработку, с тем чтобы в результате продать его (как вы уже догадались) с выгодой для себя. Летние рабочие места для молодежи, а возможно, и для бездомных!

Хрономагниты™ — устройства, которые мог бы разработать электрокриосектор корпорации «Бектол» для отделения ферромагнитной составляющей мусора — не тронутых ржавчиной консервных банок из-под бобов, стоек от кроватей, а также несгораемых шкафов (для хранения документов). Извлеченный таким образом металл можно отправить в переработку и получить дополнительную выгоду.

Разумеется, мистер Миллер, «Миру истории»™ понадобится свой узнаваемый символ. Если позволите, я предложил бы чайку. Скажем, «Чайку по имени Чак» или другой подобный персонаж. В свою очередь, он мог бы подружиться, например, с Сорокой Салли. Но я забегаю вперед. Самое главное

сегодня — начать организацию «Мира истории»™. Если все сделать с умом, «Мир истории»™ смог бы активно использовать возможности всех без исключения секторов корпорации «Бектол», и плюс к тому стать высокодоходным проектом, который сослужил бы добрую службу нашей планете в целом.

Мистер Миллер! Я с радостью принял бы участие в разработке проекта «Мир истории»™. Поскольку я живу недалеко от Сиэтла, я мог бы явиться для консультации в любой момент, как только понадобится. «Мир истории»™ — идея очень своевременная, и если этому проекту суждено сбыться, я буду горд своей причастностью к нему и к корпорации «Бектол».

С искренним уважением и восхищением,

Тайлер Джонсон. (Специальность: Гостиничный менеджмент.)

P. S.: Мне двадцать лет, я студент Ланкастерского муниципального колледжа, штат Вашингтон.

45

Мы все еще томимся в заточении в мотеле «-Лассо» в Маунт-Шасте, Калифорния: Комфортмобиль выпишут из больницы только в 5.30. Нам со Стефани разрешили оставить за собой номер до 5.00, и мы просто загибаемся от скуки — впадаем в какой-то ступор, как если бы каждый выпил по склянке микстуры от кашля. Ждать больше нет сил; мы хотим ехать.

Стефани забавляется с кружевными платками, изображая фокусника в цирке, и палит из игрушечного пистолета в потолок. Обед помогает убить 3 600 секунд. Я иду отправить написанное накануне вечером письмо в Сиэтл Фрэнку Э. Миллеру, нарочно адресуя его «Бифу» Миллеру (его студенческое прозвище) — так письмо вернее попадет ему лично в руки.

По дороге назад от почты я останавливаюсь у банкомата и произвожу очередное изъятие из моих быстро тающих сбережений. После чего обращаю всю сумму в пачку мелких купюр. Чувствую себя барыгой. Но я кое-что придумал.

ВАША НЕСПОСОБНОСТЬ ДОСТИЧЬ

ПОДЛИННОГО ОДИНОЧЕСТВА

ВЫНУЖДАЕТ ВАС ДОВОЛЬСТВОВАТЬСЯ

УЩЕРБНЫМИ ОТНОШЕНИЯМИ


ВЫ НЕ ВЕРИТЕ, ЧТО ЧУДЕСА ВОЗМОЖНЫ В ЖИЗНИ, КОТОРАЯ УКЛАДЫВАЕТСЯ В РАМКИ ОБЩЕПРИНЯТОГО

Я составляю перечень трагических личностных изъянов и записываю их фломастером на долларовых купюрах из моей пачки. Я перебираю в голове людей, населяющих мою вселенную, и выделяю для каждого из них тот самый единственный личностный изъян, который их губит, который станет их приговором.

Джасмин, Анна-Луиза, Дейзи, Марк, Дэн, Стефани, Моник, Киви, Гармоник, Скай, Мей-Линь, Дэвидсон, Пони, бабушка и дедушка, Эдди Вудмен, Джим и Лоррейн Джарвис — все тут. Даже я сам. И еще кое-кто.

Я записываю не то, что порочно; я записываю то, что трагично. И это трагичное я записываю таким образом, чтобы получателям моя мысль была предельно понятна. Я не стану раскрывать, где чей изъян. Итак, продолжаю. В произвольной последовательности.


