Дмитрий Емец Месть валькирий - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Дмитрий Емец Месть валькирий - страница №15/16

Глава пятнадцатая.

ЗУЙМУРЗУНГ



Тот прав, кто громче и с большей убедительностью крикнет на другого.

Л.Н. Толстой

Эдя Хаврон не испытал ни малейшего удовольствия, проснувшись в ту злополучную ночь. Ощутив страшное неудобство и холод, он решил, что соскользнуло одеяло, и попытался перевернуться на бок, чтобы найти его на полу. Напрасная попытка.

Повернуться он так и не сумел. В запястья ему врезались веревки. Еще одна веревка перехлестывала его ноги. Эдя несколько раз недоверчиво дернулся, пока не убедился, что прочно привязан к кровати. Относительно свободно двигалась только голова. Эдя повернул ее и в темноте, на фоне синеющего прямоугольника окна, увидел силуэт. Женщина — а судя по очертаниям фигуры, это была женщина — стояла к нему спиной, лицом повернувшись к окну, и что-то озабоченно разглядывала.

Эдя вопросительно скосил глаза в сторону той части комнаты, что занимала его сестра, но тотчас вспомнил, что Зозо ночует у подруги. И очень маловероятно, что у нее возникла охота приезжать среди ночи для того только, чтобы связать брата веревкой. Такое продуманное злодейство было вообще не в характере Зозо. Она скорее бы уж метнула под горячую руку сахарницу или бросилась колотить брата диванной подушкой.

— Эй! Кто тут? — окликнул Хаврон нервно.

Женщина обернулась. Черты ее лица во мраке казались расплывчатыми. Эдя узнал свою невесту. В неверном лунном свете в руке Милы что-то беллетристически сверкнуло. Хаврон сообразил, что Мила зачем-то взяла большой кухонный нож для разделки мяса.

— Что за фокусы, милая? Где ты взяла веревку? — с предельной мягкостью поинтересовался он.

Проигнорировав вопрос, Мила озабоченно потрогала лезвие большим пальцем.

— Я думала, острее... Ну, ничего, в крайнем случае, можно и когтями! — пробормотала она деловито.

Эде стало жутко. Веревка, лунная ночь и девушка с ножом, определенно сбежавшая из психиатрической лечебницы. Прекрасные декорации для городского романа с заскоками.

— Мила, что с тобой? — спросил он. Его невеста скривилась.

— Я не Мила. Прекрати произносить это нелепое имя!

— Не Мила? А кто ты?

— Зуймурзунг.

— Как-как?

— Зуймурзунг. Имя Мила подыскала мне Байтуй. Это единственное человеческое женское имя, которое она вспомнила. Я не вспомнила вообще ни одного, — холодно сказала невеста Эди.

— Замерзунг? Мне вообще-то тоже холодно, — неосторожно пошутил Хаврон и сразу пожалел об этом, потому что его невеста рявкнула:

— Не прикидывайся идиотом! Ты и так слишком вошел в роль! Я Зуймурзунг! Полуночная ведьма!

— Вот и я говорю, что Зуймурзунг. Ты не развяжешь меня, чтобы я мог попытаться его записать? А потом, если хочешь, будем разучивать его хором! — осторожно предложил Хаврон.

Как-то он проработал полгода в одном специфическом клубе, который посещали очень специфические люди. Там Эдя научился не удивляться, когда ему сообщали о заговоре фиолетовых червячков или с виду приличный посетитель начинал торопливо сдирать с ноги ботинок, чтобы размешать соль в томатном соке плавательной перепонкой.

Зуймурзунг подышала на нож и вытерла его рубашкой.

— Я к тебе привязалась. Ты очень забавный, Эдя Хаврон... Я раньше ни к кому так не привязывалась. Но работа есть работа, сказала она.

— А что за работа? — спросил Эдя.

— Ты уверен, что действительно хочешь знать? Мне придется вырезать твое сердце и забрать его с собой.

— Се... Почему? — едва выговорил Хаврон.

— Час пробил! Семя мрака отогрелось. Осталось бросить его в чан с мертвечиной — и полуночных ведьм будет много, очень много. Валькириям не жить! Никогда! — сказала Зуймурзунг хрипло.

Из ее глаз, ставших вдруг узкими, брызнул зеленый свет. Казалось, он исходил не только из глаз, но сквозил из пор кожи, которая фосфоресцировала теперь, как гнилая рыба. Лицо осталось тем же, но это было уже другое лицо, в котором не осталось ни на копейку человеческого. Такое лицо невозможно было любить. Эдя ужаснулся. Наполовину циник — наполовину идеалист, он успел-таки сотворить себе розовую мечту. Мечту, которая в это мгновение разбилась.

