Другое время в философии Эммануэля Левинаса - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Другое время в философии Эммануэля Левинаса - страница №1/1

Другое время в философии Эммануэля Левинаса
ХХ век, как известно, оказался богатым на философские концепции времени. Являя дух эпохи, они отразили желание современного человека – растерянного и неустойчивого – пробиться сквозь абстрактные категории высоких теорий прошлого и понять истоки своего вечно текучего и ускользающего существования. Стремление вернуться к правде опыта вознесло на философский олимп минувшего столетия прежде всего таких смелых создателей новых подходов, как Эдмунд Гуссерль и Мартин Хайдеггер, идеи которых до сих пор во многом определяют дискурс темпоральности.

На фоне этих знаковых фигур немного затушеванным кажется облик их «ученика», «последователя», не ставшего эпигоном своих учителей – Эммануэля Левинаса. Наследник сразу нескольких культурных, духовных традиций, в том числе и русской, он перевел темпоральную проблематику из плоскости онтологии и гносеологии в сферу этического вопрошания… А способствовало тому, судя по всему, само время, разрушившее множество прежних иллюзий в горниле Второй мировой войны. Вняв ее трагическому уроку, Левинас стал искать выход из тотальности идеологий, мифов и теоретических систем. Наряду с Другим таким выходом оказалось время, но не универсальное, бесчувственное к человеку, а индивидуальное, внутреннее – многомерная реальность субъективности. Стало ясно, что именно оно дает возможность совершенно иного опыта, позволяет ощутить себя «безмерностью в мире мер».

Одна из отправных точек философии Эммануэля Левинаса – тезис о том, что «существование отбрасывает неутомимо преследующую его тень» [1, 15], и фактически «я» приковано к своей тени. В ракурсе этой идеи французский мыслитель и ставит вопрос о человеческом, нравственном смысле темпоральности.

Наличие тени связано с двумя важнейшими экзистенциальными феноменами, обычно рассматривающимися в рамках психологического дискурса – утомлением и ленью. Исходя из своего нового статуса философских проблем, у Левинаса они получают совершенно неожиданную трактовку.

Утомление становится не просто эмоционально-физическим состоянием, а утомлением «от всего и вся, но прежде всего от себя самого» [1,12]. Его причина - не что-то конкретное (пусть и очень важное для человека - типа социального окружения), а само существование.

Лень же видится философу как заторможенность существования: она «относится к началу так, словно существование не следует непосредственно за ним, но заранее заторможено проживает его». Поэтому лень – своеобразная «невозможность начать» [1, 13]- закрывает новое, заранее делает его «уставшим». Вместе с тем уже из этой характеристики следует, что лень как бы поневоле «знает» мгновение, но просто, если продолжить мысль Левинаса, неадекватно реагирует на него, воспринимая его только с точки зрения усталости. Чтобы психологически точно описать эту ситуацию, философ использует такой образ лени: «исполнение как будто тащится по плохо замощеной дороге, подпрыгивая на мгновениях» [1, 13]. Другими словами, речь здесь идет о незаполненности мгновения работой сознания, что случается когда человек игнорирует природу самого мгновения. И чтобы что-то действительно сделать, присутствовать в данном моменте и быть способным к действию, нужно «вложить» себя в мгновение: «Начать по-настоящему значит начать, неотчуждаемо владея собой» [1, 14].

На наш взгляд, в своем анализе психологии и этики переживания времени Левинас заглядывает в самую глубину того, что можно назвать темпоральными расстройствами человека: лень он видит как усталость, «воздержание от будущего». А противоположная лени установка плодотворной активности предполагает, что начало стимулирует как возможность возрождения, «свежего радостного мгновения» [1, 16]. То есть, обобщенно говоря, усталость и лень становятся следствием деструктивного временения «я», в определенной мере скованного своей тенью.
Левинас, конечно, ставит вопрос и о том, как возможна созидательная деятельность человека, бытийно значимая для него. Связь между бытием и действием (нужно уточнить - именно подлинным, выражающим сущностные силы и потребности человека) в начале самого действия – в мгновении, и это «фундаментальная структура существования» [1, 16]. Искажает же ее, приводит к возникновению тени все, что связано с грузом «иметь», а не с модусом «быть». Именно, следуя этой логике – онтологичности мгновения, - философ избирает метод углубления в названную структуру: «Нужно обшарить мгновение, найти прячущуюся в еще неведомом измерении его диалектику». И это не просто «блажь» или маргинальная познавательная процедура, а важнейшая метафизическая задача, ибо «философ обязан поместить себя в мгновение» [1, 16]. В частности самому Левинасу это позволяет выявить растянутое, безликое и тягостное время наших привязанностей и обладаний.