СВОЮ ЛЕНЬ ВЫ МАСКИРУЕТЕ ГОРДОСТЬЮ
ВЫ ПАРАЛИЗОВАНЫ ТЕМ ФАКТОМ,

ЧТО ЖЕСТОКОСТЬ НЕРЕДКО ЗАБАВЛЯЕТ


ВЫ ПЫТАЕТЕСЬ КАЗАТЬСЯ БОЛЕЕ ЭКСЦЕНТРИЧНЫМ,

ЧЕМ ВЫ ЕСТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ,

ПОТОМУ ЧТО БОИТЕСЬ СТАТЬ

ПРОСТО «ВИНТИКОМ», КОТОРЫЙ ЛЕГКО

ЗАМЕНИТЬ НА ДРУГОЙ ТАКОЙ ЖЕ
ВЫ ПУТАЕТЕ ДВИЖЕНИЕ С РАЗВИТИЕМ, А ПОТОМУ ТО И ДЕЛО ПОПАДАЕТЕ ВПРОСАК
ВЫ ОТСТАИВАЕТЕ ЧУЖИЕ ВЗГЛЯДЫ ЦЕНОЙ УТРАТЫ СОБСТВЕННЫХ
ВЫ ДО СИХ ПОР НЕ ЗНАЕТЕ, ЧТО ИМЕННО У ВАС ХОРОШО ПОЛУЧАЕТСЯ
ВЫ НЕ В СОСТОЯНИИ ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЯ В БУДУЩЕМ
ИЗ-ЗА ВАШЕЙ НЕСПОСОБНОСТИ ПИТАТЬ

ПОСТОЯННУЮ СЕКСУАЛЬНУЮ ПРИВЯЗАННОСТЬ

К КОМУ-ТО ОДНОМУ

В ВАШЕЙ ЖИЗНИ НЕТ МЕСТА

ДОВЕРИТЕЛЬНЫМ ОТНОШЕНИЯМ
ВАША СПОСОБНОСТЬ

НАХОДИТЬ РАЗУМНОЕ ОБОСНОВАНИЕ

СОБСТВЕННЫМ ДУРНЫМ ПОСТУПКАМ

ПРИВОДИТ ВАС К УБЕЖДЕНИЮ,

ЧТО МИР ВООБЩЕ АМОРАЛЕН,

ТОЧНО ТАК ЖЕ, КАК И ВЫ САМИ


ВЫ СОЗНАТЕЛЬНО НЕ ЖЕЛАЕТЕ ЗАМЕЧАТЬ В ЖИЗНИ

ТРОГАТЕЛЬНЫХ МЕЛОЧЕЙ, ХОТЯ ЗНАЕТЕ,

ЧТО ЭТО И ЕСТЬ

САМОЕ ГЛАВНОЕ


Стефани вносит свою лепту в надругательство над деньгами, ставя на мои изречения аляповатую красную печать из губной помады в виде оттисков-поцелуев, так что мы вместе вызволяем из-под спуда тайный язык денег — кусаем незримую руку, нас кормящую.
В ВАШИХ ГЛАЗАХ СЛИШКОМ ЯСНО ЧИТАЕТСЯ БОЯЗНЬ ПЕРЕМЕН
ВЫ ПОПУСТУ ТРАТИТЕ СВОЮ МОЛОДОСТЬ,

ВРЕМЯ И ДЕНЬГИ,

ПОТОМУ ЧТО НЕ ХОТИТЕ ПРИЗНАВАТЬ

СВОИ СОБСТВЕННЫЕ НЕДОСТАТКИ


ОТКАЗЫВАЯСЬ ПРИЗНАВАТЬ МРАЧНУЮ ИЗНАНКУ

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ,

ВЫ САМИ СТАНОВИТЕСЬ ДОБЫЧЕЙ

ЭТОЙ МРАЧНОЙ ИЗНАНКИ


ВАС ПРЕСЛЕДУЕТ СТРАХ,

ЧТО СТОИТ ВАМ ОСЛАБИТЬ БДИТЕЛЬНОСТЬ

ХОТЯ БЫ НА МИГ,

ВЕСЬ ВАШ МИР МГНОВЕННО ОБРАТИТСЯ В ХАОС


ВЫ ЖДЕТЕ, ЧТО СУДЬБА

ВНЕСЕТ В ВАШУ ЖИЗНЬ ПЕРЕМЕНЫ,

КОТОРЫЕ ВАМ СЛЕДУЕТ ВНОСИТЬ САМОМУ
ВЫ НИКАК НЕ МОЖЕТЕ ОПРАВИТЬСЯ ОТ ОТКРЫТИЯ,

ЧТО ЗАБВЕНИЕ ДАЕТСЯ ТАК ЛЕГКО


ВАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВОСПОМИНАНИЙ У ВАС БОЛЬШЕ,