— Так ты обманула, когда сказала, что меня якобы хотят убить в будущем? — ругая себя за глупость, спросил Хаврон.

Зуймурзунг ухмыльнулась. Когда она смеялась или говорила, такое же зеленое свечение, что лилось из ее глаз, подсвечивало изнутри ее зубы.

— Обманула? Почему? Я сказала правду. Меня и прислали, чтобы я тебя убила. Не думаю, что Керенга или Дадаба справились бы лучше. Твое сердце разорвалось бы от ужаса прежде, чем семя мрака успело бы отогреться. — Губы Зуймурзунг искривились в привычном раздражении на сестер. Глаза вновь вспыхнули.

Эдя, наученный горьким опытом, резко отвернулся, обожженный ее взглядом. Он не мог коснуться руками лица, но готов был поручиться, что ему опалило ресницы. Хаврону стало вдруг безразлично, что с ним будет. Страха он почему-то не испытывал. Разочарование было гораздо сильнее. Темень за окном лишь усиливала безнадежность. — Если хочешь убить меня — убивай скорее! Чего ты тянешь? — поторопил он.

К его удивлению, Зуймурзунг покачала головой.

— Прости, не могу. Потерпи!

— Что, жалко?

Зуймурзунг расхохоталась.

— Смеешься, яхонтовый? Это только в любовных романах графиня роняет кинжал и, падая на шею к возлюбленному, захлебывается в соплях. Нет, когда будет надо, я прикончу тебя без всяких сантиментов...

— Как убила тех птиц в витрине? — пораженный внезапной догадкой, спросил Эдя.

Ведьма промолчала. Взгляд ее задумчиво полыхнул, выразив такую ненависть к созданиям воздуха, что Хаврону все стало ясно без слов.

— Так чего мы ждем? У моря погоды? — сказал он, стараясь смотреть в сторону. Глаза ведьмы выпивали из него жизнь и силу.

— Нет, яхонтовый, моря ты уже не увидишь, да и погоды тоже. Чан с мертвечиной давно готов. Они там, совсем рядом, за кулисой бытия. Семя мрака можно было бросить уже и сейчас, однако наши не спешат. — Ведьма небрежно махнула рукой в пространство.

— С какой это свинячьей радости они тянут? спросил Эдя.

Надежда вновь зажглась в нем восковой свечой. Он даже попытался осторожно высвободить руки. Бесполезно. Они были стянуты веревкой так безжалостно, что даже кисти затекли.

— Совсем не для того, чтобы порадовать тебя, будь уверен — заверила его Зуймурзунг. — Просто не все дела еще закончены. Мы мечтаем, чтобы среди мертвых тел в чане оказалось и тело валькирии. Хотя бы одно. Мелко изрубленное, оно сослужит нам бесценную службу.

— Какую?


— Имея в себе хотя бы малую часть валькирии, новые ведьмы сделаются непобедимыми. Неуязвимые для оружия валькирий, они сметут их ряды... Когда наследник мрака убьет валькирию, они дадут мне сигнал. А теперь молчи! И дыши, дыши глубже! Согревай семя мрака пульсациями своей крови! Не вздумай сейчас умереть, или оно замерзнет! — Зуймурзунг с тревогой посмотрела на Эдю и, шагнув к нему, заботливо коснулась рукой его шеи. Эдя ощутил себя гусем, которого, подвесив, насильно закармливают орехами, чтобы он сделался пожирнее.

— Ага, боишься! Тебе нужно, чтобы я жил! А я вот возьму и умру! Уже умираю, вот! Ты мне руки перетянула! — пригрозил Эдя.

— От этого не умирают. И едва ли руки тебе будут нужны.

— Тогда я убью себя!

Зуймурзунг заинтересовалась.

— В самом деле? И как ты это сделаешь?

— Перестану дышать.

— Максимум — потеряешь сознание, а затем снова будешь дышать как миленький. Проверенно!

— Тогда... э-э-х... откушу себе язык, как пленный японец!

— Хорошая мысль. Жаль, ты не сделал этого раньше.

— Мне не пришлось бы выслушивать столько чуши, — брезгливо ответила ведьма.

