Дмитрий Василевский. Дополнение к статье - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Дмитрий Василевский. Дополнение к статье - страница №2/2

Часть. Конечно, есть то, что остается, что часть меня и остается всегда со мной. Это пришло когда-то, то, что останется. Я жил без него, и я творил, делал себя и окружающий меня мир, как это делают все. Но вот, пришло нечто и пожелало остаться, это часть души, это часть тревоги и счастья, удачи и напасти – которые вписаны в меня и в любого другого. Хочу ли расстаться с этой частью? Да, в иные мгновения желаю этого страстно, мне кажется ненужным вся эта волокита вокруг части и я забываю, как дороги мне моменты нашего родства с ней, когда ощущаешь единение с собой благодаря этой части. Она со мной, но я осознаю, что есть я-без-части. Смогу ли прожить без нее? Это вряд ли вопрос, потому что без нее мне уже жить нельзя, это принадлежность. Это не пришедшее ко мне извне, но и не присвоенное изнутри. Это то, что есть и то, что стало. Но стало ли это моим призвание и может ли часть становиться призванием и всякое ли призвание часть? Призвание это часть, ибо можно жить без призвания, но проблематично выжить. Но не всякая часть есть призвание; призвание нечто цельное, которое искрится в тебе; часть же нечто не-наше, которое в-гнездилось и раздувает нашу боль по временам или по временам делает нас счастливыми, нужными, радостными и спокойными. Когда я проживаю жизнь без случайностей и мне кажется, что все, что сбывается, сбывается по плану, как будто было запланировано, тогда я не принадлежу сам себе, как будто оторван от себя и являюсь частью себя, а не самим собой, то есть некой целостностью самого себя; но это нормально. Случайности не привносят на самом деле что-либо существенное в размеренную и спланированную жизнь, так как нет ни спланированной, ни спонтанной линии жизни; все что бывает, случается по обе стороны жизни одновременно и только благодаря времени мы выносим решения, которые с неизбежностью сами будут временными, частичными. Часть не случайность, и не предзаданность, она с нами и это наша жизнь.




  • Стесненный. Стесненный значит потрясенный; значит несправедливый ко всем и ко всему; значит наученный горьким опытом к утаиванию своего от всего постороннего, от меня-окружающего; стесненный несет на себе всю тяжесть жизни, ни с кем ее делить не может, потому что его стесненность всегда граничит с обидой, а кто живет обидой, наказывает самого себя и себе неприятен. Стесненный значит увлеченный чем-то одним, значит увлеченный печалью; у него нет родины и это немаловажно; такой теряет все привязанности и в свободе от них хочет найти себя, потому что для себя самого его нет: все поглатила стестенность, она вместила в себя всего его, то есть стесненного; но стесненный не потерян для других, как они, возможно, полагают и он также; не говоря уже о потерянности для общества. Само общество можно было бы обозначить как стесненное, но это слишком затруднительно для такого предварительного анализа, который касается по преимуществу качеств и состояний индивидуальных, потому что удобно предлежащих для анализа или так скажем наблюдения. Итак, был сделан многозначительный намек о потерянности общества, но им мы и ограничимся. Стесненность это невыразимость и это настолько важно именно для попыток разумного объяснения такого состояния, что стоит данный факт подчеркивать снова и снова. Стесненность это клятва самому себе не выходить за пределы разумного, то есть оставаться адекватным для самого себя, для собственного анализа. Не противоречит ли это невыразимости стесненности? Не думаю. То, что разумно, не обязательно выразимо; оно осуществимо и это главнейшее. Осуществимо для моего разумного само-осознания, восприятия и усвоения. Я не существую сам для себя вне разумного само-удостоверения? Да, если речь идет о стесненности; именно в границах разумности и может осуществляться стесненность, но исток ее всегда за границей разумности, равно как и возможности для выхода из стесненности также. Возможно, что стесненность это своеобычная предвзятость и тогда разум становится трепещущим, потому что ставится этой предвзятостью под сомнение, в таком случае стесненный вообще рискует разумом, ибо последний не всегда выдерживает напряжение предвзятости. Но есть стесненность, которая связана с неизбежностью, а значит предполагает смирение в человеке; тогда человек проходит необходимые проверки и ищет выход к светлому в себе и в большинстве случаев находит. То, что не все с этим согласятся, лишь докажет, что выход этот обретается действительно на стезях, минующих разумное само-удостоверение.