ЧЕМ СИЛ С ЭТИМИ ВОСПОМИНАНИЯМИ СПРАВИТЬСЯ


ВЫ НЕ В СОСТОЯНИИ ОТДЕЛИТЬ ВНЕШНЕЕ ОТ СУЩНОСТИ
Еще несколько часов спустя мы оплачиваем больничный счет за Комфортмобиль нашей «трагической» наличностью. Механик, прочтя то, что перешло к нему в руки, не чает поскорей выпроводить нас за ворота мастерской.

Мы со Стефани и сами спешим прочь из Маунт-Шасты. План у нас такой: промчаться быстрее ветра по федеральной автостраде 5, потом по ответвлению—шоссе 299 — выскочить на скоростную 101 и дуть в сторону округа Гумбольдт, где живет мой отец. Можно было бы остаться в Маунт-Шасте еще на одну ночь, но нами овладела неодолимая потребность ехать. Будем надеяться, нам удастся оставить позади округ Тринити и округ Сискию, прежде чем

от такой езды у нас наступит передозировка и мы упадем замертво в первом попавшемся мотеле.

Мы мчимся в ночь без болтовни и без музыки. Вокруг все плоско, сухо, по-ланкастерски. Стефани на сиденье сбоку от меня засыпает, и я думаю о родных и друзьях, которых я оставил дома. Я заезжаю в магазин сети «Серкль-К» купить пакет ностальгической «Сырной радости» и бутылку имбирной шипучки, и меня посещает горделивое чувство принадлежности к обществу, которое способно позаботиться о том, чтобы маяк света и технического прогресса, вроде этого ночного магазина, работал как часы даже здесь, где вокруг ровным счетом ничего. Магазины, где есть все необходимое на первый случай и где клиентов ждут в любое время,— вот экономический двигатель Нового Порядка.

Внутри магазин представляет собой просторный склад картофельных чипсов, шоколадных батончиков, попкорна и журналов для автомобилистов — и это практически весь ассортимент. Сокращение числа зоологических видов снаружи — сокращение выбора продуктов внутри. Вот оно, новое равновесие в природе.

Зато освещен магазин так, что глазам больно: весь потолок утыкан флуоресцентными лампами — на посадочной полосе авианосца и то, наверно, меньше. Прикрывая рукой глаза (от рези даже голову заломило), я как могу пользуюсь своим потребительским правом выбора и иду к прилавку, за которым сидит кассир в солнцезащитных очках. Я расплачиваюсь пятидолларовой купюрой, где моей рукой написано:

БОЮСЬ ДРЕМУЧЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

46

Вы когда-нибудь изучали свою родословную? Искали когда-нибудь встречи с неведомой родней только потому, что в вас течет одна кровь? Звонили незнакомому человеку, свалившись на него как снег на голову? Стучались в его дверь — потому что знали, что там, за дверью, некто с такими же, как у вас, хромосомами?

Возможно, вы ответите да, и даже, может быть, вы были тогда приятно удивлены. А может, и пожалели о своей затее. Может, до вас дошло, что некоторым лучше оставаться просто именем и датой на пожелтелом блокнотном листке в глубине выдвижного кухонного ящика — на листке, где в одном углу рукой вашей сестры наспех записан номер телефона ее нового ухажера (МЮРРЕЙ — БОГ: 684-1975), а в другом рассеянно кем-то начатая и незаконченная игра в «балду» (Х_3_РД_Л_КХ_Д).

Может, взглянув на этих незнакомцев, вы мысленно сказали себе: «Вы не я» — и ошиблись. Они — вы, а вы — они. Один лес.

Мой биологический отец, Нил, живет в обшитой кедровыми рейками «хоббичьей норе» с фиолетовой отделкой, посреди секвойевого леса. На соломенной крыше над лампой-пузырем из плексигласа,

над давно вышедшими из строя солнечными батареями бодро реет полосатый тряпичный флюгер-колдун»; крытый фургон выпуска сороковых годов небесно-голубого цвета, разрисованный белыми облаками, стоит перед домом в окружении люпинов, маргариток из Шасты, шотландского ракитника и калифорнийских золотистых маков. Нам со Стефани пришлось дважды отпирать ворота и трижды пренебречь грозным предостережением НЕ ВХОДИТЬ, пока мы добрались до самого дома, ориентируясь по очень приблизительному плану, который Джасмин набросала по памяти несколько лет назад и к которому клейкой лентой были прикреплены ключи от двух ворот. Ну прямо поиск сокровищ.