Она сделала быстрое движение рукой, и кухонный нож, просвистев, глубоко вошел в спинку кресла рядом с кроватью Эди. Хаврон посмотрел на его ручку и подумал, что наверняка ужасно грустно быть убитым тем самым ножом, которым до того многократно резал колбасу. Он попытался было откусить себе язык, но при первых же признаках боли передумал.

— Слушай, а если наследник мрака или как ты там его назвала — не убьет валькирию? Тогда меня оставят в живых, да? — спросил Хаврон, просчитывая варианты.

Зуймурзунг удивлению уставилась на него.

— С чего ты решил? Если валькирию не убьет он, это сделают другие, — прошипела она.

— Другие? — забеспокоился Хаврон. — Это, какие такие другие?

— Желающие всегда найдутся! — заверила его Зуймурзунг и, спохватившись, что и так сказала слишком много, замолчала.

Глава шестнадцатая.

ЕДИНСТВО МЕСТА И ДЕЙСТВИЯ



Классическую трагедию невозможно представить без единства места и действия.

Учебник литературы

Это был небольшой городской парк, вокруг которого смыкались стены домов. Вдоль ограды выстроились неотвратимые щиты, сообщавшие, что на территории запрещается мусорить, разводить костры, ставить палатки, ломать деревья, радоваться жизни и распивать нетрезвые напитки. При некоторой настойчивости на щитах можно было обнаружить и другие подсказки, чем можно в принципе заняться.

— Про отстрел крокодилов здесь ничего не сказано! Значит, отстреливать крокодилов тут можно, — буркнул Меф, по привычке скользя взглядом по ближайшему щиту.

Упорная сила влекла Мефа в этот ничем не примечательный парк. Он остановился там, где у входа дорожки ветвились надвое, а затем, как пальцы на руке, расходились тонкими асфальтовыми тропинками. Куда бежать дальше, он точно не знал, но ощущал, что валькирия совсем близко. Меч в ножнах разогрелся. Спиной он ощущал тугую полоску жара, которая шла наискось от левого плеча к правому бедру.

Парк был странно пустынен в этот далеко не поздний час. И хотя окружающие улицы кипели жизнью, здесь не было никого и ничего: ни собачников, ни мам с колясками, ни медленно прогуливающихся стариков, ни пестрых и шумливых студенческих компаний. Точно магический круг, незримо очерченный по границе, гнал отсюда всех непосвященных.

То, что такая преграда действительно существовала, Меф ощутил, когда сделал первый шаг по дорожке. Упругая, властная сила толкнула его в грудь. Он испытал мгновенный страх. Тот неизвестного происхождения ужас, который заставляет целые толпы людей бежать в слепой панике, спасаясь от вымышленной опасности, — и тем вернее приближаться к опасности реальной, но незримой. Догадываясь, что все это действие магии, Меф закрыл глаза и, противясь, сделал шаг вперед. Всего лишь шаг. И тотчас, опознав его, магия отхлынула. Неведомая сила пронеслась дальше, деятельно охраняя круг.

Меч продолжал раскаляться. Если бы не ножны, едва ли Меф вообще смог бы вынести прикосновение клинка к коже. Да, валькирия была близко, но где искать ее — Буслаев по-прежнему не знал.

Пытаясь обрести подсказку, Меф повернулся лицом к ветру. Ветер нес сложную смесь запахов. Здесь был и душный запах бензина, который Буслаев, как истинный городской житель, с детства любил, и влажные испарения сырой земли, и дразнящий дух тополиных почек, которые вскоре клейкой массой будут падать на волосы... И ничего, совсем ничего такого, что могло бы подсказать Мефу, где валькирия.

Зато ее присутствие ощущалось повсюду. Из-за каждого дерева неуловимой молнией могло вылететь разящее копье. Не дожидаясь, пока это произойдет, Меф наискось побежал сквозь парк. Он несся между деревьями, избегая дорожек, где его можно было увидеть издали. Вскоре деревья раздвинулись, и он увидел овальный пруд, к которому сходились парковые дорожки. Пруд окружали скамейки, густо обсаженные красно лиственным барбарисом.

В центре пруда помещался декоративный терем для водоплавающих птиц. С ним рядом, изогнув шею, с горделивой грацией шахматного коня, плавал ослепительной белизны лебедь. Когда Меф показался у воды, лебедь повернул голову, посмотрел на него и, вытянув шею, издал неясный не то шипящий, не то клекочущий звук. В звуке этом было что-то негодующее, похожее на вызов.

«Не задирайся! Летел бы ты отсюда!» — устало сказал ему Меф.

