Давид Беньковский Любовь красное и белое Давид Беньковский любовь: красное и белое - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Давид Беньковский Любовь красное и белое Давид Беньковский любовь: красное и белое - страница №1/4

Давид Беньковский

Любовь красное и белое

Давид Беньковский

ЛЮБОВЬ: КРАСНОЕ И БЕЛОЕ
Где то время, где то время, где то прекрасное время, где то чудесное время? Все перевернулось с ног на голову, Павел! Да да! Что же случилось? Да разве поймешь!

Ладно, сначала надо выйти из машины. Руки, черт побери, трясутся, и даже холод, пробирающий до костей в подземном гараже нашего замечательного дома, не приводит меня в чувство.

Ну вот! Знаю, откуда это слово взялось! Так ведь Майка говорила: замечательно то, замечательно это. А в самом начале:

– Ах, Павча, какой ты замечательный!



Ну где, где то время?

Да, так было, именно так было, когда я приходил за ней в школу и мы гуляли, держась за руки, или когда мы сидели у нее дома одни, без родителей, а она прижималась ко мне и нежно щебетала, малышка моя Майя, вздыхая:

– Павча, милый мой Павча… – После этого всякое могло произойти. А когда происходило, она шептала: – Павел, какой ты милый, какой ты замечательный… – И гладила меня по голове.



Когда это было, когда?

А руки трясутся, и от этого я еще больше раздражаюсь, потому что я же взрослый сильный мужчина. В конце концов, я Юрист, мужчина и Юрист, и на встречах ко мне обращаются «пан адвокат». Я успешный мужчина, который из любой ситуации выходит победителем. Потому что у меня есть Выдержка! Выдержка – мой конек! А тут вдруг руки трясутся, из машины не могу выйти.

Как же мне жаль моего любимого автомобиля!

Да, любимого, да, Павел, серьезно! Я и такие слова могу найти на своем жестком диске, хотя и непонятно, как они могут появиться на моем мониторе и можно ли их использовать по отношению к автомобилю. По отношению к классному автомобилю с роскошным салоном, с мотором огромной мощности и прямым впрыскиванием топлива. И все это нужно для того, чтобы обращать на себя внимание и быть на уровне, соответствовать своему статусу, профессиональному и жизненному. Плачь, Павел, плачь. Бедный мой автомобильчик! Больше всего я люблю свой автомобильчик. Что ж, видно, по другому и быть не может, потому что такова мужская доля. Да, Павел, – любить можно только свой автомобиль. Ведь только он может понять такого мужчину, как ты. Он не будет задавать дурацких вопросов и не скажет: садись, нам надо поговорить.

Бедный! Наверное, у него весь правый бок разбит. А руки у меня трясутся, и выйти страшно, боюсь на это смотреть. Веду себя как последний слюнтяй, а не мужчина, и украдкой все посматриваю направо, но вижу только сломанное боковое зеркало, поникшее на проводке, как повисший член. Я сейчас, наверное, разрыдаюсь, поскольку от всего этого, Павел, хочется разрыдаться. Да, Павел, когда разбит любимый автомобиль, любой мужчина разрыдается. Не стыдись этого, Павел! Ты не какой нибудь молокосос или слюнтяй. Плачь, Павел, плачь. Даже Дед плакал, когда его любимому жеребцу попали в зад под Сточеком.1

Но как же такое могло случиться, что я – опытный, аккуратный, уверенный и спокойный водитель – попал в такую ситуацию? Въехал на тротуар и сбил столбы ограждения.

А все из за этой мымры, из за того, что она позвонила и отвлекла меня. На самом деле я отличный водитель, образцовый водитель, а по сравнению с другими вообще лучший. Я из тех, кто любит управлять всякими движущимися устройствами, я все движущееся, гудящее и сигналящее люблю с детства. А лучше всего я управляю автомобилем, когда говорю по телефону. Я бы, конечно, мог установить себе беспроводную связь, но что я, молокосос, что ли, чтобы через эту штуку разговаривать? Управлять автомобилем надо с телефоном в руке, и не с одним! Каждый молокосос может водить машину, болтая по одному телефону! А я за рулем порой говорю одновременно по трем мобильникам. Случается даже, что, когда я в дороге, мне, преуспевающему Юристу, звонят и просят проконсультировать, а иногда звонят несколько человек сразу, и даже из за рубежа звонят, чтобы посоветоваться. И тогда я говорю и по польски, и по английски, и на многих других языках – еще бы, ведь я выпускник юридического факультета известного университета, – говорю и одновременно управляю автомобилем, слежу за дорогой, и в зеркало заднего вида поглядываю, и чувствую себя при этом превосходно! Обожаю управлять автомобилем с тремя телефонами в руках, добавляю газу и смотрю на руль, а он меня слушается! Но не тогда, когда звонит Теща!