  • Холод. Когда от нашего нутра отделяется нечто, что, казалось, принадлежит ему по природе вещей, когда оно не находит больше в тебе места и вырывается наружу, но не может, а ты его принять назад не хочешь, но не можешь и не впустить, тогда холод становится невыносим. Ты жил с холодом достаточно долго, ты терпел его, пока не приходили сладостные ощущения, но теперь он не дает никакой отрады, он выпал как осадок на дно души, затвердел и не счищается. Он далеко не наваждение, потому что нет случайности и каждый вносит в свою жизнь немного холода, чтобы потом он сам размножался как раковая опухоль. Но «сам­» это неправильно сказано, ничто само не действует, правда есть и необъяснимые факты, которые могут быть названы страданием и многие – малые и великие не могут избежать состояний оцепенелости и ужаса. Ты со всеми великими, потому что холод есть то, что объединило тебя с ними; их мелодии твои мелодии, их глаза твои глаза, их судьба… Нет, их судьба наводит ужас; ты удаляешься от самого себя, потому что тебе страшно. Вдруг тебе становится ясно, что холод – тот туннель, который хотя и наводит ужас, но необходимость прохождения через который делает страдание сносным. Ведь сносно все, что неизбежно. Но неизбежно ли застрять в этом тоннеле? Конечно, нет; неизбежность таится в другом, в том, что страдание и тяжесть присутствия при самом себе оказывается вечной; но вечной не благодаря тоннелю, из которого ты не выбрался, а потому, что ты не захотел войти в него. Кто-либо смирился со страданием и пустотой и сомнениями и неизбежностью и подлостью своей и чужой, но потом как бы забылся; он словно застрелился, словно научился жертвовать собой, он охладил себя до неизбежности, сросся с собой до странного неразличения, до пустоты собственного общества и другого ему не нужно; правда другое властно постепенно входит в его жизнь и войдет как мощно-абсолютная сила и изменит на вечно всю его жизнь и сделает ее невыносимой и холод станет вечностью и страдание любви станет неизбежностью.




  • Сочинять. Это сродни попыткам оставаться всегда на одном месте. Сочинять это никогда не изменять себе, это находиться в одном месте в разное время; сочинять это приближаться к вещам без чьей либо помощи и при этом умолять взглянуть на то, что создано. Сочинять, значит немного изменять себе, возвращаясь к себе одновременно; это возможность избежать участи людей, разрубающих свой собственный мир, которого они недостойны, потому что презирают других и главным образом тех, которые сочиняют. Можно ли с уверенностью сказать, что каждый призван к сочинительству? Не думаю, каждому свое дело и каждому своя жизнь, но если исходить из того, что все мы призваны только к одному главному, перед важностью и абсолютностью которого все блекнет и испаряется до такой степени, как будто ничего предшествующего ему не было, - то есть сочинительство, которое превосходит все индивидуальные дарования и призвания и объединяет все воления, и даже те, которые выбрали в своей жизни следование противоположному и гнилому и демоническому. Сочинительство это связь времен и сочинять, значит соединять. Сочинять, значит освобождаться, выводить из себя негодование и делать прекрасными пресные вещи; сочинять, значит скользить по жизни, не прикасаясь ничему срамному, мерзкому, подлому и давая этому всему место в своем сердце после творческого освобождения. Сочинять значит ни от чего не освобождаться и при этом ломать голову насчет своей непричастности всему злому в мире; сочинять значит усложнять, вносить поправки в текущие дела и утверждать, что ничто заведомо не предрешено и всегда нужно действовать, исходя из наличной ситуации, то есть сочинять; сочинять значит обезопасить свою жизнь на момент одиночества, на момент сочинительства и тем самым еще раз убедить себя, что ты останешься одинок и бесплоден во всю свою жизнь, потому что невозможно сочинять постоянно, но обязательно жить всегда пока живешь, а сочинительство лишь временная уловка сильных личностей, которые кое-что угадали в этой жизни.