Внезапно он ощутил в ладони нечто постороннее. Ага, темный пузырек с узким горлышком. Предсмертный подарок полуночной ведьмы — мерзкой шипящей старухи. Как он оказался в руке? Меф не помнил, чтобы он доставал его... Или это один из тех артефактов, что отвлекают сознание посторонними мыслями, в то время как сами вкрадчиво диктуют телу свою волю?

Меф осторожно коснулся пробки. Она поддалась до подозрительного послушно, гораздо легче, чем всегда откупоривался новый йод, с которым ему не раз приходилось сводить знакомство. Когда же, сделав половину оборота, Буслаев попытался закрутить пузырек, то обнаружил, что не может. Внутри пузырька что-то яростно вспыхивало. Меф вцепился в крышку пальцами, лихорадочно пытаясь повернуть. Бесполезно. Пробка неумолимо прокручивалась, царапая пальцы.

Эйдос сжался в груди, предупреждающе кольнув сердце тревогой. Меф, привыкший доверять мимолетным ощущениям больше, чем проверенной логике, размахнувшись, забросил пузырек в пруд. Мефодий и лебедь с беспокойством следили за полетом пузырька. Упав в воду, пузырек булькнул и пошел ко дну. Мефодий немного выждал и хотел уже отвернуться, как вдруг пенный, яростный, пугающе беззвучный вихрь разодрал спокойное покрывало сонной воды. В ярости он сорвал со сваи декоративный птичий терем и в одну секунду расшвырял доски по зеркалу пруда. Похожий на ленточного японского дракона, сотканного из бурлящей воды — чудовищного дракона размером с добрую дюжину трамвайных вагонов, вихрь рванулся к Мефодию. Увидев, что на него несется поток, Буслаев присел и, раскинув руки, выставил интуитивную защиту. Убежать от такого потока он не успевал, да и выдержать удар такой силы не надеялся.

Сообразив, что обознался и его враг не Меф, водный дракон развернулся и попытался обрушиться на лебедя. Спасаясь от него, птица, тяжело взмахивая крыльями, пробежала по воде и оторвалась от нее. Несколько томительных мгновений лебедь летел, почти захлестываемый потоком. Меф видел, как сквозь пену брызг мелькают его белые перья. Затем лебедь выправился и набрал высоту. Водный дракон не отставал. Казалось, поток и лебедь состязаются в скорости полета. Отвесная струя взмыла в небо на высоту десятиэтажного дома. Вначале птица и поток летели вровень, но чем выше, тем отчетливее проявлялось преимущество лебедя. Ленточный дракон тяжелел. Стихия воздуха отторгала его.

Дно пруда, до капли выпитого драконом, обнажилось. Взгляд Мефа безошибочно притянулся к пузырьку, который невозможно было не найти, поскольку из его горлышка тонкой, стремительно расширяющейся нитью тянулся драконий хвост. Та чудовищная водная петля, что яростно металась над парком, пытаясь настигнуть и захлестнуть лебедя.

Мефодий спрыгнул в котлован опустевшего пруда и, поскальзываясь, побежал к пузырьку. Хвост дракона, изогнувшись, хлестнул его по ногам, и Меф, падая, разбил себе в кровь скулу. Сквозь ураган колючих капель он все же сумел подползти к пузырьку и после нескольких нанесенных вслепую ударов расколоть его рукоятью меча.

Водный дракон взревел и, лишенный магического источника, заметался над прудом. Сообразив, что сейчас произойдет, Меф поспешил покинуть котлован. Кое-как выполз и на четвереньках побежал к кустарнику, то и дело оглядываясь. Затем, спохватившись, вскочил и сделал несколько больших прыжков. Тут рев потока перешел в удар, и водный дракон грудью обрушился в пруд. Взметнувшиеся волны толкнули Мефодия в спину, сбив его с ног. Волна, слабея, прокатилась по нему и схлынула, превратив газоны в раскисшую грязь.

Меф с омерзением поднялся. Он был мокрым и грязным. Разбитая скула саднила. Обернувшись, он обнаружил, что пруд обмелел на две трети. К счастью, меч не был потерян, хотя ножны и исчезли. Его отполированное, с множеством зазубрин лезвие сияло.

— И Йора хотела, чтобы я это выпил! Я не просто тронут! Я умилен! — проворчал Меф, вспоминая пузырек.