– Павлик, дорогой, это я, мама, – сказала она, и хорошо, что она это сказала, ведь я мог бы не узнать ее сверлящий голос – голос, не терпящий возражений и в то же время такой спокойный, что от этого спокойствия может удар хватить. Женская, так сказать, деликатность! А возрази ей, скажи что нибудь такое, что ей не понравится, так этот голос своим спокойствием и деликатностью просверлит тебя насквозь. И ты теряешься, и превращаешься в повисший член!

– Слушаю вас, мама! – отозвался я, стараясь сохранять спокойствие, и переложил телефон в другую руку, поскольку надо было переключить скорость. – Что то случилось? – спросил я и снова переложил телефон, потому что я всегда перекладываю его, когда за рулем.

– Павлик, это не телефонный разговор, – продолжала она своим спокойным, заботливым голосом, а меня уже тошнить стало, и я снова был вынужден переложить телефон в другую руку, чтобы отвлечься и не дать тошноте одержать надо мной верх, и мне уже начало казаться, что у меня несколько рук.



Вот когда управление автомобилем начинает доставлять удовольствие – когда мобильник перелетает из одной руки в другую, в третью и даже четвертую, а я чувствую, что могу все, поскольку у меня несколько пар рук, как у Терминатора, сражающегося с Врагом. Так вот, я снова перекладываю телефон и уже собираюсь резонно заметить, что если это не телефонный разговор, то зачем она звонит?

– Павлик, это не телефонный разговор, – еще раз повторила она, словно я глухой. – Я хочу к вам приехать. Знаю, у вас уже давно не все в порядке, – быстро проговорила Теща.



Это уже было слишком. Я даже перестал перекладывать телефон из одной руки в другую и снова почувствовал, что у меня их всего лишь две, как у каждого. От этого я совсем ослаб и растерялся, чего, как Юрист, мужчина и человек, очень не люблю.

– Хочу помочь вам наладить отношения. Что скажешь, Павлик? – спросила она еще более спокойным тоном, еще более теплым и тихим голосом – в результате у меня чуть телефон из руки не выпал.

– Да, – ответил я, а что еще я мог сказать? С каждым мгновением я ослабевал, превращался в молокососа!

– Майя ничего об этом не знает, – продолжала Теща. – Это моя идея. Я решила сначала с тобой поговорить. Сяду в трамвай, приеду и поговорим, может быть, втроем. – И чуть повысив голос, добавила: – Возможно, мне удастся ее образумить.



Образумить ее! Представляю, как это будет выглядеть! И изо всех сил надавил на газ. А что я мог ей сказать? Что не хочу ее видеть, что пусть проваливает, что мне не нужна еще одна женщина, которая хочет разговаривать, обсуждать, выяснять! Которая будет задавать какие то вопросы и вздыхать, и смотреть, и снова говорить своим тихим голосом: «Павел, давай поговорим, обсудим». Я уже было хотел крикнуть: «Вон! Чтоб твоей ноги в моем доме не было!» Но жесткий диск моего мозга выдал на монитор слова «мать», «мама», «мамочка», «мамуля», которые стали пульсировать красным шрифтом. В горле пересохло, ведь Мать – понятие святое, образ, заслуживающий наивысшего уважения. Каждая мать, даже Майкина. И тут же на мониторе появилась еще одна фраза: «О, Божия Матерь Ченстоховская».2 И я промолчал, только зубы стиснул. Потому что еще раньше Теща не раз говорила: ты мне как сын, потому что своего, родного, у меня нет, только Майя. И я не раз замечал: она недовольна дочерью. Не знал, как мне быть, на чьей она стороне, но лучше бы не приезжала. А внутри нарастала злость, и я снова надавил на газ.