  • Зима. Нас с миром соединяет мало вещей, все они известны, про них много написано, все вещи давно набили оскомину, стали обычны и при всей их обычности и нашем стертом их восприятии, вдруг обнаруживается, что именно оно, это стертое восприятие делает вещи новыми. Да, мы смотрим на вещи как впервые, они блистают свежими красками, как будто только что придуманы воображением странного художника; нам становится холодно, конечно далеко не всем из нас, но самым, наверное, чутким становится холодно, становится страшно, все вокруг превращается в иллюзию белой краски; и мы гадаем – это всего лишь ощущение сказки, либо взаправду нам так тяжело расставаться с теплом, с уютом, с невысказанным и чем-то новым; мы расстаемся с вещью как будто не знали ее и наша встреча так много нам дала, что расставание – это уже утрата, которая всегда переживается тяжело. Вещи были всегда, но наши отношения с ней застыли, как застывают краски неба зимой, как застывает вода, в которой эти краски не отражаются. Пробуждение и весна дают как бы радость встречи с впервые видимым, но уже бывшим в нашей жизни давно, мы вглядываемся в знакомые вещи и не узнаем их и радуемся, что в нашей жизни период обновления, хотя и обманываемся. Мне кажется, что это неплохо, во всяком случае, это амортизирует наши страхи и ошибки, конечно, нужно жить сознательной жизнью, жить по-другому, нежели живет и жило большинство из нас и даже самых правильных из нас; но состояние бреда не может властвовать над нами, потому нам дана зима, состояние зимы должно устранить состояние бреда и вновь мы оживаем и делаемся чувствительными и нас радует время и мы знаем, что встретим в конце пути вечность.




  • Забывать. Леденящее душу и забирающее ее всю себе; выволакивающее ее на обозрение заинтересованной только собой публики – такова ситуация каждого из нас и особенно некоторых, которым повезло с детства иметь разный опыт общения-без-общения. Сразу же таким детям было предложено страдание и ненависть в качестве метода обучения. Они шли на природу и видели, что жизнь всех животных подчинена тотально слепым механизмам воспроизводства, покорения, уничтожения и эгоизма. Казалось, что там нет любви, но ведь там не было и разума. Что страшнее всего? Когда любовь уходит, а разум остается! И забыть такие состояния невозможно; они преследуют так, что и не преследуют вовсе, ведь не преследует же нас тень, она нам принадлежит. Но тень есть обстоятельство, так и ненависть, которую хотят забыть есть обстоятельство; потому что ненависти нет, ее выдумали, создали, чтобы подавлять других и себя; ее создали, чтобы чувствовать, быть уверенным, чтобы наслаждаться и отказывать другим в их самих; другой хочет себя и его не отдают ему – вот наслаждение ненависти, ее триумф, ее радость и торжество, которое не длится вечно, но вечно будет ситуация, когда ненавидящему не отдадут его самого или отдадут, но всего всецело; и от себя он никуда не уйдет и главное, что не уйдет в забвение; он будет с собой всегда и потеряет всякую надежду на воскресение и никогда он не будет забывать о том, что разрушил в себе, потому что забвение его не будет иметь ничего общего с памятью, но будет непрерывным состоянием, состоянием жизни-без-жизни.




  • Призвание. Когда не знаешь, что живешь, что жизнь твоя длится давно, а ты только недавно это понял; когда знаешь, что никогда у тебя не будет права делать то, что ты хочешь; знаешь, что сладкий соблазн произвола тобой преодолен, и стесненность твой удел до конца; когда ты ожидаешь суда от самого себя и он все не наступает; когда ты просыпаешься испуганным, а засыпаешь с ужасом в душе; когда ты не сделал никому зла, а страдаешь от мук совести и как бы несешь в себе обиду всего мира; когда ты не понимаешь, что движешься так, как следует двигаться только тебе и ты это делаешь; когда вдруг все становится ясным, но сердце обволакивает пошлость и не хватает воздуха; когда тебе грустно и не хочешь творить и тут творишь так, как никогда; когда ты что-то обязан выполнить, выполняешь, но жизнь и в тебе и вокруг тебя не изменяется ни на толику. Во всех этих случаях и бесчисленных других ты стараешься не изменять главному в себе, но при этом все время ищешь это главное; ты доказываешь неизвестно кому нравственные истины и в то же время сам от них далек неимоверно и понимаешь всю суету проживаемых дней. Ты являешь пример воли, самолюбия, самобичевания и само-унижения и ты ничего не можешь поделать, чтобы не продолжать опускаться; и это тем более мучает, что к страданию привык и оно уже срослось с тобой и как будто ничего не меняет. А ты падаешь в неизвестность и жизнь подошла к середине и кажется, что все-таки прожил ее первую половину не зря, что потрудился. А выходит, что просто пытался выжить.