Лебедь, круживший над прудом, стал снижаться, явно собираясь сесть где-то впереди, в парке. Тревожная мысль настигла Мефодия. Подозрение, поначалу случайное, усилилось и стало уверенностью, когда Буслаев вспомнил, за кем охотился водный дракон. Уверенный, что не ошибся, он побежал по размокшей траве к тому месту, где, как ему казалось, опустился лебедь. Небо смазывалось. Плясали красные листья барбариса. Весенний парк начал свое сумбурное кружение. Опасаясь, что выдохнется еще до начала боя, Меф перешел с бега на быстрый шаг, и мир вскоре восстановился в прежних своих жестких границах.

Место, где по логике вещей сел лебедь, было уже где-то близко. Меф сосредоточился и взглянул на мир истинным зрением. Сила вошла в него, отхлынула к глазам, и Буслаев увидел сокрытое. Мефодий скользнул взглядом по влажным, отогревшимся стволам, в которых, поднимаясь от корней, упорно пульсировал древесный сок. Под землей, скрытые подгнившей листвой, деятельно шевелились личинки. Дождевые черви протачивали извилистые ходы. Под одним из деревьев, мирно оплетенная корнями, была закопана проржавевшая винтовка-трехлинейка. В двух десятках метров к северу, под молодым кустарником, угадывался желтый человеческий череп, след давней разбойной истории. Многое могла рассказать наследнику мрака эта внешне благополучная земля.

Глаза, как всегда, быстро уставали от истинного зрения. Виски начинали ныть от напряжения. Однако валькирии Меф по-прежнему не видел. Каким-то образом ей удавалось скрываться. Шаг за шагом он прошел добрую четверть парка и вышел к ограде. «Я потерял ее! Забрал слишком влево!» — решил Меф.

Он повернулся и сделал с полсотни шагов, когда клинок вдруг полыхнул у него в руках. В тот же миг сверху, с кленовых ветвей, на которые Меф, признаться, и не смотрел, спрыгнула тонкая девичья фигурка. Под плащом блеснул серебристый нагрудник. В правой руке девушка держала копье.

Мефодий, готовый ринуться на нее с мечом, остановился в недоумении. Почему-то он представлял себе валькирию иначе. Суровой усатой теткой с красными губами, золотыми зубами и жесткими растрепанными волосами. А тут симпатичная девчонка его лет... Просто так рубануть ее мечом он оказался не готов.

— Валькирия? — спросил Меф недоверчиво. Девчонка, помедлив, кивнула. Мефодий ощущал ее испытующий, внимательный взгляд.

— Та самая? Которой Лигул бросил вызов?

— Лигул? Так Лигул или ты? — быстро переспросила Ирка.

— Уже не важно. Будем считать, что я, — резко ответил Меф.

— Почему не важно?

Ирка смотрела на Мефа и понимала, что он ее не узнает. За год Мефодий сильно изменился. Вырос, стал крепче. В лице появилось что-то гордое и отчужденное. Это была печать мрака. Ирке стало горько. Горько, потому что в сердце у нее все еще жила прежняя нежность к Мефодию. Нет ничего более живучего, чем безнадежная любовь. Взаимная любовь может наскучить. Любовь страстная перейти в дружбу или ненависть. Но любовь неразделенная окончательно никогда не покинет сердце, так прочно ее цементирует обида.

— Почему не важно, кто бросил вызов? — повторила Ирка.

— Потому что ты умрешь! — сказал Мефодий, поднимая сияющий меч.

Ирка взглянула на копье в своей руке. Интересно Буслаев понимает, что она могла с легкостью метнуть его, даже не слезая с дерева? Или у него с логикой вообще маленько не того? Типа не дружим и не разговариваем?

— Ты хочешь жить? — грозно продолжал Меф.

— Хочу. Даже очень, — сказала валькирия, решив проверить, к каким последствиям приведет такой ответ.

Во взгляде Буслаева мелькнуло презрение.

— Признаться, я ожидал от гвардии света большего. Ну, не важно... Если хочешь жить — отдай копье, которым ты ранила Даф, и верни Ирку! — потребовал Буслаев.

— Вернуть кого? — быстро переспросила юная валькирия.

Первая часть обвинения была слишком нелепой, чтобы имело смысл вообще ее оспаривать.

— Ирку! — сердито повторил Меф. — Ты ошибаешься, если считаешь, что можешь безнаказанно нападать на тех, кто мне дорог.

«Ого! Да мне польстили! Оказывается, я ему дорога! А если и не дорога, то, во всяком случае, ему не совсем на меня наплевать», — подумала Ирка с грустью.

— А как ты узнал, что там, в доме, не Ирка? — спросила валькирия с внезапным интересом.