– Раз ты ничего не говоришь, значит, я еду. Тогда до завтра. – И Теща отключилась, а передо мной как раз возник поворот, которого я не заметил. Я тут же по тормозам. Телефон из руки выпал и о лобовое стекло ударился, а автомобиль меня слушаться перестал, потому что скорость высокая, – как положено, – и несмотря на то, что на тормоз нажал, я помчался прямо на тротуар. Удалось немного свернуть, но я все же перескочил бордюр и снес бок автомобиля о столбы заграждения, которые везде сейчас бездумно понаставили. Иск им предъявлю, будьте уверены! Вот так все и произошло.



Возвращался вечером в пятницу после целой недели тяжелой работы, каждый день до полуночи в Конторе, и на тебе – звонок Тещи! «Знаю, у вас уже давно не все в порядке. Хочу помочь вам наладить отношения. – Ее слова так и пульсировали на экране моего монитора. – …Поговорим, может быть – втроем». Только не это! Этого еще мне не хватало!

Сбиваю столбы и слышу скрежет железа. И зеркало задел! Наконец остановился. Мотор замер, стало тихо. Так тихо, что даже странно как то. Не люблю я такой тишины, потому что как то не по себе становится. И что теперь? Этот вопрос фиолетовым шрифтом запульсировал на моем мониторе. Потому что ситуация вышла из под контроля, ой вышла, и я начал злиться на Тещу, на Майку, на нашу с ней супружескую жизнь, и на себя, и на эти чертовы столбы, и эту покореженную груду металла. Да к тому же я только что пять бутылок пива выдул.

Потому что неделя была такая, что голова кругом шла. Консультации, приватизации, решения, постановления. Крутился с утра до ночи в Конторе, выкладывался по полной, аж дым серый клубился. К нам обратился крупный, важный клиент, готовящийся к реорганизации. И пошло поехало: документы, документы, документы на экспертизу, анализ, заключение. Сотни страниц протоколов, решений, постановлений и исков. А нам нужно быстро все это изучить, проверить и дать заключение. Сотни страниц резолюций, экспертиз, заключений. И все в соответствии с Законом, чтобы все было чисто, как следует. А клиент каждый день подвозит новые коробки с документами. И мы анализируем, интерпретируем, изучаем и даем заключения в соответствии с Законом. И такая суета в Конторе!

Какое же это благородное, мужское занятие – работать в сфере Права, применять параграфы и предписания, делать логические выводы, замечать ошибки и трактовать законы. Искусство делать умозаключения, умение анализировать. Ах, Павел, Право, Право и еще раз Право! Какой же ты все таки классный Юрист, Павел!

А Контора у меня немаленькая. Целый штат помощников, но они не справляются, ой не справляются, бездельничают много, ой бездельничают. Они ведь только подготовительную работу делают, а решения приходится принимать мне, потому что я Юрист, консультирующий Юрист. Проверяю проекты договоров, ссылки на законы, их трактовки. Уйму времени чтение занимает. Не говоря уж о выводах и заключениях. А я занимаюсь и делами других клиентов, и экспертизы делаю, и в суде время от времени бываю. Сутки должны быть в два раза длиннее. Все это очень сложно, серьезно и важно. Ответственная мужская работа. Ничего нельзя упускать, ни о чем нельзя забывать. И постоянно нужно делать выводы и умозаключения! А еще необходимо заботиться о добром имени Конторы и о приобретении новых клиентов. И все это должен делать ты, Павел, все это на твоих плечах! Ну сколько можно!

В моем кабинете есть маленький бар. Там я держу бутылки с разными алкогольными напитками, на всякий случай, разумеется, только лучшие виски и коньяк. Когда заканчиваю какой нибудь проект или выигрываю дело, то вместе с клиентом выпиваю немного хорошего виски или коньяку, произношу тост, но в такие дни меня всегда ждет у подъезда такси. А сегодня, сегодня с документами такая неразбериха была, так все у клиента запутано, да и вообще эта жизнь, эта Майка, и все остальное… И когда все разошлись по домам, а я остался один, чтобы поработать в тишине над заключением… У меня в холодильнике возле бара хранится пиво. И так тихо стало в Конторе, что я достал бутылочку пивка, потом еще одну и еще. А затем еще две. Ну а потом подумал, что пора бы уже домой, и даже хотел вызвать такси, но никто не ответил. Черт бы их побрал – сколько можно ждать? Не нос для табакерки, а табакерка для носа, как Дед говорит. Что за дела – я звоню, а мне не отвечают! Чтобы я ждал, когда соизволят ответить? Ни за что! Пусть в зад себя поцелуют, как Дед говорит, Дед и Отец в одном лице. Я решил, что поеду сам, как когда то, когда был свободным человеком, когда считал, что три четыре бутылочки пива лишь помогают сконцентрироваться за рулем и улучшают настроение. А полицию и промилле я тогда в одном месте видел! Промилле! Подумаешь – промилле!

