Другая повесть о полку Игореве - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Другая повесть о полку Игореве - страница №1/9

Джуртубаев Махти Чиппаевич

Другая повесть о полку Игореве

Посвящается моим преподавателям, друзьям и однокурсникам по Литературному институту (1975-1980)

Обращаюсь к читателю с настоятельной просьбой - прежде чем приняться за эту книгу, пожалуйста, перечтите "Слово о полку Игореве". Если у вас нет своего экземпляра поэмы, откройте главу "Мертвая вода" и прочитайте "Слово" по первому изданию А.П. Мусина-Пушкина, без всяких исправлений, вместе с нейтральным переводом Д.С. Лихачева (разумеется, пропуская наш анализ). Не зная текста поэмы, будет невозможно правильно понять и мой скромный труд.

    Карта Киевской Руси в начале XII века из книги Л.Н. Гумилёва "От Руси к России", 1993
1. Перед битвой
2. Князь Игорь и другие
3. На пути к "Слову"
4. Мертвая вода
5. Земля и века трояновы
6. Вода живая
7. Клевета
8. Дракон
9. Два крещения славян
10. Загадки крещения Руси
11. Богомилы и Русь
12. Святослав
13. Владимир
14. Яблоко раздора
15. Три церкви
16. Тень
17. Библиография

Киевская Русь в начале XII века

из книги Л.Н. Гумилёва "От Руси к России", 1993



ПЕРЕД БИТВОЙ

Во второй половине 12-го века, непосредственно перед походом Игоря на половцев, Русь переживает период «феодальной раздробленности» и на русской земле происходит то же самое, что и в других странах в такие эпохи. Полтора десятка крупных и мелких княжеств представляют собой вполне самостоятельные государства, действующие на свой страх и риск - сами заключают союзы, начинают и заканчивают войны с соседями или иноплеменниками, ходят в походы, торгуют, собирают дань и пр. Киевский князь не может диктовать свою волю другим - он только формально признается «первым среди равных», а Киевское княжество не самое большое и сильное. Но обладать его «золотым столом», тем не менее, почетно, пусть на Руси много и других центров - Новгород, Полоцк, Чернигов, Галич и др. Каждый князь, стремясь стать «самовластцем» как можно большей территории, отчаянно интригует против соседей, используя все средства и силы. Одновременно приходится бороться и с соседями, наиболее опасными из которых в то время были тюрки-половцы - на юге и юго-востоке, и литовцы - на северо-западе. Некоторые тюркские племена уже давно стали поступать на службу к русским князьям, неся пограничную службу, участвуя в войнах и походах, и получая за эту службу земли и города для поселения (торки, ковуи, берендеи, черные клобуки). Они составляли основное население таких городов, как Юрьев, Торческ, Корсунь, Дверен и др. Являясь мобильной военной силой, они часто влияли на ход событий в самих княжествах, на выбор князей или достижение ими власти военным путем. Но князья часто заключали союзы и с другими самостоятельными тюркскими ханами - для успеха в борьбе с соперниками. И, как и в других странах, война с иноплеменниками не рассматривается князьями как общая обязанность всех - это личное дело каждого. Князь мог принять участие в походе или набеге на половцев или литовцев, придти на помощь соседу в отражении половецкого набега, а мог и спокойно взирать со стороны, а то и напасть на него же, или пойти войной на другое русское княжество вместе с теми же половцами. Но ковуи, берендеи, торки, черные клобуки также отчаянно бьются со своими сородичами за чужие интересы. Обычное для того времени дело. Национальная принадлежность врага или союзника, конечно, учитывается, но особой роли не играет - важно соблюдение принятых обязательств, договоров и верность сюзерену. Да и то всегда можно было найти повод и отказаться от них. Разумеется, периоды войн и набегов сменялись периодами затишья и мирных отношений - заключались браки между представителями разных народов, торговые сделки, строились города и крепости. Непрерывных войн никогда не было и быть не могло - никакой народ их не выдержал бы.

Но основное содержание эпохи все же составляла борьба князей за первенство на Руси. Почти целый век длилось соперничество потомков Владимира Мономаха (умер в 1125 году) и Олега Святославича (ум. в 1115) за обладание киевским престолом. Конфликт начался еще при их жизни и развивался с переменным успехом. Здесь мы не будем касаться его перипетий и ограничимся второй половиной 12-го века.

В 1146 году умер Всеволод Ольгович, великий князь киевский, и на престол взошел его брат Игорь. Но ненадолго. Киевляне восстали, изгнали Игоря и пригласили на княжение Изяслава Мстиславича, внука Мономаха. Тому пришлось воевать и с Ольговичами, и с Юрием Долгоруким, суздальским князем; и Ольговичи, и Юрий были самыми верными союзниками половцев. Юрий дважды захватывал Киев, где и умер в 1157 году.

О сложности ситуации говорит тот факт, что от Изяслава Мстиславича до Святослава Всеволодича, т. е. за 35 лет, на киевском престоле успело побывать 27 князей, причем многие по два или три раза, изгоняемые то соперниками, то боярской верхушкой, то народом (Пчелов, с. 389).

Между тем половецкая опасность все возрастала, как и активность их дружин. Скорее всего, она являлась проявлением шедшего на юге процесса централизации. Вопрос был в том, кому из ханов удастся объединить все половецкие (западно-тюркские) ханства в единое государство.

В этих условиях киевским князем, уже в третий раз, становится один из Ольговичей, Святослав Всеволодич (герой поэмы), в соправительстве с Рюриком Ростиславичем. Святославу подчиняется Киев, но в самой Киевской земле правит Рюрик. Как писал акад. Б. А. Рыбаков, смысл этого двоевластия «был в том, что одновременно приглашались представители двух враждующих княжеских ветвей и тем самым отчасти устранялись усобицы и устанавливалось относительное равновесие» (История СССР, с. 586).

В другом крупном русском княжестве правит родной брат Святослава - Ярослав Всеволодич. В Северской земле, с центром в Новгороде-Северском, сидит их двоюродный брат Игорь, главный герой «Слова». В свое время Святослав, чтобы занять черниговский престол, изгнал Игоря и его брата Всеволода из Чернигова. Но этого ему показалось мало, ему нужен был Киев. На пути стояли мощные соперники - Ростиславичи. Тогда Ольговичи «затевают грандиозную междоусобицу и оказываются в Киеве. На помощь Святославу идут Ярослав Чериговский с ковуями, и, наконец, Игорь Святославич с половецкими дружинами Кончака и Кобяка. Летом 1181 года Киев возвращен. Но в битве у Днепра Ростиславичи наносят сокрушительный удар Игорю и его свату Кончаку. Убит брат Кончака, Елтут Атрахович (Ельтут Артыкович). Взяты в плен двое сыновей Кончака. «Игорь же видевъ половце побеждены и тако съ Концакомъ въскочивша въ ладью и бежа на Городец къ Чернигову». Затем начались переговоры, и Святослав оказался, в результате соглашения, на киевском престоле, правя в городе, в Русской же земле властвует Рюрик Ростиславич (Сулейменов, с. 91).

Как видим, два будущих врага, через четыре года столкнувшиеся между собой в битве на Каяле, некогда были «братьями по оружию». Это всего лишь один пример из многих, показывающих, что политики заключают и расторгают союзы, думая при этом больше о своей выгоде и сохранении власти, а вовсе не о национальных интересах, чего никак не могут понять те исследователи и поэты, которые пишут о патриотических чувствах Игоря и его возвышенной натуре.