  • Правда. Когда я слышу слова «страстное желание правды» мои ноги подкашиваются. Я спрашиваю себя, на чем держится понимание правды многими людьми, или хотя бы этими некоторыми? Нет, обвинять в празднословии нет необходимости, ведь у каждого есть правда, которая находит себе опору в некоторых вполне конкретных свойствах нашей природы. Без такого стремления невозможно было бы ничего построить или чему – либо довериться. Но когда я сижу на террасе и потягиваю напиток, осуществляю ли я эту правду, испытываю ли я страстное желание? Давно стемнело, пальцы мои окостенели, потухли фонари и зажглись звезды, если им суждено сегодня зажечься или мне быть под тем куском неба, на котором они зажигаются. Я не оправдываю себя, безразлично, что подумают уборщики посуды, меня все равно ждет одно и тоже: кровать, стул, полотенце, схлопнутые створки окна и пару предметов на столе. Хочу погрузиться в невымолвленное, то, что еще не обросло словами и значениями, что бесконечно далеко простерло свои побеги навстречу небу; но по прежнему остаюсь за столиком с себе подобными. Они нищие и я тоже, они трусы и я, они дважды женаты, я больше, они странно настроены и тоже сейчас свойственно мне. Два разных цвета слилось во мне, они меняются периодически, а иногда фон застилает только один из них, или даже какой-нибудь совершенно новый. Мне свойственны странные штрихи, их приходится наносить везде, куда придется, а приходится их наносить везде, потому что все подлежит такому нанесению. Цвет помогает мне жить и мне не надо страшиться изображать себя, потому что даже там, где меня нет, я присутствую.




  • Во/вне времени. Сегодня мое мышление надолго выпало из состояния стороннего наблюдения за происходящими событиями, я их вообще перестал улавливать, мне даже кажется, что событий вовсе нет, что они выдуманы хитрым профессором времени, что его студенты размножили его рукописи, а потом выдали за произведения гениального физика и все люди, которые доверяют всему, что подкреплено якобы научным авторитетом, поверили этому, чтобы больше никогда не подвергать сомнению такого рода нелепицу. А я не верю никому, я взбалмошный кретин, который доверяет только тому, что отвергается авторитетами, чтобы отвергнуть потом и это свое убеждение. А почему? Потому, что как уже сказал, событий не бывает. Вера собственному убеждению это уже событие, это решенный вопрос, как бы так выразится, и значит этому доверять нельзя. Есть одно свойство, которое может отличать таких недоверчивых от многих других, это свойство нечувствия времени. Ведь согласитесь, только чувствуя время можно ожидать, что мы почувствуем силу неких изменений происходящих с нами; но если никаких изменений мы не фиксируем, то, как же произойдут события; их нет в подлинном смысле, если их нет в нашем сознании. Вот такой взгляд. Но он не полон или не точен, не завершен, он наигран и потому тоже не соответствует не только реальности, но и моему мышлению, всему тому, что развивается в жизни моего внутреннего духа. Вот, вот я сказал слово «развитие» и это доказательство тому, что я живу во времени и лишь играю словами, говоря, что времени нет вообще или его нет для меня. Коль скоро я признаю развитие для себя, следовательно, признаю события и тогда уже рукой подать до признания времени. Так что же? Я опутан событиями, временем, развитием, какой-то сущностью происходящих во мне изменений – и следовательно в соответствии со своей внутренней логикой и природой – несущих какие-то последствия для меня как меня и других как других и вот я приходу к выводу, что моя установка ложна и запутана и хитра, то есть она есть установка стороннего наблюдения. Что я хочу сказать? То, что может быть и не все так уж запутано и ложно и, в конечном счете, я оказываюсь прав: я развиваюсь и бреду сквозь время только с точки зрения стороннего наблюдения, тогда как на самом деле я плыву мимо времени и даже мимо времени пишу эту страницу, ведь покажу ее я только самому себе и пишу ее в себе уже долго и потом я ведь могу все удалить из написанного и будет ли это значить, что этого не было. Нет, не будет. Даже, если я удалю или даже если бы я не записал ничего из того, что написал, это все равно было, потому что проплывало мимо меня и, стало быть, проплывало мимо времени.