Только сейчас молчи, Павел, не надо об этом никому говорить, потому что ты Юрист, Юрист, Юрист, у тебя Юридическая Контора, ответственность, положение. А на промилле тебе и сейчас наплевать, ведь в аварии попадают только слюнтяи, которые не умеют водить как следует, а уж никак не ты!

«Да ладно, – подумал я. – Рискну, покуражусь! Галопом, как Дед говорит, по улански». И спустился вниз, в гараж, сел в автомобиль, в свой любимый автомобиль.

И вот результат – сбитые столбы, тишина, а на мониторе вопрос: как теперь быть? А если кто нибудь узнает, что я еще пива напился, мне мало не покажется. Что будет, если в полиции выяснится, что Юрист, преуспевающий Юрист, владелец Юридической Конторы, преподаватель права – начинающий, правда, но преподаватель – управлял автомобилем, выпив пива? Скандал будет! У юриста в крови – промилле!

Оглядываюсь. Смотрю вперед, назад, по сторонам, – пусто, никого. Хорошо, что я езжу этой дорогой, по захолустью, к тому же пятница, вечер, лето, тепло, у людей есть дела поинтереснее шатания по улицам. Пусто! Никого! Быстро принимаю мужское решение! Поворачиваю ключ в замке зажигания, давлю на педаль газа и с пробуксовкой покидаю место преступления. Отлично!

Жаль только моего бедного автомобильчика! Краска содрана до металла, весь бок покорежен! Зеркало оторвано! Плачь, Павел, плачь! Каждый мужчина плакал бы на твоем месте!

Наконец я дома, в нашей огромной, со вкусом обставленной квартире. Ставлю на пол портфель, ноутбук и коробку с документами, чтобы в выходные поработать. Прислушиваюсь. Ну разумеется, тишина, разумеется, Майки нет дома. Никто меня не ждет. Никто меня не встречает. Никто не выходит, чтобы меня поприветствовать. Никто не выбегает из комнаты и не бросается на шею со словами:

– Ах, Павча, ты пришел, мой милый Павча, наконец то ты вернулся. Устал, наверное, мой адвокат ненаглядный. Виктор, отойди от папы, посмотри, какой он сегодня уставший.



Никто не выбегает из кухни, не щебечет, не подскакивает от радости.

– Ах, Павлик, наконец ты пришел. Я тебя целый день ждала, ждала и чуть не заснула, убаюкивая Викторка, но я знала, ты вот вот придешь. Хочешь есть? Разогреть? А хочешь, я салатик быстро сделаю? Специально для тебя купила морской коктейль и помидоры, такие, как ты любишь, – зеленые. Переодевайся и приходи, я тебя жду, – щебетала она раньше и так на меня смотрела, что мне оставалось надеяться только на Выдержку, Выдержку, Выдержку.



А теперь тишина. Стою в холле. Один. С портфелем, ноутбуком и коробкой документов. Не ждет меня женщина. Моя женщина меня не ждет! Прикрываю глаза и массирую лоб. Ничего не понимаю. Не понимаю, как это случилось. Совершенно не могу понять! Но как же меня это задевает, ой как задевает! А разве настоящего мужчину может что то задевать?!

Вдруг слышу бряцание шпор. А, это Дед, Дедуля! Дед к нам в гости приехал. Вернее, Отец. Дед и Отец в одном лице. Наш Дед и Отец приехал! Как же хорошо, что он приехал, что он здесь! Приехал нас навестить и остался на несколько дней. Потому что наш сосед Алекс с третьего этажа, наша телезвезда, пригласил его к себе на программу, на кулинарное шоу. Потому что Дед и Отец – настоящий полковник, партизан, кавалерист и герой. Именно такой человек – живая история Польши – нужен Алексу для его программы «Дегустация у Алекса». Ах, Дед, Дедуля! Как же хорошо, что ты приехал, как же хорошо, что на свете есть Дед!