Вот краткая сводка событий, последовавших вслед за окончательным вокняжением Святослава в Киеве и перед походом Игоря в Половецкую землю:

В 1170 году Кончак ходил на помощь князю Глебу Юрьевичу, и, возвращаясь, «много створивше зла, люди повоеваша».

В 1171 году Кончак и Кобяк разграбили два русских города, но были разбиты под Полтавой Игорем Святославичем.

В 1179 году тот же Кончак разорил Переяславскую землю.

В 1181 году Кончак помогает Святославу вернуть киевский престол, но терпит поражение (вместе с Игорем) от Ростиславичей.

В 1184 году Кончак осаждает город Дмитров.

В том же году, весной, Игорь отражает половцев на реке Хирии.

Летом того же года Святослав Всеволодич организует большой поход и разбивает войско хана Кобяка у реки Орели.

Летом того же года Игорь совершает набег на половцев за реку Мерль.

Зимой 1185 года Святослав и его соправитель Рюрик разбивают войско Кончака на р. Хорол.

Весной того же года воевода Святослава Роман Нездилович наносит половцам еще одно поражение (Злато слово, с. 270-271).



КНЯЗЬ ИГОРЬ И ДРУГИЕ

Деятельность и личность князя Игоря до сих пор вызывают споры. Приведем одно мнение, довольно распространенное. В. Н. Демин пишет о походе Игоря, что это был «на первый взгляд малозначительный эпизод, связанный с неудачной битвой, заурядным поражением и позорным пленением совершенно второстепенного в масштабах отечественной истории новгород-северского князя». Но, благодаря «небольшой поэме, написанной по горячим следам событий и вскоре надолго утерянной, фигура ее главного героя стала для многих читателей своеобразным символом несгибаемого русского духа и трагичной русской судьбы. Одновременно неудачный поход и несчастливая битва получили всестороннее освещение в русских летописях».

Двадцатью страницами ниже автор повторяет: «В Лаврентьевской, Ипатьевской, Радзивилловской и других летописях несчастливый поход Игоря на половцев - обычный проходной эпизод в ряду множества других событий» (Демин, с. 289-290; с. 307).

Работ, в которых говорилось бы о том, что Игорь не был мелкой сошкой на сцене русской истории 12-го века, а битва на Каяле была не просто большой, а грандиозной, за исключением книги балкарского поэта А. Л. Байзуллаева «Русь и Поле», нам не встретилось.

Чтобы понять характер Игоря, в котором мы видим типичного представителя феодальной верхушки русского общества в тот период истории, остановимся на двух моментах, используя ту же работу Б. А. Рыбакова, из которой мы взяли и приведенную выше сводку событий.

Весной 1184 года Святослав задумал большой поход против половцев. Его брат Ярослав от участия в нем уклонился - лучше, мол, подождать до лета. Поход все же состоялся, но был омрачен ссорой Игоря с Владимиром Переяславским: каждый из них желал быть в авангарде - передовые части первыми захватывали добычу. Владимир повернул свою дружину, но пошел не в Переяславль, а напал на земли Игоря. Игорь же двинулся к р. Хирии, где разбил половецкий отряд. Многие половцы попали в плен, многие утонули, и только часть смогла переправиться на другой берег.

Узнав о том, что Владимир разорил его земли, Игорь в долгу не остался и взял принадлежавший тому город Глебов. В Ипатьевской летописи есть покаянная речь Игоря, находившегося в плену у половцев, где говорится о том, что происходило тогда в городе: «Живи мертвымъ завидять, а мертви радовахуся, аки мученицы святеи огнемъ отъ жизни сея искушение приемши, старце поревахуться, уноты же лютыя и немилостивыя раны подъяша, муже же пресекаеми и разсекаеми бывають, жены же оскверняеми; и та вся створивъ аз». Вместо общей победы над половцами - разорение русских деревень и городов русскими же воинами.

Святослав решил все же, летом, пойти в новый поход. И вновь его брат Ярослав отказался участвовать в нем, ссылаясь на то, что отправил к половцам для участия в каких-то делах предводителя подвластных ему черниговских ковуев Ольстина Олексича и потому не может «на свой мужъ поехати». На сей раз отказался от участия в походе и Игорь Святославич. Его бояре якобы сказали ему: «Княже! Потьскы (по-птичьи) не можеши перелетети: се приехал к тобе муж от Святослава в четверг, в сам идет в неделю ис Кыева - то како можеша, княже, постигнути?». Далее в летописи сказано, что Игорь хотел идти берегом Сулы, но опустился такой густой туман, что войска не могли двигаться. Конечно, это только выдумки летописца, который, как справедливо заметил Б. А. Рыбаков, выгораживал князя.

На Хороле Святослав одержал полную победу (в марте 1185 года). Преувеличивать ее масштабы все же не стоит, иначе будет непонятно, каким чудом, всего лишь через два месяца, половцы сумели так быстро организоваться и разгромить войско Игоря в страшной трехдневной сече. Но воинам, как и рыбакам или охотникам, свойственна страсть к преувеличениям. Беда и ошибка Игоря заключались вовсе не в том, что он пошел в поход тайком от Святослава, а в том, что он, вероятно, поверил слухам о полном разгроме половцев и считал их деморализованными, неспособными к серьезному сопротивлению. Пошел в поход как на легкую прогулку, рассчитывая на богатую добычу и славу полководца, одержавшего «окончательную» победу над половцами - ведь в поэме говорится, что он думал пройти Половецкую землю до самого конца (то же - в Суздальской летописи). Он уже однажды поступил таким образом. После победы Святослава над ханом Кобяком Игорь напал на небольшой отряд Обовлы Костуковича и вернулся домой победителем. Прав был Б. А. Рыбаков, когда писал об этом: «Не общерусская оборонительная борьба и даже не защита своих собственных рубежей, а лишь желание захватить половецкие юрты с женами, детьми и имуществом толкало князя на этот поход, своего рода репетицию будущего похода 1185 г.» (Злато слово, с. 280).

Но прав он только в оценке мотивов, двигавших Игорем. Что же касается оборонительной борьбы, когда русские выглядят (в большинстве работ, посвященных этой теме) только стороной обороняющейся, русские князья, только что рубившие своих сородичей и даже родных братьев, разорявшие русские же города и веси, вдруг превращаются в иорданских голубиц, а их противники, неважно кто - варяги, литовцы, немцы, греки, авары, готы, печенеги, половцы - соответственно изображаются скопищем хищников, то это, конечно, лишь мнимо-патриотический и мнимо-исторический подход. Потому что хищниками являлись и являются все правители, и любое малое или большое государство всегда норовило и норовит прибрать к рукам все, что можно и что нельзя. Иначе и быть не может: политика - грязное дело, и делают ее вовсе не праведники и святые угодники, а очень даже грешные люди, и борьба за власть - не рыцарский турнир. В. И. Ленин знал, что говорил, определяя государство как «аппарат насилия и угнетения». Но насилие - это образ мышления и методы криминального мира. У политиков и криминальных авторитетов одни и те же цели и способы достижения целей, одна и та же психология, одна и та же мораль, точнее - ее отсутствие. Разница только в масштабах. Честный человек в политике становится игрушкой в руках других людей. Другое дело, что население не может обойтись без государства: в таком случае наступит нечто еще более худшее - полный хаос.