  • Мост. Когда представляют вещь, соединяют в уме представление вещи и ее написание. Из этого соединения может родиться совсем другая вещь, нежели та, представление которой отражает нашу способность к соединению вещей и их написания. Это благодаря мосту. Который есть эффект вещей в некотором смысле; мост может все изменить, потому что предоставляет нам возможности все менять. Мост это пример изменения и эффект изменения, и процесс изменения и его возможность. Мост создает в одночасье множество новых вещей из старых, отбрасывая отжившее, уничтожая стереотипы. Но это показывает, что есть ложь перемен; что ничего существенно изменить нельзя, можно только перенестись, захватив с собой только самое нужное и, пройдя через мост, насладиться вечностью неизменного, которое застыло на мосту; насладиться вещами, как они даны нам и попытаться понять, что то, как они даны нам, нам понять сложно и на это уходят все дни нашей жизни. Слово рождает вечность и мы следуем по вечности как по мосту, мы думаем, что переходим, но это не совсем так; мы движемся, но остаемся в пространстве вещей, потому что пока вещи пережить и перейти в место без пространства, а именно его мы тайно желаем, - нам не дано в полной и подлинной мере. Нужно иметь желание к постоянному поиску, к видению новых вещей, к умению высмотреть невероятное и неслучайное, которое постоянно нас сопровождает, но для нас оно незаметно большую часть времени, времени нашей жизни. Нужно унять капризы, потому что желаний вовсе нет, вожделения тоже не существует, есть только мы сами, а мы-как-сами есть мы-без-желаний. Значит, нет никакой тоски, нет ностальгии, нет томления, нет преувеличений, нет страданий, нет пустоты, нет переходов и мост оказывается сцеплением вещей, которые образованы без посредничества переходов, как нечто цельное, за которое лишь нужно зацепиться и мы обретем себя и останемся с собой и все, что нужно, будет с нами, снизойдет к нам, потому что главный переход уже совершился.




  • Аффект. Бесчувственно, слабо, мнимо, вяло; пахнет гнильем в моем доме; у меня нет сил подняться с постели; я поражен во все органы сразу и мой мозг бессилен, так как поражен больше всего. Что я могу сделать? Нет, что я могу поделать с собой? Я так беспомощен, у меня кажется совсем нет сил. И тут наступает момент прозрения, меня вскидывает с кровати; вдруг оказывается, что сил у меня предостаточно, что я почти всесилен, что непобедим, что главный мой враг я сам и что именно с собой я справлюсь и уже как бы справляюсь; до истощения далеко, оно мне как будто и неведомо, оно и не мое, оно наступало давным-давно, так что я забыл, когда именно. Срываюсь, бегу, еще бегу и уже сам не могу себя догнать и внезапно прорываются слезы, они меня душат, но недолго, в моем теперешнем состоянии слезы не могут продолжаться бесконечно. Все – враги вдруг понимаю, или я сумасшедший? Но если все в этом мире немного тронулись, то пошатнувшийся разум не причем. Главное гнездится в душе, больной и страдающей, ноющей; душа не справляется сама с собой, ей не помогает ни творчество, ни боль, ни пережитое, ни то, что предстоит пережить. Предстоит всегда боль, она стихает, потом возобновляется, угасает и вспыхивает; вообще-то, от боли не уйти никуда, просто нужно определить ее место в нашей жизни, так как все печальное (не трагичное) в жизни всегда случается от того, что мы не определили своего отношения к боли, не определились со статусом печали в нашем сердце. И еще главное – место ли ей вообще в сердце. Нас беспокоит, унесут ли ноги от страдания вовремя, или оно нас настигнет; тогда как стоило бы задаться вопросом о том, как встретить страдание, но уловка аффекта в том, что он отметает все вопросы до тех пор, пока полностью нас не захватит. Он ослабевает и вновь разум ставит вопросы и мы опять в гостях у себя и будущее нам видится безмятежным и боль отпустила.