Дед выходит из комнаты для гостей. Одет незаурядно: в парадный мундир, затянутый расшитым поясом, с саблей и бело красной повязкой на рукаве. На ногах блестящие черные сапоги со шпорами. Дед решил в таком виде выступить в программе Алекса и поэтому ходит так с тех пор, как к нам приехал.

Он направляется ко мне пружинистым, бодрым шагом. Дед – мужчина статный, с гордой осанкой и военной выправкой. Выглядит сильным, ой сильным! По настоящему сильный мужчина наш Дед. С благородным лицом, густыми бровями и орлиным носом. Кожа у него гладкая, немного загоревшая, здоровая и упругая. От него исходит истинно польская энергия – энергия полей, лугов, лесов, воздуха, которого Дед надышался за время военных кампаний, битв и восстаний. Глаза у Деда проницательные, голубые и властные. Как взглянет, так душа в пятки и уйдет. А когда он отдает приказы, глаза блестят!

Смотрю на Деда и забываю о тишине, о том, что ничего не понимаю, о задетом самолюбии. Я тоже становлюсь решительным и энергичным, распрямляюсь и уверенно смотрю вперед.

– Приветствую тебя, сын, – говорит Дед, подходя ко мне. – Ну, иди, дай тебя обниму!

– Приветствую, Отец и Дед. – Встаю перед ним на колени и обнимаю. – Как провел день?

– Встань, встань, сын мой. – Дед и Отец в одном лице помогает мне встать. – Устал я, – признается он, тяжело вздохнув. – Ни на миг не присел. Готовил маневры, перегруппировки, командовал построением целой оравы детей соседа твоего знаменитого, Депутата и Министра. Отрабатывали защиту мусорки. Одни штурмовали, а я с двумя старшими держал оборону! И чувствовал себя там… – Дед мечтательно смотрит вдаль. – Чувствовал себя, как тогда, в крепости. – Дед глубоко вздыхает и продолжает: – Компания у нас там собралась как на подбор. Съехались со всей Речи Посполитой на защиту нашей Пресвятой Девы! – Дед говорит все громче и быстрее. – Все с саблями в руках, готовые сражаться! – Его звучный голос, голос Полковника и Улана разносится во всей квартире. – Наше первое настоящее Восстание, когда все эти подлецы продались москалям, австриякам и даже чехам! Тьфу, что за мерзость, даже чехам! И эти предатели хотели разговоры разговаривать, искать компромисс. Но мы сказали: довольно! Бог, честь, отчизна! Никаких разговоров, никаких переговоров, никаких реформ! Крест и сабля! Поединки, переходы, выступления и битвы. Да… Все могло бы пойти иначе, если бы не измена, не предательство! – Дед замолкает и снова смотрит куда то вдаль. Кивает, словно соглашается со своими мыслями. – Дети у пана Депутата и Министра – что надо! – заявляет, очнувшись от своих мыслей. Он весь разгоряченный, раскрасневшийся. – Отличные бойцы из них выйдут, прекрасные солдаты! – Дед берется за рукоять сабли и нежно ее поглаживает. – Ну, еще фехтовал с этими мордоворотами, которые охраняют Депутата и Министра твоего знаменитого. Скучно им, вот я их и растормошил немного. Бились мы на саблях в коридорах и на лестницах. Потом к нам еще охрана дома подключилась. Все такие деловые, обученные, а я их побил. Одному даже по лбу досталось, его «скорая» увезла. От потери крови он сознание потерял. Но битва была что надо. А потом мы с детьми Депутата и Министра пошли во двор – штурмы и перегруппировки отрабатывать. Так день и прошел, в боевых учениях. Ну а ты что такой понурый? Что с тобой, сын мой?



А я себя как то странно чувствую. Мне казалось, стою я, гордо расправив плечи, смотрю вдаль, и не видно по мне, как что то меня гложет, силы отбирает. Но от проницательного взгляда Деда ничего не утаишь, ничего не укроешь от проницательного взгляда Отца!