Что же делает наше временение конструктивным? Усилие, дающее возможность реализоваться мгновению и настоящему. По Левинасу, усилие противоречиво – «несмотря на его вполне свободный характер, свидетельствует об обреченности» [1, 17] . Только Бог свободен, создавая, а человек уже ангажирован. Отсюда и обреченность – усталость и труд.

Напряжение усилия, считает философ, составлено порывом и усталостью. Поэтому оно двойственно. В порыве творчества есть триумф (над отчаянием – это утверждение еще раз подчеркивает наличие, так сказать, внутреннего контраста в структуре усилия). И все же усилие целостно, в нем «творческий момент в некотором роде вырывается за пределы обладания, ограниченного и нагруженного усталостью, задерживающей порыв» [1, 17].

Поскольку в усилии есть усталость, создаваемое порывом настоящее сразу же «отстает от себя». Подобным образом, как можно предположить из высказываний Левинаса (хотя прямых выводов такого рода он не делает), возникает течение времени. Будущее, следовательно, появляется не как предвосхищение (традиционная точка зрения, которую философ критикует), а как постоянное отставание от себя. Но прежде всего образуется настоящее. Усилие и есть событие мгновения, которое, согласно Левинасу, возможно только как настоящее.

Деятельность человека в итоге рассматривается через анализ «мгновения усилия». И здесь вводится один из самых непростых тезисов левинасовской философии времени. Он отражает особое внимание мыслителя к этике: мгновение нужно «взять на себя». Только так появится новый опыт времени. А само новое конструктивное время есть длительность усилия, представляющая собой парадоксальную дискретную континуальность, которая «целиком состоит из остановок» [1, 19].

Конечно, механизм продуцирования темпоральности, «нити времен» (этот образ и используется в одной из первых оригинальных работ философа «От существования к существующему»), вряд ли может быть однозначно сформулирован. Однако, стремясь понять время именно антропологически, Левинас останавливается на некоторых аспектах этой таинственной связующей «нити».

Разрывается анонимное время, а связывается уже человеческое, личностное. То есть процесс сотворения времени происходит как бы в разных измерениях. И вообще по большому счету темпоральности не может быть самой по себе - без человека, его усилия она невозможна: «Усилие – это само осуществление мгновения» [1, 19]. Мгновение, с одной стороны, неизбежное настоящее, и в этом смысле – именно в силу неизбежности - оно, как можно предположить из хода мысли Левинаса, анонимно. Но, с другой стороны, усилие берет его на себя. Отсюда выходит, что «настоящее – это появление из анонимного шума существования субъекта, борющегося с этим существованием, связанного с ним, берущего его на себя» [1, 19]. Усилие борется с неизбежным настоящим. И в результате рождается, является мгновение, «взятое на себя». Это и есть собственно подлинное человеческое действие, понимаемое Левинасом как этический, волевой феномен. Суть его состоит в ответственности, ибо «настоящее создается взятием на себя ответственности за настоящее» [1, 19].

Следуя этой логике, мы можем сделать вывод о том, что в глубине своей первичное действие человека – это усилие, которым создается главное, первичное же «событие» (Левинас такого рода явления называет внутренним событием) – настоящее. А в нем, как неоднократно прямо и косвенно утверждает философ, появляется «я».