Сегодня, по случаю визита к родственникам, я надел рубашку с галстуком. Я не видел Нила без малого десять лет, и мне хочется выглядеть взрослым. Я надеюсь, что это свидание во многом раскроет мне глаза на то, почему я такой, какой есть, и когда я вижу перед собой его дом, у меня слабеют колени.

Отпрыски Нила, с десяток ребятишек, все белобрысые, с бледно-голубыми волчьими глазами, хлещут друг друга завитушками секвойевой коры. У двух девочек в руках по кукле Барби с нарисованным на лбу третьим глазом. Такую картину мы со Стефани застаем, когда подъезжаем на Комфортмобиле, завидев который дети разом умолкают, а потом вдруг падают на землю, как во время учебной атомной тревоги в пятидесятые.

— Господи!

— Sacre bleu!1

Ребятня подымает ор и вой, по-пластунски отползая к стене дома. На крыльцо выбегают две женщины

1 Что за черт! (Фр.)

в белых балахонах, и каждая впопыхах вытирает о фартук руки. Одна с криком кидается в дом, и тогда вниз по ступенькам сбегает Нил, с белой, как у Саваофа, бородой, в одном комбинезоне на лямках и ковбойских сапогах, на ходу целясь из 12-зарядного дробовика. Мы со Стефани, начав было уже приближаться к дому, замираем на месте, оцепенев от ужаса.

— Чего надо? — рявкает он.

— Нил?


— Дальше что?

— Я Тайлер.

Нил сводит брови, дергает головой вверх, а потом говорит:

— Не знаю никакого Тайлера. Тайлер... А, Тайлер\ Тайлер? — Он опускает ружье, свистит отбой. Тяжело сходит вниз по ступенькам и подходит обнять меня — его белоснежная борода цепляется за мои пропитанные гелем волосы, как за застежку-«липучку». Минута страха в прошлом.

— А это...— говорит он, поворачиваясь к Стефани,— ээ-хм... Дейзи.— Он делает шаг, чтобы обнять и ее тоже, и Стефани инстинктивно отшатывается.

— Нет, Нил. Это Стефани. Мы дружим. Дейзи в Ланкастере.

Нил все равно ее обнимает.

Дети вьются вокруг нас, трогают мой галстук, тянут руки к кольцам-сережкам в ушах у Стефани. В их лицах я вижу промельки своего лица — я и не думал, что у меня столько единокровных сестер и братьев, и я испытываю странное удовольствие, глядя на них: как будто ешь грушу, которая, как тебе доподлинно известно, выросла на ветке, привитой к яблоне. На детях футболки с картинками разных молекул: ЛСД, шоколад, тестостерон, валиум, ТГК

(тетрагидроканнабинол) и другие химические вещества, воздействующие на настроение.

— Идите в дом,— приглашает Нил.— Перекусите. Побудьте с нами. Давайте вместе.

— Папа продает такие майки на фестивалях,— осмелев, говорит одна из девочек. У нее самой майка вся замызгана.

— Мой бизнес — для отвода глаз,— говорит Нил, а в ухо мне шепчет: — Федералы.

— А есть молекула «Эм-ти-ви»? — интересуюсь я.

— «Эм-ти-ви»? Что это? — не понимает Нил.— Не люблю я дурь с вывертами.

В кухне больше всего путает то, что нигде не видно ни картонных пакетов, ни консервных банок, ни вообще каких-либо привычных атрибутов всеобъемлющей американской системы снабжения населения пропитанием — ни одного узнаваемого фирменного названия. Никаких полуфабрикатов. Ни микроволновки. Ни электричества. Ничего. В банках какие-то измельченные растения и зерна, которые я не в силах распознать, хотя от Джасмин я кое-чего поднахватался. Потолок где только можно утыкан гранеными стекляшками. Удушливый запах курящихся благовоний проникает во все поры. Куча вырезанных из секвойи безделушек, успокаивающих глаз,— хипповские аксессуары земного рая. По сравнению с этой кухней наша кухня в Ланкастере — космический корабль.