– Много работы, очень много работы, Дед. Вздохнуть некогда! Устал я, но усталость приятная. Потому что много разных дел, обязанностей, серьезной работы. Право, Право, Право, Дед! Контора, Контора, Контора! – произношу я твердым, решительным голосом. Не могу же я допустить, чтобы Дед узнал, что меня гложет, и о том, что случилось, когда я возвращался домой. Не могу же я рассказать ему о своем автомобиле, о том, что у нас с Майкой происходит, и что меня это беспокоит, что меня все достало, и что Теща приехать собирается. Ой, как же меня все это беспокоит! Но я не могу сказать об этом Деду, ведь я – мужчина, и Дед – мужчина, и мы не должны попусту языками чесать. Что бы Дед обо мне подумал, если бы я рассказал ему обо всем этом? Разве мужчину что то может беспокоить?!

– Это хорошо, сын мой, это очень хорошо, что ты устал. Моя порода, моя! – Дед и Отец в одном лице говорит еще решительнее, чем я, и хлопает меня по плечу, аж эхо раздается в нашей гостиной, объединенной с кухней. – Мужчина должен много работать, иначе он не мужчина. Мужчине не пристало рано домой возвращаться. У мужчины должны быть в жизни важные цели, он должен действовать, достигать, добиваться и уставать от этого. А не сидеть и витать в облаках, не переливать из пустого в порожнее, не болтать и штаны просиживать. А ты, сын мой, – Юрист, Юрист, Юрист! Горжусь тобой, сын мой. Право, Право, Право! Законы, приговоры, истолкования! – пламенно восклицает Дед. – Контора, Контора, Контора! Быть юристом – занятие, достойное мужчины!

– Да, ты прав! – Услышав это, я начинаю приходить в себя. Словно и не было беспокойства, подавленности. После слов Деда меня начинает распирать от гордости, которая буквально переполняет меня. – Да, работа, работа! Самое главное – работа! – расхожусь я. – Это все благодаря мне, моим рукам, все полито, моей кровью, моим по том! – заявляю, обводя жестом комнату в нашей большой, со вкусом обставленной квартире. – Все это куплено на мои деньги! Посмотри, Дед, как у нас красиво. Посмотри – двести пятьдесят метров! А как все отделано! А какие у нас соседи, и вообще, в каком доме мы живем!

– Да, сын мой. Ты можешь гордиться тем, что стал настоящим Главой Семьи. – Дед потирает свой орлиный нос указательным пальцем.

– Вот именно! Именно! – смело прерываю я Деда и продолжаю за него, хотя и не должен так делать, ведь Дед и Отец в одном лице не любит, когда его прерывают. Но переполняющая меня гордость мешает мне молчать и слушать. – Я очень, очень горжусь тем, что так поздно возвращаюсь с работы, уставший, обессиленный, выжатый, потому что это моя дань семье, – громко заявляю я, даже громче Деда, и меня уже ничего не гложет. – Как Глава Семьи я обеспечиваю своим близким тыл и безопасность, и моей жене не нужно ни о чем волноваться, она может спокойно заниматься нашим сыном и домом.



– Да, сын мой, все, что мужчина делает, он делает для своей семьи. Он постоянно думает о благе семьи. Посвящает себя своим женщинам – матерям и женам – и своим детям! Под семьей, сын мой, можно разное понимать. Я солдат, партизан, кавалерист, и моя семья – это Польша, о ней я думаю постоянно. Вот почему я не расстаюсь с саблей и шпорами! – С этими словами Дед выхватывает саблю из ножен и высоко ее поднимает. Мы оба, как завороженные, смотрим на ее острие. Смотрим и молчим. Свет галогенов, встроенных в подвесной потолок, отражается в гладкой стали. Дед саблю не опускает. Рука вытянута, как струна, – сильная, мускулистая, мужская, польская. И так мы стоим, молчим, смотрим вверх, а я понимаю, что мое беспокойство проходит, когда рядом Дед, как будто и не было ничего.

Как же хорошо, что Дед приехал, что Дед и Отец в одном лице может меня приободрить простыми, мудрыми речами, от которых камень с плеч падает и мучительное беспокойство проходит. А разве мужчину может что то мучительно беспокоить? И самое главное – когда приезжает Дед, с ним можно быть искренним, честным, таким, каким с другими быть нельзя. С ним можно не притворяться, ничего не скрывать, не утаивать свои мысли и сущность настоящего мужчины. А в иной обстановке, с другими людьми и порой даже дома нельзя, ой нельзя показывать, какой ты на самом деле.