Тот же мнимо-исторический и мнимо-психологический подход часто наблюдается в изображении национального характера русского народа (дабы меня не «уличили» в русофобии, добавлю - то же самое встречается и в литературе других народов, о русском же говорится здесь потому, что речь идет о русской, а не иной истории), характера, якобы насквозь проникнутого кротостью и смирением. Конечно, на Руси всегда было и есть множество святых, праведников, угодников, мучеников за правду и просто добрых людей, как и в других странах и землях. Но при чем здесь история войн и психология тех, кто в ней участвовал? Якобы вокруг Руси обитали сплошь воинственные и злые народы, и лишь один среди всех, кроткий аки агнец, ни на кого не нападал, никого не забижал и ничью землю и имущество не захватывал - только оборонялся или становился жертвой. На самом деле русский народ ни в чем - ни в добре, ни в зле - другим не уступал, был молод и горяч, и города захватывал, и земли, и соседей притеснял. Русские - один из самых воинственных, если не самый воинственный народ в мире (два других претендента - германцы и тюрки). Взгляните на карту. Разве такая громадная империя возникла сама собой? Нет, для ее создания потребовалось несчетное количество сражений, войн, походов, дипломатических ухищрений, потребовалось принести на алтарь побед бесчисленное количество жертв.

Все дело в неразличении двух точек зрения - государственной и человеческой. Пример - отношение историков к Владимиру Мономаху. Вот что пишет великий историк Б. А. Рыбаков об отце Владимира, Всеволоде:

«Хитрый князь вел на просторах Руси сложную шахматную игру: то выводил из игры Олега Святославича, то загонял в далекий новгородский угол старейшего из племянников, династического соперника Владимира - князя Святополка, то оттеснял изгоев - Ростиславичей, то вдруг рука убийцы выключала из игры другого соперника - Ярополка Изяславича. И все это делалось главным образом руками Владимира Мономаха. Это он, Владимир, выгонял Ростиславичей, он привел в Киев свою тетку, жену Изяслава, убитого за дело Всеволода, и забрал себе имущество ее сына Ярополка» (История СССР, с. 559).

Сам Владимир в своем «Поучении» так писал о том, что он сделал с русским городом Минском: «И на ту осень идохом с черниговци и с половци, с читеевичи, к Меньску изъехахом город, и не оставихомъ у него ни челядина ни скотины».

И он же - один из активных участников войн с половцами, причем и союзником их он бывал столь же часто, приводя их дружины на Русь не раз и не два - 19 раз! Платил, конечно, за дорогостоящие княжеские игры русский народ. Б. А. Рыбаков не смешивает политику и нравственность (какая нравственность может выжить в политике?). Он говорит, что Мономах иногда бывал жесток, жаден, честолюбив, лицемерен, «не гнушался никакими средствами для достижения высшей власти». Но это был князь, «который правил Русью от края до края и в успешной борьбе с половцами «много поту утер за Русскую землю» (История СССР, с. 572). Перед нами портрет прирожденного политика.

А что же князь Игорь Святославич? В нем, при желании, можно увидеть (и видели) патриота, витязя, отчаянного рубаку, авантюриста, негодяя, властолюбца и пр. Но если вглядеться и вдуматься еще раз, все это только частности. Чем он хуже или лучше многих и многих князей, до и после него княживших на Руси? С человеческой точки зрения - ничем. В самом деле, разве недостаточно оснований для такого вывода в тех же русских летописях?

Вот Владимир Креститель, до своего обращения в христианство - отъявленный распутник и мерзавец. Изнасиловал полоцкую княжну Рогнеду. Убил ее отца и братьев. Зазвал к себе для переговоров родного брата Ярополка, а когда тот вошел в двери, двое варягов пронзили его мечами. Он же соорудил в Киеве капище, в котором приносили в жертву богам юношей и девушек. Изнасиловал беременную жену Ярополка. «От двух отцов» родился Святополк Окаянный, который убил потом своих братьев, Бориса и Глеба, первых русских святых. Ярослав, которому Н. М. Карамзин присвоил звание «Мудрый», заманил в засаду и велел изрубить тысячу новгородских воинов за сопротивление, оказанное ими его наглой варяжской дружине. Он же по доносу посадил в темницу своего брата Судислава, из которой тот вышел только после смерти Ярослава, через 24 года. Думаю, продолжать не стоит.

(Конечно, читателя, которому история известна только по школьному учебнику, от чтения летописей возьмет оторопь. Это и понятно. Но такое же насилие творилось повсюду - и в Китае, и в Японии, и в Турции, и в Европе - везде, где возникали государства. Продолжается все это и сейчас, стреляют, взрывают, закалывают президентов, премьер-министров, королей и т. д. И древность - не более жестокое время, чем наше. Что сказали бы в 12-ом веке, узнав, что в будущем одной бомбой уничтожат целый город? Что на глазах у всего «цивилизованного мира» красные кхмеры забьют мотыгами 3 миллиона человек, своих же соотечественников? Что целые народы будут депортированы с родины за тридевять земель на полную погибель, а миллионы людей будут умирать в концлагерях?).

Так чем же князь Игорь хуже князя Владимира, Ярослава Мудрого или Владимира Мономаха? Он своего брата не убивал, не сажал его в поруб, не насиловал княжеских дочерей. Глебов он, конечно, разорил, но в ответ на разграбление его земель, и то же самое творили все князья. Святослава Всеволодича, наверное, подвернись удобный случай, он прогнал бы, чтобы занять киевский престол. Но и другие были не прочь. И вот самый главный вопрос: что, если бы Игорь победил в битве на Каяле, взял в плен Кончака и вернулся домой победителем? О, тогда бы дело сразу поменялось. И летописцы, и современные историки вовсю стали бы его славить как великого полководца и второго Святослава. Поэтому подлинная «вина» Игоря заключается в том, что он потерпел поражение, а это прощается редко. Победителей не судят. Горе побежденным.

«По поводу цели похода Игоря,- писал Б. А. Рыбаков,- его масштаба и значения для Руси в целом высказаны самые противоположные мнения. Одни исследователи считают поход грандиозным и значительным, другие именуют его набегом, приравнивая к пограничным эпизодам» (Злато слово, с. 288). Сразу же возникает ряд вопросов.

На карте, иллюстрирующей работу Б. А. Рыбакова о Древней Руси, Северское княжество показано как часть Черниговской земли. Однако Новгород-Северский стоит в самом центре этой территории. К Северской земле относится и Курское княжество, где правил брат Игоря - Всеволод. Получается, что Игорю подчинялось одно из крупнейших княжеств. Но и это еще не все. В «Повести о разорении Рязани Батыем» рязанский князь Юрий Ингоревич, обращаясь к приближенным, говорит о своей решимости биться с войском нечестивого царя и погибнуть за «святыя божия церкви, и за веру христьянскую, и за отчину отца нашего великаго князя Ингоря Святославича». В комментарии к сборнику древних воинских повестей «Храбрые русичи» сказано следующее: «Кто такой Ингорь (Игорь) Святославич - неясно. Рязанские князья - потомки Игоря Олеговича (ум. в 1194 г.). Возможно, Игорь Олегович эпически переосмыслен здесь как Игорь Святославич - герой «Слова о полку Игореве»; художественные традиции этого произведения легко могли перейти в Рязанскую землю через соседнюю Черниговщину» (Храбрые русичи, с. 231).

Стало быть, дядю «эпически» перепутали с племянником. Но разве есть какие-либо детали, указывающие на такое переосмысление? Нет ни одной. И с Рязанской землей как раз граничило Северское княжество, а не вся Черниговщина.