  • Гений. Гений тот, кто все стремится подчинить одному, но это одно от него все время ускользает; гений тянет лямку жизни крикливо или молча, но это все равно одно, как и то, к чему он стремится. Гений свободен от безнадежности жизни, потому что она его уже раздавила и все последующие часы и дни это движение сквозь себя навстречу людям. Люди это зеркало, сквозь которое гений смотрит на себя. Но есть другие гении, которые правда тоже себя обретают в культуре, но они очень независимы от людей в своей повседневности и их страдания понимает только Бог, их же собственный гений страданий своих понять не может, так как погружен до абсолютности в дело жизни, жизни, отличающейся от образа мысли и жизни подавляющего большинства людей. Так повелось, что гений это норма, которая себя навязала людям, заставив их поверить в то, что исключений не существует и есть только отдельные вспышки чьей-то вытесненной из жизни мысли как акта страдания и воли и чрезвычайного дарования, - и поэтому нужно суметь поверить вовремя. Гений это форма жизни, ускользающая от понимания, и вдруг все становится ясно всем и находятся нужные слова благодарности и вот снова непонимание. Гений всегда просто он; он так и говорит: «я просто гений». Его простота покоряет также, как оскорбляет его образ жизни или образ мысли, и движения его как бы заставляют подражать ему и простота его оттого привлекает, что кажется будто открывает нечто существенное в нас самих, открывает в нас наше. Гений все время в движении страдания, в-движении-потери-надежды. Он ее находит для каждого из нас, но сам живет отдельно и жизнь его не отлична от нашей, но память о ней живет и жизнь этой памяти называется культурой. Гений это напоминание всем нам о нашей жизни, это центральный узор на ковре культуры и такой узор может быть только один и это значит, что гениев не несколько и что не все они разные, но напротив, все, что присуще гению, присуще каждому из них и это делает многообразие их жизненных судеб и дел неразличимым в главном – в непостоянстве, устремленности, страхе, сомнении и гневе-на-культуру. Гений тот, кто ищет свои слова и не находит их, он не находит вообще слов, тогда он совершает три вещи: слушает музыку, ищет повод, чтобы заплакать и пишет слово «НОВОЕ» и тут же перечеркивает его. И так потому, что гений не в себе, он в других, он в Боге (если не сбился со стратегического пути своей воли) и он как бы не выходит из себя никогда и он по-прежнему в попытках найти одно и рассказать об этом людям. Он движим стремлением к пониманию и действию, он как бы слаб душой и может быть духом, и он хитер и в этом его сила. Он движим хаосом мыслей и ощущений и он создает сюжеты из наших снов, которые ему каждый хочет отдать, чтобы войти вместе с ним в историю.




  • Слова. Попробуйте, снимите кино о своих сновидениях! А попробуйте снимите кино о жизни слов в каждом из нас. Изобразите слова, их текучее состояние, изобразите их бред величия, изобразите плавное течение их звучания, изобразите те образы, которые они вызывают в нас своих фонетическим строем! Думаю, то, что я сейчас говорю, не имеет отношения к существу того, что хотел бы выразить по настоящему. А что оно есть, как не ждущее своего часа присутствие нас самих с обратной стороны каждого слова. Бог волен соединить нас вместе, но пакостное лицемерие каждого такого просителя делает невозможным исполнение нашего заветного и самого тайного желания. Ведь мы его скрываем, стыдимся, не любим себя за то, что не хотим того, чего очень хотим. Все перепуталось, и сам я не улавливаю, что я хочу, поскольку и я такой же как все, а все хотят, накинуть на себя шкуру слова, но так, чтобы она при этом грела нас теплом своих значений, иначе зачем нам шкура, когда холод доставляет маломальские ощущения, тогда как тепло без ощущений есть варенье без сахара. Но все равно, мы-то, то есть самые хитрые из всех, знаем, что не бывает такого варенья, что все устроено как нельзя лучше и кто-то сделает подножку только в самый неподходящий момент, иначе бы наши предки нас не породили и уже вымерло бы человечество, поскольку наши прародители давно бы размозжили себе голову. Камень преткновения мы носим в своем сердце, а ум лишь важная заслуга пользующихся им. Не стоит повторять то, что подлежит вечному повторению.