В наше время, видите ли, принято быть Современным Мужчиной. То есть мужчиной, признающим равноправие полов. Раз Она занимается пеленками, то и Он занимается пеленками, если Он работает и делает карьеру, то и Она работает и делает карьеру. Жизнь напоминает коллекционирование марок, которыми мужчина и баба постоянно обмениваются. Тихо, Павел! Не вздумай так где нибудь выразиться и даже подумать, тихо, тихо, тсс, Павел. Какая баба, Павел?! Нет, нет, нет. Никаких баб. Ты же культурный человек, и твой процессор следит за тем, чтобы подобные слова не слетали с языка.

Вместо этого следует говорить о пеленках, пеленках, которые тебя совершенно не интересуют, и не дай Боже сказать «загаженные пеленки». С ребенком надо быть нежным, надо посвящать ему время, общаться с ним, вот как надо, Павел. Современный Мужчина вообще должен много разговаривать, рассказывать о своих чувствах, быть впечатлительным и понимающим, но прежде всего мягким и не стыдиться свой мягкости, даже демонстрировать ее при каждом удобном случае. А еще – иметь ухоженные, вызывающие доверие руки. И Современный Мужчина получает от этого огромное удовольствие. Она может уйти на работу, а Он будет сидеть с детьми, поскольку карьера и хороший, большой автомобиль не имеют для него значения. Ну и поразительное явление этот Современный Мужчина!

А тебе, Павел, нельзя признаваться в том, что ты никогда не станешь Современным Мужчиной, потому что ты настоящий мужчина. Мужчиной можно быть или не быть. А если ты Современный Мужчина, значит, ты уже не мужчина. Потому что так испокон веков заведено. Природой задумано. Великим Законотворцем определено, что бык покрывает корову, и этого не изменить. Трудно представить, чтобы корова и бык поменялись ролями! Но, ради Бога, тихо, Павел, тихо. Тебя бы заклевали, живьем закопали, заикнись ты об этом в обществе. И в Конторе, и в суде, и просто в присутствии коллег и соседей – везде ты должен вести себя как Современный Мужчина, всем своим видом демонстрируя, что в этом для тебя нет ничего противоестественного, что ты за равноправие во всем и что тебе приятно менять пеленки и по ночам укачивать орущего младенца.

И надо быть мягким, Павел, главное – быть мягким. Да! Быть мягким, восприимчивым, иногда сесть и поговорить, спокойно и деликатно. Да! Не грубить, не повышать голос и не швыряться носками. И все коллеги ведут себя так же, поскольку они образованные, культурные, университеты кончали и жен имеют себе под стать. А как же иначе?! Современные, современные, современные!

И все мои коллеги только об этом и говорят, и во всех журналах об этом пишут, везде пишут, Павел, и фотографиями цветными иллюстрируют, как мужчина и женщина с малышом обнимаются, но в декрет никто из отцов не уходит! И только Дед, дорогой Дед еще может стучать кулаком по столу и, прохаживаясь с саблей, звенеть шпорами.

Иногда в Конторе я сталкиваюсь с юристкой, вернее, с Юристом, который является женщиной, а это очень редко бывает, ведь на десять Юристов приходится, ну, может, одна женщина, которая работает в юридической конторе, и тогда я разговариваю с ней, как с Юристом, считаю ее Юристом. А если бы я хоть жестом или словом выдал себя, дал понять, что считаю это недоразумением, – ибо Правом, юриспруденцией не может заниматься женщина, поскольку женщины не способны логически мыслить, быть последовательными, скажи я фамильярно: а, вот и куколка наша пришла, и рассмеялся при этом, – то проблем мне не избежать. Потому что в Конторе, да и на всем белом свете женщины, без сомнений, могут все, что и мужчины, они готовы поменяться с нами ролями. А я ведь Современный Мужчина, до кончиков ногтей современный, и пусть мне кто нибудь скажет, что несовременный, я ему устрою! И в отношениях с Майкой я тоже был и есть современный, и она это может подтвердить, и настолько современный, насколько Майка этого хотела, потому что есть женщины, которые просто хотят быть рядом со своим мужчиной, а не с Современным Мужчиной, и Майка именно такая женщина, настоящая. По крайней мере такой была.