В хрестоматии по древнерусской литературе, составленной Н. И. Прокофьевым, комментарий несколько иной: «Игорь Святославич - возможно, имеется в виду Игорь Святославич, герой «Слова о полку Игореве»; генеалогические связи рязанских князей с черниговскими отмечались в памятниках литературы» (Древняя русская литература. Хрестоматия. М., 1980, с. 111). Кстати, в той же повести упоминается и Олег Ингоревич - а ведь у князя Игоря действительно был сын по имени Олег. Далее, в описании похорон погибших в сражении князей, говорится: «Сии бо государи рода Владимера Святославича - сродника Борису и Глебу, внучата великаго князя Святослава Ольговича черниговського». И здесь Н. И. Прокофьев допускал, что «видимо, имеется в виду черниговский князь, сын Олега Святославича, отец Игоря Святославича» (с. 116).

Если мы отвергнем это мнение, то должны будем признать еще одну путаницу - что автор повести не различает двух братьев, Святослава и Игоря, сыновей Олега Святославича. Но вряд ли все это случайно - и генеалогические связи, и соседство Северского и Рязанского княжеств, и сведения из повести, и то, что Игорь именуется в ней, причем дважды, «великим князем». Может быть, он и являлся таковым, пусть и не с самого начала? Может быть, Рязанщина являлась в его времена частью Новгород-Северского княжества? И тогда речь идет о правителе весьма крупного государства, а не о мелком удельном князе, как полагают некоторые исследователи. Тогда неверным оказывается и утверждение, что его сыновья сидели одно время в Галиче, но потом рассорились с влиятельным галицким боярством и были казнены.

Разобраться в столь сложных вопросах - не в нашей компетенции. Но если мысль о том, что Рязань была частью Северской земли, верна, то участие рязанцев в походе, в составе северской дружины, не исключено (как и галичан, которыми правил тесть Игоря - Ярослав). Если войско Игоря было небольшим, непонятно, каким образом оно так легко одолело половцев при первом столкновении. И в летописях, и в поэме однозначно утверждается, что сражение на Каяле длилось, не стихая, более двух суток и закончилось только на третий день. Небольшое войско быстро перебили бы, или оно само, видя свою обреченность, сдалось бы в плен в первый же день. Не идет речь и о полной решимости стоять насмерть - ни один русский князь в этой битве не погиб; многие воины попали в плен, и за них половцы потом потребовали выкуп. Кроме того, Игорь направился вглубь Половецкой земли не просто для того, чтобы победить в одном сражении, но и захватить город Тьмуторокань или дойти до самого Дона. С небольшим войском рассчитывать на такой исход дела было бы просто глупо.

Историки считают, что Куликовская битва, одна из самых больших в истории средневековой Руси, длилась три часа. Конечно, ошибка не исключена, и Куликовская битва могла длиться не три, а, скажем, шесть или двенадцать часов. Но и в этом случае - никакого сравнения с битвой на Каяле. Русские князья не раз терпели тяжелые поражения от половцев, но ни одно из них не вызвало такого отклика: два летописных рассказа, достаточно подробных, и гениальная поэма.

Ипатьевская летопись говорит о шести полках. Ими командовали сам Игорь, его брат Всеволод, сын Владимир, племянник Святослав, черниговских ковуев возглавлял Ольстин Олексич. Шестой полк, сводный, состоял из стрелков. Чтобы одолеть такую массу - а ведь это были не простые обыватели, а профессиональные воины, нужны большая сила и организованность. Действительно, о половцах в летописи говорится, что они выступали «как лес». Никто и никогда не отзывался о половцах как о неумелых или трусливых воинах. И на их стороне был немаловажный фактор - они защищали родную землю. В Суздальской летописи этот момент отражен. Услышав о приближении врага, половцы говорят, вспоминая заодно и свое поражение на Хороле: «братья наши избита и отци наш, а друзии изъимани, а се ноне на насъ идуть».

И если они бились с войском Игоря три дня, значит, им противостоял противник, почти равный им по численности.

Итак, во второй половине апреля 1185 года великий князь киевский Святослав Всеволодич отправился в город Корачев, собирать воинов, готовясь к большому походу на Дон, на все лето. Игорь в это время во главе своего войска выступил сам и направился к границе. Святослав же узнал об этом только на обратном пути, в опустевшем Новгороде-Северском, и «нелюбо бысть ему».

* * *


Работая над этой книгой, я вспомнил об одном сказании из карачаево-балкарского эпоса о богатырях-нартах. Не буду его пересказывать, поскольку к нашей теме, вероятно, имеет отношение только его концовка. Один из богатырей, Чюелди - сын простого человека, но его бабушка (по отцу) была из нартов. Подробно говорится о его боевой выучке, о воспитании молодого воина. Совершил Чюелди много подвигов, а погиб далеко от родины, местности Чууана (в Карачае):

«Оттуда он отправился на закат солнца к побережью Азакского (Азовского) моря на великую битву и в жестоком сражении победил своих врагов. После победы, возвращаясь с добычей, они (Чюелди с дружиной) вошли в море, надув бурдюки. Но Чюелди не умел плавать, поэтому не умело плавать и его войско. Вдруг налетел ураган, и он, и его рать утонули в море» (Нартла, с. 437).

В сказании названы имена его отца и матери - Кубу и Сарасан, имя его воспитателя-нарта - Курша. Похоже, перед нами смутные отголоски реальных событий, память о реальных людях. Более ни в одном цикле сказаний они не фигурируют. Если богатырь, возвращаясь с дружиной в Прикубанье, переплывал Азовское море, значит, великая битва происходила на севере, где-то между Доном и Днепром. Не могло ли быть так, что Чюелди отправился со своей дружиной по призыву хана Кончака, собиравшегося походом на Русь, и принявшего участие в битве на Каяле? Разумеется, это только предположение, и никаких доказательств у нас нет. Однако и ничего невероятного в таком предположении тоже нет. Карачаево-балкарский эпос о нартах полон отзвуками исторических событий и более отдаленного прошлого (например, в нем сохранилась песня о старом князе по имени Ачей, погибшем в битве - в нем мы видим скифского царя Атея). В принципе, это и неважно. Речь могла идти о другой битве и другом времени. Но с кем воевало войско Игоря? Кто такие половцы? И кто такие древние тюрки вообще? К сожалению, из-за различных затруднений, пришлось опустить разделы, посвященные этим вопросам. Но несколько слов сказать все же необходимо, дабы читатель имел представление о масштабах событий и ситуации в эпоху «Слова».

Половцы русских летописей - это не отдельный тюркский народ, как полагают. Анализ различных источников показывает, что это общее название одного большого этноса, занимавшего обширную территорию от Дуная до Волги и от Курска до Кавказа, с которым русские и воевали, и роднились, и торговали, словом, знали его отлично. Этот этнос состоял, как и другие, из нескольких больших племен - гуннов, авар, хазар, печенегов, болгар, куман, алан, асов и пр., говоривших на диалектах одного и того же языка. Лживая «мировая наука» объявила их разными народами, неизвестно зачем и как примчавшихся в тесную, густо населенную Европу из просторной (даже сейчас) Азии, после чего неизвестно куда и как мгновенно «исчезли» бесчисленные «североиранские племена», якобы населявших до той поры Великую степь. Объявила, даже не приводя доказательств. Причем каждый вновь пришедший народ якобы истреблял своих братьев и предшественников до корня или вытеснял неведомо куда. И якобы все они были кочевниками. Конечно, никаких кочевников на Днепре и Дону не было и быть не могло - по причине климата. Стоило разразиться снежной буре, и скот мог погибнуть, а вслед за ним и весь народ. Что касается того, что эти отдельные племена воевали друг с другом, то разве, например, германские племена не бились друг с другом? Или разве не сражались между собой славяне, даже в эпоху княжеств? Но никто на этом основании не считает волынян и черниговцев, суздальцев и полочан отдельными народами. Потому в одной из русских летописей и говорится о русском князе, Ярополке Владимировиче, который пошел в поход на половцев, взял три города и привел себе жену-ясыню «бе бо болгарка родом». Так с кем же он воевал?