Настоящее становится условием самого сознания, а значит и всякого смысла, осмысленности. Устанавливается оно, еще раз это подчеркнем, в действии, ведь «действовать, значит взять на себя настоящее» [1, 19]. Если несколько продолжить мысль философа, то можно было бы даже сказать так: о том, что субъект возник в анонимном бытии, мы узнаем по усилию, действию. Или – иначе - по событию настоящего, которое через ответственность создается волей и этикой человека.

Возникновение субъекта, таким образом, – это «внутреннее событие», или событие без события. Оно происходит на дохронологическом уровне, и общепринятый отсчет времени возникает уже на его основе. Мы бы назвали это конституирующим событием, связанным с априорными, трансцендентальными структурами сознания, с которыми и сопряжены истоки темпорального опыта. Настоящее «приходит в себя» (это выражение философ использует достаточно часто), что вместе с тем есть и акт сознания–самосознания, явление «я».

Предельные основания сознания Левинас описывает с помощью квазипространственного понятия «здесь». Речь идет о доопытном «здесь», которое, внемля духу идей философа, можно было бы назвать самым первым внутренним событием – событием существующего (субъективности) в существовании (последнее само по себе, согласно Левинасу, безсубъектно, безлично «имеется, его философ обозначает французским оборотом il y a. Субъект как существующее еще только может возникнуть). «Здесь» - это позиция в отношении анонимного существования, само событие позиции – своеобразное начало начал. Оно настолько исконно, что «предшествует всякому пониманию, любому горизонту и времени» [1, 43].

И все это – настоящее, некая априорная структура настоящего, в которой нерасторжимо взаимосвязаны позиция, событие, мгновение и субъект (существующее). Выражаясь иначе, как только имеет место позиция («здесь»), является время, которое, таким образом, принципиально необходимо «я», сознанию, без него последнее не функционирует: позиция (сознания) темпоральна. При этом еще раз подчеркнем, что все перечисленное выше возникает сразу как настоящее.

«Настоящей» (то есть актуальной) природе сознания Левинас уделяет много внимания. В частности, он отмечает: «в своем продуцировании мгновение времени может быть не частью бесконечной серии, которую пришлось бы пройти, но демонстрацией безразличия к этой серии; оно может не распутать, а разрубить гордиев узел времени». Дискретное настоящее есть «исходя из себя самого» [1, 45]. Но в полной мере такое самобытие по силам, конечно, только субъекту. Отсюда и нераздельность «я» и настоящего. В итоге вслед за Декартом и Мальбраншем, на которых он ссылается, Левинас постулирует онтологическую самоценность мгновения – «события мгновения». То есть, метафорически выражаясь, оно не точка в ряду других практически таких же точек, а мгновение-вспышка. Поэтому Левинас и не соглашается с тем, как природу темпоральности, единства модусов времени понимали Анри Бергсон и Мартин Хайдеггер, делавшие акцент на последовательности («длительности» в первом случае и «экстатичности» – во втором). По существу Левинас опосредовано утверждает, что мгновение – целый мир, и его не нужно сводить к чему-либо иному, тогда как у его известных «оппонентов» оно постоянно вырывается из себя, включается во что-то «большее».

Еще одно прозрение французского мыслителя состоит в том, что «мгновение - по преимуществу осуществление существования» [1, 47]. В принципе, на наш взгляд, это означает, что существование исходит из мгновения, опять же вспыхивает. Хотя обычно оно представляется в виде потока, одновекторного, как и время, стирающего дискретность мгновений. Но, если отойти от этой трактовки, существование требует постоянного подтверждения, нового начала, рождения.

Все сказанное выше свидетельствует о том, что, по Левинасу, настоящее – главное условие «я», ибо только в нем можно что-то сделать, в том числе исправить «непоправимое». Поэтому, кстати, и будущее важно не само по себе, а как возможное, предстоящее и – что самое главное – воскрешенное настоящее [1, 57]. Такое будущее больше себя, ибо оно возродит и настоящее.