А эти две женщины, Лорел и Джолин, босоногие, с отрешенным взглядом, не разговаривают. Улыбаются — это да, все время улыбаются жутковатыми улыбочками хиппи: так улыбаются радушные жители захудалого городка, где у тебя сломалась машина, и вот они кормят тебя, и снова кормят, и ты

не нарадуешься их доброте, пока наконец не обнаружишь, что тебя самого хотят подать на обед в День Благодарения. Так или иначе, Лорел и Джо-лин состряпали стопроцентно питательный обед — горшок каких-то запеченных безвкусных бобов.

Мы все сидим и едим за большим секвойевым обеденным столом, и Нил не выказывает ни малейшего любопытства по поводу моего появления. Не задает ни одного вопроса. Даже такого пустячного, как, скажем: «Давно в наших краях?» или: «Каким ветром тебя сюда занесло?» Глаза у него затуманены. Обдолбанный. Да и женщины, думаю, под кайфом. Но дети к этому делу не приобщены. Они просто дикие — то как кошки в мешке, не унять, то как мешки в мешке, не расшевелить. Дисциплина по ним плачет.

— У Джасмин все хорошо,— бросаю я для затравки. Нил кивает, мол, прекрасно, прекрасно, а Лорел

и Джолин никак не реагируют на упоминание о бывшей сопернице. Когда над столом не нависает жуть, над ним нависает скука. Я пытаюсь внести оживление кое-какими подробностями ланкастерского житья-бытья.

Стефани не в первый уже раз прищуривается, пытаясь углядеть под бородой Нила черточки сходства со мной.

— Слушай, дамочка, ты давай кончай на меня так смотреть,— говорит Нил.— Меня от этого ломает.

Zut! Извините,— спохватывается Стефани.

Я завязываю с попытками вовлечь в разговор здешнюю тормозную публику и начинаю болтать со Стефани, как если бы мы с ней были вдвоем. Мой тактический ход, похоже, срабатывает, избавляя



1 Черт! (Фр.)

старших от непосильного контроля за мыслительным процессом.

— Джасмин познакомилась с Нилом на фестивале «Рейнбоу» в Редвуд-Сити. Нил был там проводником.

— Проводником?

— Проводил неопытных по кислотным путям-дорожкам — в кайф врубал. С ними вместе в ванне сидел. Убалтывал. Они с Джасмин жили в водовороте всего, что тогда творилось: байкеры, моторокеры, да и самоубийств хватало... словом, потери в рядах этих чокнутых случались постоянно. Но с таким проводником, как Нил, Джасмин одолела даже неслабую дозу синтетики. Жили они сначала в лесу под Маунт-Шастой, а потом в Британской Колумбии образовалась новая коммуна, и они вместе подались туда.

— Чокнутые.— Нил чему-то смеется про себя — чистый тролль.

— Джасмин говорит, что благодаря ЛСД и Нилу она теперь ясно сознает, какие неисчерпаемые и разнообразные возможности таит в себе жизнь. Говорит, с ЛСД для нее открылись такие двери, о существовании которых она и не подозревала. Но еще она говорит, что с тех пор, как в ней поселился страх перед ЛСД, ей было уже не соскочить.

— Большой Страх,— со знйнием дела изрекает Нил и вдруг рявкает: — Койот, отнеси Норману обед!

— Да, папа,— говорит один из моих единокровных братьев — Койот, надо полагать,— обеими руками сгребая со стола тарелку с бобами и с ней удаляясь через заднюю дверь.

— Кто такой Норман?

— Джасмин не рассказывала?

— Нет.


— Норман — твой крестный.

— Ничего себе! — Новость из разряда тех самых неожиданных открытий, на которые я так рассчитывал, задумывая нанести визит Нилу.— Правда? — С ума сойти: получить возможность наконец повстречаться с тем, кого мне определили в духовные наставники.

— Только Норман немного не от мира сего. С ним особенно не поговоришь,— уточняет Нил.

Молчание. Мне понятно, что это значит.

— Потери в рядах? — спрашиваю я. Нил, Лорел и Джолин кивают.

47

После обеда Нил ведет меня в вигвам-парильню в ольховой роще за домом. Стефани — в глазах ее громы и молнии,— согласно распоряжению Нила, оставлена на кухне мыть посуду.

— Нам предстоит обмен мужской энергией и мудростью.