Южный сосед Руси был оседлым народом, занимался скотоводством, земледелием и металлургией, строил крепости, имел города и села (о чем говорится и в русских летописях, и в византийских хрониках, и в карачаево-балкарском героическом эпосе о богатырях-нартах). И, конечно, с профессиональными дружинами окружающих государств воевали не лихие чабаны и пастухи, неведомо как узнавшие военное дело и неведомо как собиравшиеся в дисциплинированное войско, а такие же профессиональные дружины, под командованием ханов (и об этом также говорится в эпосе).

Добавим, что одним из племен, входивших в этот этнос, были аланы-асы. Читатель может удивиться - всему миру известно, что аланы-асы - североиранцы, предки современных осетин. Но эта нелепая гипотеза держится только на нелепых же этимологиях имен, якобы принадлежавших скифам и аланам (на самом деле, большей частью, неизвестно кому). Несколько сот ясных и неопровержимых фактов говорят о том, что аланы-асы - тюрки, предки карачаево-балкарцев. Потому-то они, и только они именуют друг друга в обращении «алан, аланы», без различия пола и возраста, в значении «человек, люди, соплеменник, соплеменница, соплеменники». По той же причине соседи именуют их теми же именами, и только их: мингрелы - аланами, сваны - осами, овсами, осетины - асами.

Сам этноним «алан» восходит, на наш взгляд, к табуированному названию главного тотема карачаево-балкарцев - барса. «Ала анг, аланг, алан» - «пестрый зверь». Другое значение слова «алан» в тюркских - «поле»; отсюда и русское «полевцы, половцы». Заметим, что русичам было известно и первое значение этнонима. Потому-то в русских летописях несколько раз встречается утверждение : «Куманин пардус есть» - Куманин - это гепард. Вероятно, видя изображение барса на знаменах половцев или узнавая о значении этнонима, русские именовали барса названием известного им зверя - гепарда. Отсюда же и сравнение, которое встречается в тексте «Слова»: «По Руской земли прострошася половци акы пардуже гнездо». По средневековым источникам, страна алан, из которой вышел великий народ хазар, как раз именовалась Барсилией - от тюркского «Барс эль» - «Страна Барсов», тех же алан.

И последнее. В конце 12-го века Киевская Русь переживает период феодальной раздробленности, распавшись на полтора десятка самостоятельных княжеств. Но точно такой же период наступил и в Половецкой земле после распада Хазарского каганата. Отдельные ханы то враждуют между собой, то заключают союзы, но ведут самостоятельную политику. Киевский князь Святослав Всеволодич формально является старшим среди русских князей. Эту же роль среди половецких ханов играет хан Кончак.



НА ПУТИ К «СЛОВУ»

Единственный список «Слова о полку Игореве» обнаружил граф А. И. Мусин-Пушкин, страстный библиофил, в одной из четырех древних книг, взятых им для ознакомления из библиотеки Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле. По вопросу о времени находки мнения специалистов расходятся - называют даты от середины 80-х до начала 90-х годов 18-го века. «Прошло, - пишет Н. С. Борисов, - более десяти лет, прежде чем Мусин-Пушкин опубликовал свою ярославскую находку». И далее: «…уже в 90-ые годы велась большая работа по изучению «Слова». Над загадочным, малопонятным текстом «колдовали» виднейшие архивисты того времени - Н. И. Болтин, Н. Н. Бантыш-Каменский, А. Ф. Малиновский, Н. М. Карамзин. Были сделаны первые варианты перевода «Слова» на современный русский язык». Обнаруженный список, с которого сняли отдельную копию для Екатерины II, принадлежал 16-му веку. К несчастью, и этот список сгорел во время московского пожара 1812 года, а оригинал, несмотря на все усилия, найти не удалось. Таким образом, в настоящее время исследователи опираются на первое издание, осуществленное Мусиным-Пушкиным в 1800 году, и так называемую екатерининскую копию, изданную П.П. Пекарским в 1864 году. Расхождений между ними немного.

Время создания поэмы Мусин-Пушкин и его сотрудники определили концом 12-го века. Но уже с самого начала стали раздаваться голоса скептиков, считавших, что она написана в 16-ом веке, или что она создана издателями, т. е. объявляли ее подделкой. Другие отрицали какие-либо художественные достоинства этого памятника. М. Н. Катков, например, писал в 1840 году: «Такая уродливость в языке, такая дикая а ля Марлинский вычурность в сравнениях и изобретениях, такая натянутость, бессвязица - ни одного слова живого!», и прямо называл поэму подделкой и нелепицей. Эту оценку Н. С. Борисов считает «поразительной в своей самонадеянности и безапелляционности», добавляя, впрочем, что сомнения высказывали и многие известные знатоки отечественной старины.

В числе тех, кто не сомневался в подлинности «Слова», был и великий А. С. Пушкин. Возражая скептикам, он писал, что в 18-ом веке не было ни писателя, ни таких знатоков древнерусского языка, которые могли бы подделаться под дух древности, веющий от поэмы, а все поэты того времени, даже вместе взятые, не имели в себе столько поэзии, сколько ее заключено в плаче Ярославны или описаниях битвы и побега Игоря из плена.

Принять точку зрения скептиков, по ряду причин, нельзя, но понять их можно. Дух древности и поэтичность - материи слишком тонкие, и не всем дано их уловить. Отрицатели же подлинности «Слова» подходили к нему с внешней, формальной стороны, и, конечно, находили поэму нелепой, бессвязной - и неудивительно (но об этом речь пойдет ниже). Голоса скептиков раздавались и в 20-м веке; наиболее известны работы историка А. А. Зимина и французского слависта А. Мазона.

Вывод Н. С. Борисова, сделанный им в предисловии к превосходно выполненному изданию, целиком посвященному «Слову», полностью правомерен: «Слово» по-прежнему «остается не только самым выдающимся, но и самым загадочным, уникальным по своей сложности и «многослойности» памятником древнерусской литературы» (Злато слово, с. 12-20). Точно так же не вызывает сомнения и оценка, которую исследователь дает поэме - «бесценному сокровищу русской культуры, произведению, которое вот уже восемь столетий дарит читателям наслаждение истинной поэзией, будит в сердцах высокие гражданские чувства. Едва ли найдется другой памятник культуры Древней Руси, о котором было бы написано и сказано столько, сколько о «Слове о полку Игореве». Ему посвящено несколько тысяч книг и статей. «Слово» хорошо знают и за рубежом. Оно переведено на многие иностранные языки. По решению Генеральной конференции ЮНЕСКО во всех странах - членах этой международной организации - в 1985 году был отпразднован 800-летний юбилей «золотого слова» русской литературы» (Злато слово, с. 5).

За двести лет, прошедших со времени опубликования поэмы, ее исследованием занимались сотни, если не тысячи людей - филологи, историки, этнографы, литературоведы, фольклористы, поэты, художники и просто любители поэзии и истории. Вышли тысячи монографий и статей, переводов и переложений, десятки изданий во многих странах мира. Была проделана громадная работа:

1. Уточнено написание отдельных слов и строк, выверена пунктуация.