Сказала и тотчас пожалела. Заподозрив издевку, Меф гневно шагнул к ней.

— Там, в коляске, жалкая подделка. Ты сама это знаешь, иначе не посылала бы своего слугу проверять заклинание и возвращать чашки! — крикнул он.

— Моего слугу? Ты об Антигоне?.. Ну и что! А ты напал на него! — сказала валькирия, как-то очень знакомо и сердито вскидывая брови.

Мефодий ощутил смутную тревогу. В этой валькирии, чей нагрудник так невыносимо, так остро сверкал, отталкивая наследника мрака, было что-то неуловимо знакомое. Что-то тревожащее его до безумия, неопределимое. Похожее чувство он испытывал, когда разгадывал кроссворд. Случалось, хорошо знакомое, но забытое слово дразнило, теребило память, надежно ускользая в решающий миг.

— Его всего лишь поцарапал кот!.. А ты метнула копье в Даф в отместку, не так ли? В Дафну, которая никогда ничего тебе не сделала! — крикнул Меф.

— Я? Я ничего не делала. Неужели ты думаешь, что я единственная валькирия в этом городе? — с обидой воскликнула Ирка.

Меф недоверчиво усмехнулся.

— Да уж конечно! Так я тебе и поверил... И некромага, конечно, натравила на меня тоже не ты! — сказал он.

Ирка подалась к нему, забыв о мече.

— Багрова? Он встречался с тобой? — спросила она с ужасом.

— Можно и так сказать. Он пытался убить меня, — сказал Мефодий, не отводя взгляда от ее испуганного лица.

Валькирия отшатнулась. Меф решил, что этим она выдала себя с головой.

— Вы сражались, и он... и ты жив? — бессвязно, едва понимая, что говорит, произнесла Ирка.

— А ты ожидала другого, не так ли? Да, я жив. А вот ему повезло меньше. Не знаю, как так случилось, но мой клинок оказался у него в сердце. А ты надеялась, что он меня остановит?

— Ты убил его, безумец! И стоишь такой спокойный... Зачем? Тартар тебя побери, зачем?! — с болью крикнула Ирка.

— Боюсь, некромаг не оставил мне другого выхода. Еще немного — и я действительно отправился бы в то милое место, которое ты упомянула... А теперь сражайся! Я вижу, ты собираешься отпираться бесконечно!

Гнев, погасший было, вновь вспыхнул. Решительно подняв меч, Меф приближался. Его меч был настроен серьезно. Лезвие шло рябью.

«Как все просто! Всего только и нужно сказать: «Я Ирка! Узнай меня!» И все — в тот же миг сражение будет выиграно, а Мефодий умрет!» — подумала Ирка, поднимая копье, чтобы не дать Буслаеву приблизиться.

Получив привычный приказ, тело послушно приняло положение для броска. Пригнувшись, Меф рывком пошел на сближение. Он ожидал, что пальцы валькирии разомкнутся и копье уйдет в него сияющей молнией. «Уйду с линии броска и, плашмя ударив мечом по ногам, опрокину валькирию на землю», — решил он.

Но это если он успеет уйти от копья. Маленькое такое допущение.

Однако копье так и не покинуло Иркиной руки. Она выбрала другую тактику. Удар, который Меф попытался нанести ей по ногам, тоже ничего не дал. Ирка с легкостью ушла от него.

Копье порхало в руках валькирии. Меф видел лишь быстрое, всюду поспевающее жало его наконечника. От жала исходил жар — целеустремленный, разящий жар света. Валькирия работала скупо — без лишних движений, не вкладывая в уколы силы. Ни единой ошибки, которая дала бы Мефу возможность приблизиться для уверенного удара мечом. Помня о своем намерении захватить ее живой, он стремился подгадать момент и перерубить древко у наконечника. Однако для этого нужно было вызвать валькирию на неосторожный атакующий удар — именно тот удар, которого она и не делала, работая в глухой обороне с быстрыми контратаками, не дававшими Мефу приблизиться на расстояние уверенного удара мечом.

Еще лучше она держала дистанцию. При том даже, что техника у нее была несколько прямолинейна. В ней не было коварного, вкрадчивого кружения, как у Багрова или Хоорса, которые ухитрялись быть сразу везде. Убаюкивали медленными, почти гипнотическими движениями, а затем вдруг взрывались мгновенной яростной вспышкой. Нет, юная валькирия сражалась великодушно, без той деловитой, возможно, врожденной подлости, которая нередко выскакивает во время боя. Она даже не воспользовалась ошибкой Мефодия, когда он, увлекшись атакой, на миг потерял равновесие. Короткий укол копья, и с ним тотчас было бы покончено.