Когда мы с Нилом идем вдоль задней стены дома абсолютно голые, если не считать пожелтевших ветхих полотенец на бедрах — полотенец, двадцать лет назад «позаимствованных» в гостинице «Фэрмонт» в Сан-Франциско,— я вижу в овальном кухонном окне лицо Стефани (руки ее моют посуду в раковине). Она злится, как потревоженный шершень, за то, что ее оставили одну на произвол судьбы в ХШ веке.

Вокруг пас роятся дети, их беспорядочное мельтешение и мотающиеся из стороны в сторону нестриженые белые золосы создают впечатление, будто ты погрузился в подводный жидкий мир безмозглых рыб. В ругах у них нитки пластмассовых и керамических бус, которыми они потехи ради постоянно Друг с другом обмениваются — словно цепочками генетического материала. В парильню детвору не пускают.

Дым выходит через отверстие в крыше. Дух внутри крепкий, соленый, жаркий. Гель у меня в волосах

впитывает все запахи, так что после этого эксперимента от меня будет разить, как от копченой лососины. Я пытаюсь пристроиться на обжигающих зад секвойевых досках, пока Нил раскуривает косяк и предлагает мне затянуться.

— Нет, спасибо. Мне за руль садиться. Он удивленно поднимает брови.

— У молодых нет памяти. Вы неспособны скорбеть о прошлом.

— А-а? — Уж эти мне хиппи.

Мы сидим и размякаем, Нил вдумчиво курит свой косячок.

— Джасмин рассказывала тебе историю про Нормана и велосипед? — спрашивает Нил.

— Никогда.

— После того как Норман в Санта-Крузе откинулся, пришлось нянчиться с ним как с младенцем. Мы контрабандой привезли его в Британскую Колумбию, на остров Гальяно.

— Я как раз оттуда. С Гальяно. Нил призадумывается.

— Да? Видел там чего?

— Ноль без палочки. От коммуны следа не осталось. Груда камней от дымохода — и всё. А в полумиле уже кондоминиумов понастроили.

— Акт исчезновения. Ежевичная тропа осталась?

— Еле-еле.

Нил затягивается, задерживает дыхание, потом выпускает из себя гадостное облако.

— Тропа тогда была почти как дорога — Джасмин по ней и ехала, когда случилась вся эта бодяга с велосипедом. Она была беременна. Тобой. Поехала в деревню в магазин позвонить в Ванкувер. А Норман выскочил ей навстречу: он вопил и отбивался от какого-то врага — не то от папы римского, не то

от банковского чиновника из «Ченнел-Айленда»1... Кажется, орал что-то насчет дойчемарок... в общем, он прямо впилился в Джасмин. Оба полетели вверх тормашками.— Снова долгая, проникновенная затяжка. У меня такое ощущение, что волосы мои попросту растворяются.— Они лежали на земле, очумелые, и глотали воздух, как рыбы на берегу... и смотрели в глаза друг другу, будто после любовных объятий... Потом, представь, Норман тянется, тянется и кладет руку на живот Джасмин — на тебя,.. А дальше Норман улыбнулся, задрожал и тихо пошел своей дорогой. После столкновения чиновники из банка за ним гоняться перестали. Он избавился от паранойи — хотя в остальном так и остался «потерянным». Но из-за этого превращения — паранойя-то прошла — Джасмин считает, что ты отмечен печатью благодати. Особенный. Она говорила тебе про твой целительный дар?

— Нет.

Нил докуривает косяк до победного.



— Она так считает. До сих пор присылает Норману подарки ко дню рождения. И твои фотографии. Вот почему я тебя узнал.— Ну, и самая последняя затяжечка.—Ты фотограф?

— Надеюсь стать профессионалом. Хотим попытать счастья в Лос-Анджелесе.

— Щелкни Нормана для Джасмин. У нас тут не помню сколько лет никого с фотоаппаратом не было.

— А Норман говорит? Он...

Но Нил уже не реагирует. Поплыл. А мне этого жара уже выше крыши. Еще несколько минут я сижу в обществе моего впавшего в ступор биологического

1 Национальный парк, расположенный на пяти островах в Тихом океане, неподалеку от Лос-Анджелеса.

отца, потом выметываюсь из парильни и, быстро-быстро перебирая ногами, трушу назад к дому, и воздух холодит мою потную голую спину. Стефани караулит меня снаружи возле огорода.