2. Объяснено несколько «темных» мест или даны различные варианты их толкования.

3. Проанализированы жанровые особенности и поэтика.

4. Исследована лексика памятника и составлен словарь.

5. Предложены несколько вариантов маршрута, по которому войско Игоря двигалось в Половецкое поле.

6. Исследована, насколько это позволяют исторические источники, политическая ситуация эпохи создания «Слова» и прослежены биографии всех исторических лиц, упоминающихся в поэме.

7. Широко обсуждался и обсуждается вопрос об авторстве «Слова» и высказан ряд предположений.

8. Рассматривались исторические и политические представления автора, устные истоки произведения и многое другое.

Список выдающихся исследователей и поэтов, занимавшихся исследованием поэмы (многие из них - всю жизнь), сделал бы честь любому автору и любой книге (страшно подумать - сам А. С. Пушкин был внимательным читателем и почитателем «Слова»!). Отметим также, что интерес к этому замечательному памятнику не угасал никогда.

Каков же взгляд академической науки на него и можно ли перечислить то, в чем согласно большинство исследователей, оставляя в стороне мнения отдельных скептиков, а также толкования некоторых темных мест, являющихся предметом спора?

Думаю, что не погрешу против истины, если изложу выводы, к которым пришла наука, в следующем виде:

1. Поэма написана в конце 12-го века, сразу же после описанных в ней событий или некоторое время спустя.

2. В ней описан поход малозначительного удельного князя, правившего в Новгород-Северском, на половцев, и разгромленного ими где-то возле Дона или Донца, на реке Каяле.

3. Поэма сохранилась целиком, но есть отдельные повреждения текста.

4. Следы влияния «Слова» прослеживаются в ряде произведений древнерусской литературы - в «Слове о погибели Русской земли», в «Задонщине» и в некоторых летописных повестях.

5. В поэме говорится, весьма кратко, о событиях предшествующего периода истории Руси, и упоминается ряд князей, проявивших себя в борьбе с иноплеменниками, или, наоборот, сеявших раздоры.

6. Несколько раз автор обращается к вещему Бояну, древнему певцу, жившему в эпоху Ярослава Мудрого, во второй половине 11-го века.

Поэма оканчивается описанием бегства Игоря из плена, ликования Русской земли по этому поводу и здравицей в честь Игоря, его брата Всеволода и сына Владимира.

* * *


«Пойди туда - не знамо куда, принеси то - не знамо что…» Я не знаю лучшего определения самой сути того, что называется творческим поиском - будь то в практике, искусстве, литературе или науке. Конечно, бывает так, что человек знает, что ищет - и добивается желаемого результата. Но столь же часто ищут одно, а получают другое. Именно это и случилось со мной.

В далеком горном ауле, где, как говорится, прошло мое босоногое детство, в 60-ые годы, не хватало многого - электричества, водопровода, угля и пр. Но книги были. Тогда я и встретился впервые с гениальным «Словом». Какое это было издание, сейчас не вспомнить - сорок лет прошло. Помню только цветные иллюстрации, на которых высокие, красивые, светлокудрые витязи сражались с маленькими, раскосыми, одетыми в странные одежды и шапки, злыми всадниками, как я уразумел - тюрками и даже нашими, карачаево-балкарцев, предками (я уже начал читать книги по истории), но совсем на моих соплеменников непохожими. Конечно, поэму я сразу же забыл за чтением более увлекательных и интересных тогда для меня книг, в памяти осталось только название.

Вторая встреча произошла через полтора десятка лет, после выхода в свет работы поэта Олжаса Сулейменова «Аз и Я», в 1975 году. Я был тогда в Москве и мог наблюдать весь тот шум и гам, который поднялся в научных и литературных кругах. Журналы и газеты наперебой печатали статьи и рецензии, авторы коих призывали читателей и коллег не доверять злокозненному Сулейменову, причем именовали его то писателем, то публицистом - видимо, полагая, что это его принизит (прекрасно зная, что он поэт). Подозревали, что Сулейменов имел нехорошую цель - возвысить историю тюрков и незаметно представить автора великой поэмы древним пластическим казахом, акыном, ашугом и аксакалом, а заодно и вещего Бояна (неважно, что в книге об этом нет ни слова, ни намека) и уличали его в незнании основополагающих законов науки. Проницательность некоторых критиков была просто сверхъестественной: кроме пантюркизма, они обнаруживали в «Аз и Я» еще и другие подводные течения, могущие пагубно повлиять на неокрепшие умы, и казахский поэт оказывался еще и чуть ли не агентом империализма и сионизма. И, конечно, ошарашенный читатель должен был уразуметь, что ошибки, допущенные Сулейменовым при анализе неясных мест поэмы, гораздо ошибочнее других, допускаемых другими авторами.

Наивный молодой человек, не имевший никакого понятия о нравах той среды, что именовалась советской интеллигенцией и академическими кругами, я прочитал книгу Сулейменова дважды, но так и не нашел в ней ни одной фразы, которая могла бы кому-то принести вред. То, что у тюрков была великая, бурная, насыщенная событиями история - ни для кого не секрет, и ни один историк в здравом уме отрицать этого не сможет. Что в «Слове» встречаются тюркизмы - ну и что? Об этом писали задолго до Сулейменова, и если он прибавил к этому списку еще пару слов или предложений, это ничего обидного ни для кого в себе не заключает. У Л. Н. Толстого или у А. С. Пушкина целые страницы написаны по-французски - и ничего, никто не обижается. В конце концов я объяснил себе причину такой нервозности тем, что Сулейменов задел слишком известных и влиятельных людей, вот они и разобиделись. Однако прошло много лет, а язвительные реплики и уколы в адрес казахского поэта еще проскальзывают в отдельных статьях. Все это более чем странно. Ведь речь идет о книге, живой, настоящей, написанной тонко и умно, в меру ироничной; автор - замечательный поэт, влюбленный в русское слово, культуру, и, конечно, в саму поэму.

Одним словом, причины сей неприязни к книге и ее автору так и остались для меня загадочными.

Заодно с книгой Сулейменова я прочитал и «Слово». Прочитал, почувствовал неординарность, необычность поэмы, ощутил присутствие в ней мощного духа (что и показалось мне самым главным), подивился некоторым оборотам речи - и вновь надолго забыл о ней.

В 1989 году, когда я уже не первый год занимался изучением истории и традиционной духовной культуры карачаево-балкарского народа, вышел небольшой, набранный на ротапринте, труд балкарского поэта Али Байзуллаева «Русь и Поле». Я прочитал «Слово» еще раз, но оно не стало для меня предметом исследования и тогда. Было слишком много другой работы, забот и хлопот.

Прошло много лет, и однажды, в конце 2002 года, мне позвонил один из моих друзей-односельчан, Н. М. Будаев (между прочим, автор интересной книги о мамлюках). Беседуя об отражении тюркской истории в русских летописях, мы заговорили о «Слове», а вечером я открыл вузовскую хрестоматию 1980 года и…и все, пропал казак! Сегодня, когда я пишу эти строки, с того дня прошел ровно год. Целый год я не мог думать ни о чем, кроме этой древней повести, не мог заниматься ничем другим и не написал ни единой строчки. Все остальные темы отошли на задний план.