  • Говорить. Говорить, значит, все время присоединяться к смыслам. Говорить, значит, эти смыслы и создавать. Говорить, значит, задавать вопросы, их задавать, значит, их ставить перед собой и другими. Наш разговор это говорить кому-то; наше размышление это говорить себе. Говорить это создавать и присваивать уже созданное; говорить это запутывать и самому запутываться. Пользование чужим есть момент усвоения и присваивания; момент ошибок и промахов, момент вживания и даже момент самой жизни; и здесь подвох, чтобы усомниться в собственной свободе – она не нужна нам, чтобы принимать слова и говорить, чтобы изучить смыслы и с помощью уже выученных, изучать их далее и может быть участвовать в совместном их творчестве. Но здесь вновь вопрос: участвует ли наша свобода, задействуется ли в таком творчестве и не есть ли все возможное творчество – смыслотворчество, а последнее не вмещается ли, не соразмерно ли собственно словотворчеству и не есть ли говорить – создавать слова-смыслы? Говорение, говорить – это все, что мы можем и значит все, на что мы обречены? Мы обречены на то, чтобы спрашивать? Спрашивать и тут же быть ответственными за свое спрашивание, за правильность формулировки, за ответ и результат его усвоения? В говорить быть может скрыта для человека поддержка для выявления смыслов, которые непосредственно живут только на виду. На виду не просто нашего общения, но на виду у нас. Мы-наедине-со-смыслом – такова удивительная история нашего развития через говорить и так состоится диалог с собой и так человек возвращается к себе и лучше понимает других и может говорить с ними.



  • Переживание. Переживание всегда мое; оно отражение души и душа вся ушла в переживание. Переживание как весенний ветер среди зимы, он несет обманчивую свежесть – душа все равно рано или поздно окаменеет, хотя потом оттает. В переживании сливаются воедино чтение и самый низ нашей души. В переживании напрягаются все силы и самые дурные инстинкты в ожидании. Переживание сваливает с ног самых сильных, оно заставляет нас плясать под музыку чужих слов и напрочь лишает нас всех дарований. Здесь остановка, в переживании мы на распутье, нас переполняют эмоции и что-то важное просится из нас наружу. Мы хотим делать выводы; мы на взлетной полосе и кажемся себе свободными и свободными в том, чтобы продлить свою боль на бесконечное время. Мы ничтожны, расслаблены и не нравимся себе; мы коварны и наказаны; нас посадили на цепь и попросили убраться: вот в этом невозможность переживания. Оно гонит душу из тебя прочь, но душа естественно никуда уйти не может. Стесненность, так можно обозначить все, что вместилось в слово переживание. Переживание перестает быть словом в нашем чувстве стесненности, но равнозначно этому будет обозначить слово переживание как реальнейшую вещь, не выходящую за пределы слова; потому что переживания как бы и нет; вот оно было и вдруг его не стало, оно исчезает внезапно, хотя длилось невыносимо долго и даже длительность его была незаметна, потому что переживание поглотило всех нас целиком; она нечто важно пыталась нам напомнить; переживание как будто предназначено для того, чтобы нас сломить, оно вносит свою лепту в дело нашего разрушения и созидания, но главное то, что оно направляет; оно как будто зовет нас войти туда, где мы были раньше, но по тем или иным причинам не захотели сделать следующий шаг; переживание самое непростое ощущение из тех, которые даны нам для жизни, про него мало думают и в него постоянно бывают погружены. Разве не удивительно?! Думаю, да; и это тоже указание, которое переживание в себе таит; все свои указания переживание неспешно раскрывает перед нами, избегая чувства времени и окрыляя нас надеждой и это последнее значит то, что переживание самое бескорыстное из вещей, потому что дарит нам всегда что-то по существу, при этом окрадывает нас по видимости.