— Когда мы уедем? Давай уедем! — умоляет она, едва завидев меня.

— Погоди. Надо хоть промыть волосы от дыма. Есть тут где-нибудь душ — или они моются от дождя до дождя? И мне еще надо сделать снимок.

Пожжалюста, бии-стрей!

За углом ребятня сгрудилась у заднего левого колеса Комфортмобиля, дико гикая и улюлюкая, в точности как скейтборд-шантрапа в торговом центре «Риджкрест».

— Что за шум, Койот? — спрашиваю я Койота, единственного полубратца, которого я в состоянии идентифицировать. Койот большим пальцем тычет в сторону какого-то тощего оборванца с бородой лопатой, который сидит, скрестив ноги, возле машины и лижет свое отражение на черной краске.

— Знакомься: это Норман,— говорит Койот, Заберите меня отсюда.

Только час спустя в кафе «У коновязи» в Юкайя, Калифорния, я начинаю приходить в себя после визита в отцовский дом.

Кирпично-краеные, топорные, элвисовские рожи посетителей кафе; полки с пирогами со сладкой, липкой, отдающей химией лимонной начинкой: натюрморты с эдельвейсами, намалеванными на лезвиях пил,— казались неоспоримо жизнеутверждающими после предпринятого утром сошествия в безумие.

Мы готовы были глотать любую химию — чем больше, тем лучше.

Кофеина — кофеина кофеина! — нараспев взывал я к официантке.

— Сахарина! — вторила мне Стефани.

— Пищевых нефтепродуктов!

— Сахара-рафинада!

— И поскорей!

Вырвавшись на трассу, первые три мили мы со Стефани завывали и стонали, как нечистая сила, как будто мы чудом спаслись из лап людоедов. Мы просто ошалели от радости спасения. А всего-то делов: сполоснул голову, сменил одежду и дунул прямиком через все ворота.

И теперь нам хочется одного — видеть будущее. Какое угодно.



48

Назавтра: Сан-Франциско, деревянные дома, выкрашенные в цвета детских фантазий. Мы со Стефани пропадаем в пелене тумана, принюхиваясь к асбестовому запаху от перетруженных тормозных колодок Комфортмобиля.

Туман исчезает — и у нас захватывает дух.

— Ты посмотри, какой вид — вот где гламур-то! Настоящая картина будущего: «Бэнк оф Америка», «Интел», «Трансамерика»... А там, на другой стороне залива, в Окленде, атомные авианосцы, и ко всему этому еще тектонические разломы, так что в любой момент жди землетрясения... Какой город —воплощение прогресса!

Потом мы останавливались выпить капучино неподалеку от Циклотрон-роуд и Лоренсовского исследовательского ядерного центра, на какой-то чумовой улочке в самой пуповине вольнодумного Беркли. Стефани звонит во Францию: Ночка, кошечка Моник, все еще барахтается между жизнью и смертью.

Следующий пункт программы: паломничество в Купертино, где находится штаб-квартира компьютерной корпорации «Эппл», и оттуда в Силиконовую долину — Лос-Альтос, Сашшвейл, Пало-Альто: машины в двадцать рядов мчатся мимо пламенеющих эвкалиптов. Круто, круто, круто!

Мы едем по мосту через залив, и солнце сверкает в уцелевших после землетрясения 1989 года фрагментах автострады, поднятых навстречу небу устоявшими опорами,— чем-то похоже на «сад скульптур» в торговом центре «Риджкрест».

— Все, что мне нужно, Стефани,— воздуха вдоволь!