В самом конце монографии выдающегося исследователя Д. С. Лихачева «Слово о полку Игореве» и культура его времени» есть предупреждение, адресованное тем, кто собирается посвятить свои усилия изучению поэмы. Отмечая, что в ней еще много отдельных мест, не получивших удовлетворительного объяснения и приводя примеры, Д. С. Лихачев писал:

«Прежде всего исследователь должен доказать, что то или иное место действительно нуждается в исправлении и существующий текст никак не может быть принят. Переиначивать ясный и простой текст, исходя из собственных предвзятых представлений о памятнике, недопустимо принципиально. Всякая гипотеза или даже предположение должны быть прежде всего необходимы. В самом деле! Одному исследователю захочется уменьшить в «Слове» элемент таинственности, и он заменит «Дива» на «дива» - половца. Другому захочется уменьшить в «Слове» и без того слабый в нем церковный элемент, и он заменит обычное заключительное «аминь» на «честь» («а дружине честь»). Третий соберется увеличить в «Слове» весомость своего этноса. Идя по этому пути, исследователи станут менять текст в зависимости от различных конъюнктурных соображений, и мы вообще останемся без твердого текста памятника».

Далее Д. С. Лихачев говорит о множестве условий, необходимых для выдвижения новых исправлений или гипотез: а) нужно исходить из всей суммы сведений, «которые мы имеем о памятнике и об эпохе памятника»; б) предлагаемое новое объяснение должно быть проще уже имеющихся, для чего исследователь «должен, разумеется, полностью знать всю существующую литературу» и честно показать все слабые и сильные стороны прежних предположений; в) новое предположение не должно противоречить данным истории русского языка, палеографии, истории и эстетическим представлениям своего времени; г) исправитель должен быть компетентен во всех этих вопросах «и не перелагать свои обязанности на каких-то будущих специалистов»; д) академик добавляет, что требования к исследователям «Слова» этим не ограничиваются, перечисляет ряд новых условий и вновь добавляет, что всех сложностей, с которыми они столкнутся, предусмотреть нельзя (Лихачев, 1985, с. 333-335).

Прочитав, но с опозданием, это грозное предупреждение, я убедился, что в своей работе нарушил почти все перечисленные условия, более того, исходил в своем исследовании из совершенно других представлений о поэме: дело не в нескольких «темных» местах, нынешний текст «Слова» - почти сплошное темное место, в нем очень мало ясного и простого; я целиком убрал элемент таинственности из текста (правда, «аминь» я не заменил); увеличил весомость своего этноса; не ограничился отдельными исправлениями, а полностью изменил весь текст, да еще и сделал добавление к нему, но не конъюнктуры ради, а чувствуя ответственность перед великим Автором; я не знаю и сотой доли соответствующей литературы, напоминая себе колодезных мастеров из повести Андрея Платонов, которым запрещали копать колодец из-за того, что они не читали всех творений Маркса и Энгельса; я только могу надеяться, что моя редакция текста не противоречит всем перечисленным академиком наукам (но уверен, что эстетические представления времени создания поэмы на моей стороне); я не компетентен во всех вопросах и не могу не перелагать кое-что на будущих специалистов; более того, я не учился в аспирантуре и не являюсь даже кандидатом каких-либо наук, о чем весьма жалею - со статусом легче жить, да и встречают по одежке, поскольку разгадывать чужую сущность нет времени, да и трудно.

(Говорю все это не ради глупого эпатажа, я этим грехом никогда грешен не был - просто говорю то, что есть. А если иной читатель мне не поверит, оно и понятно - мы ведь, по верному выражению Натали Саррот, живем в «эру подозрения»).

Целый год я не расставался со старенькой хрестоматией, зачитал ее до дыр, затем раздобыл первое издание поэмы, исписал гору бумаги; ложился и вставал с мыслью о «Слове», выучил его наизусть. Много раз, в отчаянии от своего бессилия, я бросал все и уезжал к друзьям, но через час опять начинал думать о том же. Казалось бы - «Что ему Гекуба?». Что мне эта древняя повесть, изученная вдоль и поперек, когда такая масса интереснейшего материала для исследований, когда культура и история нашего народа еще не исследованы и на десятую часть и даже не собран весь материал?

Я не люблю сенсации и никогда к ним не стремился, ни в одной своей работе. Не моя вина, что приходится огорошить читателя заявлением: большая часть выводов и толкований, к которым пришла наука о «Слове», неверна и не имеет под собой никаких оснований. По той простой причине, что вот уже два столетия специалисты изучают совсем не ту поэму, которую когда-то написал Великий Неизвестный.

Чтобы читателю стало ясно, в каком виде предстало предо мной «Слово», придется совершить настоящее кощунство (да простит меня М. Ю. Лермонтов):

В тумане моря солнца луч
Струя светлей лазури
Над ним под ним и золотой
Что будто в бурях кинул он
Как будто парус одинокой
Белеет он и есть покой
В стране далекой ищет он
Увы не счастия в краю родном
А мачта гнется и скрыпит
а ветер свищет
а он мятежный в голубом
играют волны
и не от счастия бежит

Что сказали бы специалисты, дойди до нас «Парус» в таком виде? Правильно, именно следующее: «Стихотворение таким и было, и другим быть не могло. Загадочным сделал его сам автор. Разве что надо исправить пару окончаний и расставить знаки препинания». Потом началось бы изучение содержания, идейной основы, лексики и пр. Но даже этот пример дает весьма слабое представление о том, какой жуткой операции подвергли «Слово». Здесь ни одного имени или топонима, гидронима, а в поэме их полным-полно. Да и объем несопоставим, да еще и написана поэма на древнерусском, и люди 12-го века намного больше отличались в своих представлениях от нынешних, чем современники М. Ю. Лермонтова. Одним словом, вручите этот текст «Паруса» человеку, который его никогда не читал, и попросите восстановить гениальный оригинал - всего 12 строк (в «Слове» - около семисот).

Приведу еще один пример, на сей раз из самой поэмы. И в ней, и в двух летописях, где имеются повествования о походе Игоря, сказано, что возле Донца русских воинов застало солнечное затмение. Цитируем Ипатьевскую летопись: «Идущимъ же имъ к Донцю рекы, в годъ вечерний, Игорь же, возревъ на небо, и виде солнце стояще яко месяць». В более эмоциональном тоне говорится об этом в Лаврентьевской летописи: «…бысть знаменье въ солнци и морочно бысть велми, яко и звезды видети, человекомъ въ очью яко зелено бяше, и въ солнци учинися яко месяць, изъ рогъ его яко угль жаровъ исхожаше: страшно бо видети человекомъ знаменье Божье».

Солнечное затмение было неполным, поэтому виднелся узкий серп светила, напоминающий полумесяц. Но почему-то в поэме об этом грандиозном зрелище, способном впечатлить кого угодно, даже современных астрономов, лучше всех понимающих причины небесных явлений, говорится лишь мимоходом. Древние русичи, воины Игоря, жившие в ту эпоху, когда затмения рассматривались как знамения, предвещающие добро или зло, если судить по тексту «Слова», и ухом не повели. Игорь произнес короткую речь (в которой о затмении нет ни слова), типа: «Гей, славяне! А позрим-ка синего Дону!» и войско пошло дальше. Какой поэт и в какой стране, описывая поход в «землю незнаему», мог удержаться и не поведать о том впечатлении, которое произвело на участников похода величественное зрелище? Но так в тексте! Однако, уже в середине поэмы, мы встречаем странные строки:

Оба багряная стлъпа погасоста
и съ нимъ молодая месяца,
Олегъ и Святъславъ.