Продолжая эту важнейшую тему уже в «Тотальности и бесконечном» философ обращается к феномену памяти, ставшему для него ключом к проблеме времени, символом духовной сути последнего. Память, понимаемая не просто психологически, а онтологически, включает в себя механизм неокончательности, в определенном смысле (как можно интерпретировать мысль Левинаса) даже свободы прошлого. Конечно, причина этого - в способности памяти актуализировать уже неактуальное. Но по большому счету дело даже не в этом: очень важно смещение акцентов с простого «вспоминания» на особую структуру времени, в которой прошлое может измениться. Отметив это, мы подошли к кульминационному и, возможно, самому захватывающему сюжету философии темпоральности Эммануэля Левинаса. Дело в том, что для него сущность времени состоит «в ответе на требование спасения», а анализ «экономического времени, внешнего по отношению к субъекту» (то есть обычного, «количественного», линейного) не должен подменять собой «сущностную структуру времени, посредством которой настоящее не только вознаграждается, но и воскрешается» [1, 58].

Философ недвусмысленно намекает на то, что память может приостановить саму свершенность, «застывшесть» минувшего. Это возможно, если человек приостановит и возьмет на себя то безличное, что действовало в прошлом. Оно не было принято и потому «не имело субъекта… и с тех пор давило как фатальность» [2, 92]. А когда мы его берем на себя, меняется его смысл и, в частности, судя по всему, его воздействие на будущее. Оттого память, как отмечает Левинас, не просто «возобновляет», а «выворачивает наизнанку», то есть трансформирует свершенное, освобождает в прошлом то, что меняет ситуацию настоящего, дает иное направление прошедшим событиям.

Если развить дальше эти мысли философа и сделать из них еще более радикальные выводы, то получается, что «я», память, ответственность, действие - столь фундаментальны, что даже способны в определенном смысле возвращать прошедшее (ситуацию, событие). С помощью глубинной памяти «я» устанавливает уже неактуальный фрагмент опыта как настоящее, которое по каким-то причинам было им пропущено, не понято, не взято на себя. Память, просвещая тьму неосознанного, фатального прошлого (которое не контролировалось субъектом, а довлело над ним), способна возвысится над минувшим, над тем, что, по нашему мнению, лучше всего назвать несвободой прошлого.

Левинас называет память «смещением» исторического (то есть для него универсального) времени. Это очень точная характеристика, фиксирующая изменение самой структуры темпоральности: нечто в прошлом, казалось бы, безвозвратно канувшее в Лету, течет, пребывает и становится иным. Причем необходимо отметить, что, скорее всего, французский философ такое обоснование «себя задним числом, обратной силой» полагает чрезвычайно важным, ведь память «делает то, что в принципе невозможно» [2, 92].

Отличную от универсального времени тотальности темпоральность Левинас отождествляет с интериорностью (для него это совокупность всех внутренних, индивидуальных характеристик существующего, то есть субъекта), в которой и кроется загадка, основание своеобразного продолжения после конца, свойственного воскрешающей работе памяти. Возобновление, выворачивание наизнанку, отмена свершившегося возможны благодаря тому, что интериорность («я») обладает темпоральной избыточностью, которая «избегает точечного момента смерти» [2, 92]. В обычном универсальном времени, в тотальности, «умереть означает быть превзойденным» - не просто остаться, а раз и навсегда застыть в прошлом. Но для интериорности это не так, она не может с этим смириться, в том числе и потому, что даже, когда физический конец останавливает исчисляемое время, смерть не отменяет «таинственного времени, которое еще остается» [2, 92].

Возникает вопрос, как нужно понимать это утверждение философа. Конечно, не буквально, что было бы бессмыслицей. Остается избыточное, моногомерное, «объемное» время, которое вообще не нужно мыслить в русле обычных горизонтальных, линейных аналогий - как текущее куда-то. Это время не течет, а скорее расширяется или, точнее, раскрывается. Ибо субъективность временит вообще иначе, специфически – не так, как тотальность: «Не-соотнесенность с общим временем истории означает, что смертное существование разворачивается в направлении, которое не параллельно историческому времени и не расположено относительно этого времени, как оно расположено по отношению к абсолюту» [2, 93].