  • Злоба. Я знаю, что злоба не что-то фундаментальное в нашей жизни и при этом она нечто; есть песня, есть музыка, есть злоба и злоба, бывает, творит вещи, которые превозмогают нашу немощь и являются поддержкой, направляют слабую волю и что еще? Легализуют ли такие вещи злобу? Нет, они ее испепеляют. Злоба есть поверхность, она уравнение с неизвестными, потом мы все узнаем и нам стыдно. Но только-то и всего? Что-то разворачивается в нашей жизни, надломленной и странной. Вся жизнь в полутьме, душа в полумраке и мы ее не видим, но она дает о себе знать. В нашей жизни раздаются звонки, о нас хотят знать, о нас хотят узнать, а мы убегаем, нам хочется укрыться от чужого любопытства и в нашей душе раздается злоба. Вот, одна неизвестная открыта – нам не хочется выходить из своей скорлупы, мы не готовы, мы негодуем, мы стыдимся и пасуем. Мы слабы и наша злоба это слабость. Но неужели злоба это открытие? Или это открывание себя для чего-то? Последний вопрос прозвучал как совершенное решение, он дает сразу на все ответы. Но есть предел или пределы, которые злоба не переходит. Это предел нашей доброты. Но злоба нечто безусловно предвещает, она завещана сама нашей душе как предел, за которым может начаться бесповоротное опустошение. Есть путь, он один и пройти его можно только двумя способами, но и способ один и это я пытаюсь донести до себя и об этом беспрерывно пишу и только об этом думаю. Нет путей. Нет событий в нашей жизни, все укладывается в нечто одно, которое предвещает все в этом и другом мире. Хочу осмыслить и предугадать пути развития, которые присутствуют в этой жизни, которые в этой жизни есть и нахожу только один путь развития. Да, мы в движении, в становлении и злоба как завеса, она скрывает важное и одновременно его приоткрывает, ибо не может не приоткрывать, так как она обнажает все на своем пути и главное – нас. Пасовать не стоит – нас ничто не спасет, каждый носит спасение уже в себе и должен быть настойчив в требованиях к жизненному пути, который всегда до некоторой степени в полумраке, всегда не-до-раскрыт, всегда не-до-показан. Я знаю все о том, что от нас сокрыто, и это мне рассказывают другие своей злобой и я ловлю ее и правда жизни мне видится отчетливей.




  • Темнота. Может быть темнота движущая сила всего сущего? Или существующего, что в сущности одно. В темноте многое происходит и даже то, что незаметно, тоже совершается в темноте. Она создана для видимых вещей. Что не видно в темноте, не видно вообще. Что хочу сказать? Есть вещи, которые видимы и есть вещи, которые не видимы. И те и другие – те же самые вещи, значимые для художественного восприятия, а значит для всякого. Темнота открывает фон для видения этих вещей, без темноты вещи теряют себя и значит их существование вовсе не проблема. Но! Тут приближаемся к важной тайне, которая есть вещь. А если тайна вещь, то видима, ибо видима всякая вещь, хотя бы она и тайна. Стало быть, если темнота не покрывает вещей, это вовсе не означает, что этих вещей нет. Или что они не воздействуют на нас. Суть происходящего в нас и вокруг нас вертится, и вещи крутятся вокруг нас и уяснение этого – задача всех поколений живущих, а не только наша. Только понять это и показать и открыть есть тоже задача, которая решается во все времена бытия культуры. Итак, темнота есть покров вещей и одновременно возможность их показать. В этом тайна, как сказано, но добавлю – в этом тайна культуры. Когда я творю вещь или она творится во мне и исходит из меня, вот тогда я выпускаю вещь в темноту и делаю ее явной. Одинаково сказать: выступая из темноты, вещь делается собой и делается для нас значимой явно; однако, в любом случае, вещи и темнота действуют не всегда заодно; в этом также тайна культуры и задача для нас: выяснить, когда же пришла к нам культура, как она пришла, как она соприкоснулась с темнотой и почему не действует с ней заодно. Вещи влияют на нас, темнота влияет на нас, ибо без вещей хотя и бывает, однако есть вещь сама по себе и значит влияет на нас также. Но темнота условие для бытия вещей. Почему же может темнота выступать без вещи, вернее вещь без темноты. В таком выступлении показывает себя патология, искажение развития вещи в нас и через нас. Темнота должна вернуться в нашу жизнь, дать выступить через себя вещи и явить себя в нас.

<< предыдущая страница