«Странно... Щадит она меня, что ли?» — с гневом подумал Меф.

Он не любил оставаться в долгу, и, когда, отступив на шаг, валькирия спиной налетела на дерево, он не нанес ей удара, когда она инстинктивно подалась навстречу его мечу. Клинок в руке Мефодия, рванувшийся было вперед, чтобы поразить валькирию в не защищенную нагрудником шею, оскорблено звякнул. Бывший меч Древнира был крайне недоволен мягкостью своего хозяина. Раздражение меча отчасти передалось и держащей его руке.

«Битва начинает превращаться в фарс! Она щадит меня, я — ее», — подумал Меф и, прыгнув, нанес резкий удар, стремясь подрубить древко копья валькирии. Мефодий сблизился так быстро, что Ирка не успела разорвать дистанцию. Теперь у нее оставалось лишь два выхода — либо направить копье Буслаеву в грудь, либо отвести его в сторону. Первого она сделать не могла и потому сделала второе. Все произошло мгновенно. Удар меча Древнира, выкованного для добра, но изменившего свету, пришелся не по древку, а по наконечнику. Два старых врага встретились: меч-изменник и копье, звонкое, как струна праведности. И меч, увы, оказался сильнее. Не перерубив наконечника, он все же выбил копье из рук Ирки.

Копье еще падало, а Мефодий уже схватил юную валькирию за нагрудник и прижал ее спиной к дереву. Меч в его руке дрожал в жадном нетерпении, мечтая поскорее вонзиться в добычу. Ирка видела, что Буслаеву стоит немалых усилий сдержать его порыв. Заметив, что лезвие начинает изгибаться, как хлыст, он усилием воли приказал мечу успокоиться. Меч неохотно подчинился, однако окончательно Меф ему не доверял и отвел руку так далеко, как только мог.

— Что ты знаешь об Ирке и Дафне?! Говори, живо! — сказал Меф и, тяжело дыша, подтянул к себе валькирию за нагрудник. Ирка схватила его обеими руками за запястье, чтобы помешать разгневанному Мефу трясти ее.

— А, ты так?.. Хорошо, Даф ты не трогала! Пусть это сделала другая. Но где Ирка? Что ты сделала с бедной калекой? — крикнул Меф, задыхаясь.

Печальная улыбка коснулась губ валькирии.

— С бедной калекой? Так для тебя она была бедная калека? И только? — быстро спросила она. Отчего-то Меф смутился.

— Вот и нет! — сказал он. — Ирка была моим другом, хотя, возможно, я и скверно вел себя в последний год. Зачем ты выкрала ее? Чтобы заставить нелепый призрак шпионить за мной, если я там появлюсь?

Валькирия горько кивнула.

— Точно. Твои выводы, как всегда, безошибочны! — сказала она с насмешкой.

— Как всегда? — недоумевая, переспросил Меф. — Какое еще «всегда»? Отвечай, что ты сделала с Иркой, пока я силой не вытряс из тебя признание!

— Я с ней такое сделала, ты и не поверишь! — сказала валькирия все с той же неопределенной улыбкой, которая вывела Буслаева из себя.

— Что? Отвечай, что? — Меф вновь принялся трясти ее, ударяя спиной о дерево.

Чтобы сохранить достоинство в такой нелепой, изначально проигрышной ситуации, когда можно было говорить все, кроме правды, требовались немалые внутренние силы. Даже в этом положении Ирка была далеко не беззащитна. Она могла направить копье взглядом, как сделала это в схватке с Йо-рой, и пронзить Мефа прежде, чем он поймет, что произошло. Однако понимала, что никогда не сделает этого. Ирка твердо решила, что, если потребуется, она падет от его руки.

В битве сильнейших, редко побеждает великодушный. Но вне зависимости от этого, великодушный побеждает. Сложнее выбраться из петли уныния. Но Ирке, к счастью, петля эта была незнакома. Даже в те моменты, когда она ненавидела свои мертвые ноги, искра надежды — и искра яркая! — всегда теплилась. Сейчас же Ирка была охвачена золотистым сиянием правоты. Она и умирать собиралась так же отважно, как и жила.

— Прекрати трясти меня и орать! Лучше убей сразу! Все равно я ничего тебе не скажу! — сказала она устало.