Обращаемся к нейтральному переводу Д. С. Лихачева, помещенному в упомянутом издании:

Оба багряные столба погасли,
и с ними два молодых месяца -
Олег и Святослав.

В объяснительном переводе (выполнен также Д. С. Лихачевым) сказано, что эти два молодых месяца - сын Игоря Олег и его же племянник Святослав Рыльский (Злато слово, с. 51; с. 403). Других толкований не встретилось, видимо, так же думают и другие исследователи.

Мне оно не понравилось по следующим причинам. Во-первых, в летописях нет ни единого слова о том, что Игорь взял с собой в поход Олега, которому в то время было лет десять - с ним был другой сын, Владимир. Во-вторых, «молодая месяца» - это единственное число, а не двойственное и не множественное. В-третьих, ниже в поэме говорится, что эти два молодых месяца «тьмою ся поволокоста, и въ море погрузиста», а по летописям, ни один из русских князей в битве не погиб. Следовательно, слова «молодая месяца» относятся к виду затмившегося солнца и попали на свое нынешнее место случайно или кем-то туда вставлены. Но и это еще не все. Двумя страницами далее нам встречается строка:

Уже бо беды его пасетъ птиць по дубию.

Перевод Д.С. Лихачева:

Уже несчастий его подстерегают птицы по дубам.

Эти птицы так и сидели по дубам (если быть точным - «по дубью»), пока я не обзавелся копией мусин-пушкинского издания 1800-го года. Оказалось, что там написано не «по дубию», а «подобию» - современные комментаторы внесли в текст сразу две поправки. Вернув все три слова на их законное место, в сцену затмения, получаем нормальный текст:

Тогда Игорь възре


на светлое солнце и виде
молодая месяца подобию.

Если этот пример не смутил непоколебимого читателя, приведем другой. В самой середине поэмы есть такие строки:

Жены руския
въсплакашась, аркучи:
«Уже намъ своихъ милыхъ ладъ
ни мыслию смыслити,
ни думою сдумати,
ни очима съглядати,
а злата и сребра
ни мало того потрепати».

Согласно объяснительному переводу Д. С. Лихачева, речь идет о женах воинов, узнавших о гибели своих мужей в битве на Каяле. Первые пять строк возражений вызвать не могут. Но подумайте сами: могли бы женщины, которые только что узнали, что стали вдовами, а их дети сиротами, оплакивая своих мужей, тут же сетовать, что теперь им уже не «потрепати» золота и серебра? Конечно, иная алчная женщина и могла бы приплести нечто подобное к выражению своего горя - но чтобы все? Извините, лично я о древнерусских женах гораздо лучшего мнения. И великий поэт никогда не написал бы такую глупость. Подобный меркантильный интерес более приличествует половецкому хану Гзаку. Возражая хану Кончаку, принявшему решение женить сына сбежавшего из плена Игоря на своей дочери, Гзак говорит ему:

Аще его опутаеве
красною девицею,
ни нама будетъ сокольца,
ни нама красны девице,

и сюда же логично вписывается:

а злата и сребра
ни мало того потрепати.

(Кончак полагал, что этот брак усилит его влияние в Русской земле. Гзак думал иначе).

Но какой же древняя повесть была на самом деле? Восстановить ее, вернуть читателю шедевр - вот о чем я мечтал и чем жил, вновь и вновь возвращаясь к изувеченной, но живой, кричащей от боли поэме, радуясь тому, что еще одна строка или слово нашли свое место. Мне казалось, что рано или поздно древнее произведение предстанет перед нами, блистая первозданной красотой. Что-то получалось, что-то нет. Не было самого главного - понимания всего замысла поэмы: о чем она говорила, каковы были ее рамки, чем она начиналась и чем кончалась.

Так, между сменявшими друг друга отчаянием и воодушевлением, прошел почти год, и я, наконец-то, вышел на верный путь (о чем, конечно, судить читателю). Но победа оказалась сродни поражению - не только моему, а общему. Перед нами самая настоящая трагедия - и великого Автора, всю душу вложившего в эти горячие строки, и самой поэмы, чье прекрасное тело было исполосовано чьей-то безжалостной рукой, и читателя, и науки. Потому что - и здесь пока придется поверить мне на слово:

1. От поэмы сохранилась только небольшая часть - не более одной десятой.

2. Вряд ли поэма имела то название, под которой известна сейчас.

3. В поэме был не один главный герой (Игорь), а несколько.

4. В поэме был не один только «Сон Святослава Всеволодича», но еще и «Сон княгини Ольги».

5. Из четырех плачей-обращений Ярославны ни один ей не «принадлежит». Ее плач не сохранился.

6. Поэма имела гораздо более широкие пространственно-временные рамки, и история являлась в ней не в виде фрагментов, как в сохранившемся, сокращенном и фальсифицированном тексте, а была предметом описания и раздумий Автора.

7. Поэма представляла собой поэтический аналог «Повести временных лет», с которой у нее имеется ряд текстуальных совпадений, как, впрочем, и с летописями - Лаврентьевской и Ипатьевской.

8. В поэме проводилось - конечно, не прямо и грубо - противопоставление двух героев: великого воителя Святослава Игоревича, добывшего славу русскому оружию и с честью павшего в битве, и Игоря Святославича, потерпевшего поражение в битве на Каяле и погубившего войско. «Противоположны» даже их имена и отчества, совпадают имена двух сыновей - Владимир и Олег.

9. Фрагменты «Слова» сохранились в других произведениях древнерусской литературы, например, в «Слове о погибели Русской земли», и особенно в «Задонщине». (Удивительно было прочитать в предисловии к отдельному изданию этого странного творения утверждение А. А. Зимина, что оно принадлежит «к числу лучших шедевров древнерусской литературы», что это «выдающееся произведение» («Задонщина», 1980, с. 14, 16).

Не знаю, бывают ли лучшие и худшие шедевры, но если из этого «выдающегося произведения» убрать все прямые или переиначенные заимствования из «Слова», в нем ничего, кроме имен, топонимов и нелепостей, не останется.

Сказанного вполне достаточно, чтобы уловить нить рассуждения и двигаться дальше. Осталось сделать несколько предуведомлений:

а) читать и понимать эту книгу, не зная текст «Слова», невозможно, несмотря на то, что я постарался максимально облегчить эту задачу, отказавшись от сухого научного стиля и жаргона, столь привычных и милых сердцу узкого специалиста, в пользу свободного стиля и простой лексики.

б) поэтому я настоятельно рекомендую читателю заново прочитать «Слово», или, если он не имеет его под рукой, ознакомиться с текстом по мусин-пушкинскому изданию, который мы приводим ниже, без всяких конъектур, с параллельным нейтральным переводом Д. С. Лихачева, отражающим общую для всех переводчиков и комментаторов поэмы трактовку. Разумеется, читать нужно только текст и перевод «Слова», пропуская анализ.

Читатель, конечно, заметит, что в основном я цитирую работы этого автора, почти полностью привел его объяснительный перевод и целиком - перевод нейтральный. Мне представляется, что в его работах подведен итог всему, что достигнуто филологической и исторической науками в исследовании «Слова» за прошедшие два столетия (или я ошибаюсь?).

в) было невозможно за один год отыскать и освоить хотя бы сотую часть литературы, посвященной «Слову». Поэтому, если в нашем анализе встретятся те или иные толкования, уже предложенные другими исследователями, я заранее прошу у них извинения и охотно признаю их приоритет. Отсутствие ссылок на эти работы объясняются простым незнанием.


следующая страница >>