Избыточность есть сама таинственная внутренняя темпоральность, неотделимая от интериорности: «Если бы общее время поглощало время «я», то смерть была бы концом» [2, 93]. Более того, Левинас утверждает, что «интериорность учреждает иной порядок… где все не завершено, где всегда остается возможным то, что исторически уже более невозможно (выделено нами – Д.М.)» [2, 92]. Это означает, что нетотальное, внутреннее время всегда остается незавершенным, то есть способным, открытым к продолжению из будущего, к преобразованию. Говоря иначе, оно всегда оставляет нам шанс. И, по Левинасу, это его фундаментальная характеристика.

Из всего сказанного выше мы делаем вывод о том, что внутренняя избыточность и неокончательность прошлого при соответствующих условиях позволяют вступить в мгновение и длительность (не линейного скольжения, а расширения) абсолютно нового опыта мира, возможно даже непреходящей юности. Другими словами, в надвременность, когда сам обычный ход времени изменяется изнутри. А это, подчеркнем, и есть временное условие свободы.

Память Левинас рассматривает в тесной связи с еще одним важным для него понятием, по сути, базовой характеристикой бытия и времени – прерывностью (темпоральной прежде всего). Она дает памяти новое качество, освобождая ее от груза континуальности, связанной с «прикованностью» «я» к своей тени, создает условия для соединения с прошлым. Философ считает, что «время, благодаря своей прерывности, одерживает верх над старостью и над судьбой» [2, 269]. А далее следует еще более радикальное заявление по этому поводу: «Прерывность времени плодовитости делает возможной абсолютную юность, позволяет начинать все сначала, сохраняя за этим началом отношение с возобновляемым прошлым, свободно возвращаясь назад,… в условиях свободной интерпретации и свободного выбора, в получившем как бы полное прощение существовании» [2, 269]. Правда, здесь нужно оговорится, что Левинас усматривает такую возможность не в жизни отдельного человека, а в преемственности отец-сын, что обусловлено его концепцией плодовитости как продолжения себя в Другом - в ребенке.

Однако, поскольку эта концепция не входит в предмет нашего рассмотрения, мы сосредоточимся на самой постановке вопроса – прерывность радикально меняет свойства темпоральности, вплоть до невозможного. Философ подмечает важную особенность нашего опыта времени: линейное время как бы тянет за собой фатальное, унылое прошлое, давящее грузом застывшего. А если все-таки это «плоское» время разрывается - вместо бесконечного повторения одного и того же возникает новизна, раскрывается мгновение-настоящее, то и прошлое может предстать перед нами иначе – со стороны своих почти неисчерпаемых, невостребованных нами возможностей. Иначе же, без непрерывности, уделом человека, по Левинасу, стала бы слепая судьба, то есть, по сути дела, отсутствие новых возможностей. И, конечно, добавим мы, все это вело бы к «вневозрастной» старости как к замкнутости и усталости.

Онтологическая ценность времени состоит в том, что оно «присоединяет к бытию новое, абсолютно новое». «Однако новизна весен, расцветающих в лоне мгновения, схожего, согласно логике, с предыдущим мгновением, уже отягощена всеми пережитыми в прошлом веснами». Освобождает от этого «подспудная работа времени» [2, 270], которая, судя по всему, и связана с прерывностью.

Момент настоящего возобновляет и возможности (то есть многомерность) прошлого. Настоящее (речь здесь идет о чем-то большем, нежели простое «сейчас» обыденности) так глубоко сопряжено со свободой, «возможностно», что даже прошлое способно в нем измениться. Причем, конечно, это вероятно только в том случае, если на определенном уровне они пребывают симультанно. Другими словами, если есть темпоральное измерение, где может иметь место их одновременность. Став снова настоящим, прошлое высвобождается. Происходит это в «очищенном настоящем» [2, 269]. А непосредственный механизм таких метаморфоз - прощение как примирение с прошлым, условие воскрешения минувшего. Поэтому автор «Тотальности и бесконечного» подчеркивает, что прощение – «творение самого времени» [2, 269].