Меф остановился. Он вновь смутно ощутил себя одураченным. То, что происходило, определенно не укладывалось ни в один из сценариев. Обезоруженная валькирия спокойно смотрела ему в лицо. Она совершенно не выглядела напуганной. Скорее в глазах ее была грусть. Мефу захотелось провести ладонью по лицу, словно снимая паутину. Нет, лучше не смотреть ей в глаза. Вдруг валькирии как сирены? Те завораживают голосом, а эти взглядом?

— Хорошо, валькирия. Я отпущу тебя, если ты поклянешься мне кое в чем, — сказал он с усилием.

— В чем же?

— Что достанешь щепку и наконечник копья, которым ранили Даф... Твое копье я возьму с собой. На всякий случай, если ты солгала и рана была нанесена именно им.

— Ты так любишь Даф? — не выдержав, спросила Ирка.

Мефодий нахмурился.

— А вот это уже не твое дело. И еще в одном ты забыла поклясться. В том, что ты немедленно вернешь Ирку.

— Бедную калеку, с которой ты великодушно дружил? — горько уточнила валькирия.

— Не важно, калеку или не калеку! — вспылил Меф, угрожающе поднимая меч. — Ну же! Клянешься или...

Глядя на пляшущий в нетерпении клинок, Ирка собралась решительно произнести «нет», и будь что будет, как вдруг откуда-то сверху послышался вопль:

— Я здесь, мерзкая хозяйка! Держитесь! Сейчас мы его замесим!

Мефодий вскинул голову и увидел, что с дерева на него падает то нелепое существо, которое однажды уже сражалось с Депресняком. Не собираясь церемониться с ним, порядком раздраженный Меф приготовился поймать его на клинок. Однако Антигону повезло. Спрыгивая с вершины дерева, куда он телепортировал за минуту до этого, он зацепился широким поясом за сук и повис, размахивая булавой.

— Поднимайся ко мне, неподлый храбрец! Я покажу тебе, где раки чихают! Твоя голова лопнет, как гнилой орех! — вопил он.

Оценив, что домовой кикимор зацепился надежно и на голову не свалится, Меф утратил к нему интерес.

— Перестань, Антигон! Твоя помощь не нужна! — рассердилась Ирка.

— Помощь оруженосца не считается! А-а-а! Омерзительный монстр может загасить десять дюжин наследников мрака! Только снимите меня отсюда, а то булаву кину!

— Не вздумай! Это была честная схватка, один на один! — возразила Ирка.

— Честная схватка? — вспылил домовой кикимор. — Вы пощадили его, мерзкая хозяйка! Будь эта схватка честной, Мефодий Буслаев был бы уже Дох-ляндий Осляев!

Меф невольно улыбнулся. Нелепый человечек казался ему очень забавным.

— Не нарывайся, а то снова коту отдам! — пригрозил он.

Напоминать Антигону о коте было неэтично. Честный кикимор оскорбился до глубины души.

— Только попробуй, Дохляндий Осляев! Булавой тресну!

— Что ты делал у Ирки дома? Куда вы спрятали настоящую Ирку? Отвечай, если хочешь, чтобы я сохранил жизнь твоей хозяйке, — перебил его Меф.

Домовой кикимор так изумился, что перестал размахивать булавой и захлопал глазами.

— Спрятали настоящую Ирку? А кто же тогда... — начал он с недоумением.

— Молчи! — в испуге крикнула валькирия. Антигон осекся, что-то быстро соображая.

— Запрещаете, кошмарная хозяйка? Так, значит, он не догадывается? Тогда я знаю, как помочь вам! Надо только сказать ему, и он... Даже моя булава не потребуется, да?

И кикимор довольно захихикал.

— Молчи!.. — снова крикнула Ирка.

Мефодий в полном недоумении переводил взгляд с валькирии на ее слугу. Он ощущал себя главным героем бредовой постановки, где все знали свои роли, и только он один не знал. Не исключено, что Буслаев бы вспылил — ибо гнев был его обычной реакцией во всех случаях, когда его пытались выставить дураком, но обстоятельства внезапно изменились. Вот только в его ли пользу?

Неожиданно домовой кикимор, которому сверху было видно дальше, чем Ирке и Мефу, заорал:

— Дохляндий Осляев не один, кошмарная хозяйка! Вы не хотели, чтобы я помогал вам, а он привел целую толпу! Это конец, хозяйка! — завопил он.

Меф обернулся. В кустарнике послышалось шипение. Одна за другой оттуда начали выползать пепельные тени. На серых пальцах дрожали серебристые капли перстней...





<< предыдущая страница   следующая страница >>