Неожиданно мы попадаем в пробку. И, предаваясь вынужденному безделью здесь, на сногсшибательном американском Западе, я невольно перебираю в памяти фотографии отживших свое фабричных городов в других уголках света — целые зоны давно почивших, насквозь проржавевших технологий вроде заводов по производству шарикоподшипников и нафталина (сплошь тетраэтилсвинец, ПХВ, газовая сажа), все еще работающих на битуминозном угле и на идеях, которые давно уже свое отработали,— городов таких огромных и таких мертвых, что в каждом из них сформировалась собственная, абсолютная в своем роде космология обреченного будущего. Я испытываю жалость к таким городам. Примеры? Я словно вижу, как, надрывно крича, расфуфыренные мумии домохозяек барахтаются по-собачьи в гудроновых озерах анти-Питтсбурга. Я предстаатяю себе незрячих призраков-инженеров, толпой склонившихся над проектными чертежами новых железных машин, которые мало-помалу сожрут небо. Я представляю себе салон турбовинтового самолета Британской международной авиакомпании, совершающего рейс, которому не суждено окончиться на земле,— в салоне сидят скелеты-пассажиры, на костях у них добротные шерстяные костюмы, они подносят бокалы с коктейлями к своим ухмыляющимся черепам, сердито причитая и негодуя на свое вечное проклятье, с веселым перестуком ударяясь друг о друга своими малоберцовыми и поднимая тосты в честь черно-белого индустриального пейзажа под крылом — в честь анти-Берлина, анти-Портсмута, анти-Гамильтона, анти-Йокогамы, анти-Гданьска, в то время как их самолет проходит сквозь рыхлые столбы дыма — клубы и клочья двуокисей и горящего времени.

И вот по контрасту с этими сумрачными картинами — сверкающие, бирюзовые творения американского Запада: в обеденный перерыв служащие в голубых джинсах выходят поразмяться — становятся в круг и перебрасывают ногами друг другу набитый бобами «мяч»; в корпоративных яслях дети сотрудников учат японский язык, а все автострады забиты примерами успешной карьеры Нового Порядка — программное обеспечение, сверхзвуковые самолеты и подводные лодки; высококачественная белая канцелярская бумага, вакцины и блокбастеры. Наконец я могу поздравить себя с тем, что нашел лекарство от дома моего отца.

— Стефани,— говорю я,— в Лос-Анджелесе мы разбогатеем.

— Надеюсь, Тайлер. Жизнь богата.

— Ты читаешь мои мысли.

Силиконовая долина — это ожерелье городов будущего. Что такое город будущего? Объясняю.

Города будущего располагаются на окраинах города, где вы живете, и удалены ровно настолько, чтобы оказаться за чертой досягаемости для факельных шествий толпы, куда бы она ни направилась из исторической сердцевины города.

Вам не положено знать о существовании городов будущего — их можно назвать невидимками: низкие плоские строения, как будто только что отпечатан-

ные на лазерном принтере; фетишистские ландшафты; на стоянках для машин персонала, словно по неписаному закону, только новые автомобили; небольшие, подсвеченные сзади тотемы из плексигласа у входа сдержанно сообщают вам странноватые, неизвестно какой языковой принадлежности названия разместившихся внутри компаний. «Крэй», «Хойст». «Доу». «Юнилевер». «РЭНД». «Пфайзер». «Сандре». «Сиба-Гейджи». «НЕК». Города будущего одинаковы что в Европе, что в Калифорнии. Думаю, они одинаковы на всей планете. Города будущего — это любая страна, наложенная на другие страны.

И мы со Стефани едем через такие города будущего в Силиконовой долине, врубив динамики на полную мощь.

— Что поставить?

— Британцев — индустриальный грохот! — принимает разумное решение Стефани. И мы роемся на заднем сиденье, извлекая искомые записи из-под немыслимой кучи из велосипедных трусов, кассет, карт и оберток от вяленой индейки.

После чего мы вновь обращаем взор на окружающие нас города будущего — материнская плата нашей культуры; а род человеческий воплощает собой ее, культуры, насущнейшие потребности и страхи — учит машины думать, взвинчивает темпы обновления, выдумывает новых животных взамен тех, которых мы стерли с лица земли, наращивает добавленную стоимость, перекраивает будущее.

В городах будущего не разворачиваются действия телесериалов, и песен о них мы не слагаем. Мы не упоминаем о городах будущего в наших разговорах, да у нас, собственно, и общепринятого названия для них нет. Индустриальные парки? Не уверен. Терминологическая нестыковка.

Города будущего — не точки на карте, а документы. Это литейные цехи самых сокровенных чаяний людей как биологического вида. Ставить под сомнение города будущего — значит ставить под сомнение всё.

В Санта-Кларе мы останавливаемся залить бензин. Стефани идет к телефону-автомату и снова звонит во Францию. Я один сижу в машине и смотрю, как в окошке бензоколонки бегут цифры — словно идет отсчет времени, до 2000 года осталось всего 2 549 рабочих дней. Фломастером на пачке долларовых купюр я делаю новую запись:

БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО МЫ СЛУЧАЙНО

СКОНСТРУИРУЕМ БОГА



<< предыдущая страница   следующая страница >>