В результате, прислушиваясь к догадкам Левинаса, можно сказать, что прерывное время прощения (и, добавим, углубляющего его покаяния) и есть важнейшее условие глубинного обновления человека. Таков возвышенный духовный смысл времени, рассмотренного через триаду памяти, прерывности и прощения.

Однако философ намекает на то, что путь к подобному переживанию времени не так-то прост. Он требует серьезного «сдвига» в опыте и ни в коей мере не достигается автоматически – в обычной континуальной темпоральности. В прерывность входят через «абсолютный интервал», который создается «молчанием или смертью». Он - «третье понятие между бытием и небытием» [1, 94]. Такое особое «состояние», «мертвое время», как его называет Левинас, разделяет не только два основных модуса существования – тотальный и нетотальный, но и два основных измерения времени – непрерывное и прерывное: «Разрыв в исторической, тотализированной длительности, о котором свидетельствует мертвое время, это такой же разрыв, какой творчество производит внутри бытия» [1, 94]. Однако, творчество, по определению, – создание нового, значит, и интервал открывает нечто совершенно новое. Более того, «небытие интервала… - это производство бесконечного» [2, 270].

Таким образом, мертвое время необходимо, дабы отделить от него, почувствовать живое время. На наш взгляд, это означает, что, возникая во внутреннем мире человека, свободная темпоральность новизны, активности сознания высвечивает инертное время нереализованно-завершенного прошлого, довлеющего над настоящим как «тень» - негативный экзистенциальный фон. Но «высвечивая», то есть давая возможность понять прикованность к тени, конструктивное время помогает нам частично освободиться или, кто знает, даже избавиться от нее.

По большому счету, согласно Левинасу, «я» должно всякий раз заново рождаться в настоящем. Как уже отмечалось выше, важнейший духовный смысл времени французский мыслитель видит в неокончательности окончательного, когда прошлое возрождается и изменяется «сейчас». В этом плане время определяется надеждой (на настоящее), прощением и воскрешением прошлого. Но, конечно, это уже не совсем обычное время. Мы бы назвали его идеальным и разомкнутым. Будучи непрекращающимся возрождением, оно становится непреходящей, «расширяющейся» новизной.

И теперь, обобщая и развивая идеи Эммануэля Левинаса, мы можем конкретизировать, каким образом возможно изменение прошлого из настоящего. Прежде всего, если уже нет непреодолимого разделения на модусы настоящего и прошлого, грань между ними перестает быть непроницаемой и с актом памяти меняется само время, то есть память становится путешествием в нем (такой опыт описан в романе Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» и в анализирующей его «Психологической топологии пути» Мераба Мамардашвили»). Далее, это возможно в случае «встречи» незавершенности прошлого с избыточностью, свободой настоящего. При наличии этих условий онтологическая память предстает надвременным, переструктурирующим темпоральность феноменом, механизмом «метавременного» «переиначивания» темпорального опыта, когда пласты прошлого могут многообразно комбинироваться, сжиматься и разрежаться в переживании человека. То есть в его внутреннем времени сближаются моменты, отдаленные хронологически, но соединенные теперь из настоящего. Снова подчеркнем, необычного настоящего – разорвавшего «оболочки» обыденности и в своем расширении постоянно охватывающего все новые и новые фрагменты прошлого (на таком переживании времени основывается, например, художественная философия стихотворений Бориса Пастернака «Все сбылось» и «Единственные дни»). В пределе это может привести к процессуальному, перетекающему, постоянно обновляющемуся многомерно-незавершенному прошлому. Но отметим, что для нас все это остается идеальной возможностью, лишь «вспышкой» некоего свободного, «другого» времени, в реальности которого, судя по всему, нисколько не сомневался Эммануэль Левинас.


Литература

1. Эммануэль Левинас. От существования к существующему // Эммануэль Левинас. Избранное. Тотальность и бесконечное. М.; СПб.: Университетская книга, 2000.



2. Эммануэль Левинас. Тотальность и бесконечное // Эммануэль Левинас. Избранное. Тотальность и бесконечное. М.; СПб.: Университетская книга, 2000.