А она ведь была такая счастливая, такая счастливая, когда мы переехали в эту квартиру, о которой так долго мечтали. Щебетала, хлопала в ладоши и висла у меня на шее.

– Такое миленькое гнездышко, Павча, какой ты замечательный, какой ты умница. Павча, ты настоящий мужчина, так все умеешь распланировать, рассчитать! Думаешь по мужски, логично и стратегически, ведь у тебя такая профессия. – Так говорила моя Маечка своим милым голоском. Может, конечно, не совсем так это было, но мне так запомнилось.



Хотя она по другому выражалась. А могла бы вообще ничего не говорить. Все было в ее глазах написано. Женщина может молчать, достаточно посмотреть ей в глаза – и сразу все поймешь.

– Ты такой решительный, Павча, открыл свою Юридическую Контору и все время думаешь о делах, стараешься все предусмотреть, и в такие мгновения тебя словно нет, ты отсутствуешь и становишься особенным, Павча, похожим на первооткрывателя! – Она говорила и говорила. – И зарабатываешь хорошо. А все потому, что сразу знал, куда поступать и чем заниматься в жизни. И вот теперь мы можем позволить себе такую квартиру, и кухню оборудовать. Какая у нас будет кухня! – Вот что говорили ее глаза. А что еще они могли говорить! – А наш малыш, наш малыш, когда он родится, когда мы решимся завести ребенка, – а раз у нас такая квартира, то мы решимся, – как наш малыш будет счастлив! И у него будет своя комната, а мы ее обставим, и как же он будет гордиться таким папой, как ты, Павча! Все здесь сделаем так, как мечтали. Какое же у нас будет чудесное гнездышко, Павча. Какой же ты замечательный, умный, ответственный! – В этот момент я на руках внес ее в нашу квартиру. – Павча, какая чудесная квартира! – А она головой вертела, по сторонам смотрела. – Какое мы здесь милое гнездышко совьем, какая чудесная комнатка будет у нашего малыша, какая же прелестная у нас квартирка.



Вот что, без сомнения, говорили ее глаза, но и из уст могли столь приятные слова прозвучать.

– О, Павча, какой же ты замечательный, какой замечательный! И у меня будет своя комната, где я займусь переводами и, может, напишу научную работу. Сяду за компьютер и кандидатскую напишу. Какой же ты замечательный! – У нас тогда еще не было никакой мебели, поэтому я посадил ее на подоконник, и такой зверь во мне проснулся, что я пристроился между ее бедрами, а она только и повторяла: – Павча, какой ты замечательный, замечательный! – И вцепилась пальцами в мои волосы.



Так было, да, так было, так она говорила. Но когда это происходило, когда?! Не могу понять, что же случилось, почему она перестала так говорить?! Не понимаю! А как мужчина может не понимать – как?

Дед опускает саблю и прячет ее в ножны. Замирает с гордо поднятой головой, глаза блестят, взгляд мечтательный. Так мы и стоим, смотрим куда то вдаль. А во мне какое то беспокойство нарастает.

– Мы всегда, сын мой, вставали на защиту наших матерей, дочерей и даже наших жен! – Дед зажмуривается. – Честь, сын мой, главное – честь! Помню, в молодости, когда собиралось ополчение, чтобы на турка идти или шведа выгонять, а может, и немецкую чуму громить, в лагере шляхта собиралась, народ съезжался, и стакан мы поднимали, прежде чем на бой пойти, ну, что тут скрывать, выпивали мы, – сабля, кони, медовуха, жизнь на биваке. А особенно, когда съезжались лучшие войска. Так было принято в ополчении – съезжались одни отборные войска, так вот, тогда пан Кривонос сказал, что мои кони, которые стояли у его палаток, воняют, что я, стало быть, кормлю их паршивым овсом, они газы и пускают, от чего в палатках невозможно спать, такая вонь от них идет. Ну и когда я это услышал, то не мог вынести оскорбления. Чтобы шляхтич шляхтичу говорил, что его кони паршивым овсом накормлены! Вышли мы на площадку перед палатками, сабли схватили – и вот у меня шрам с тех пор. – Дед расстегивает кунтуш и показывает живот. – Смотри, Кривонос здесь саблей расписался, а я ему тогда ухо отрезал. И кровь из нас хлестала, но мы продолжали драться, потому что это дело чести, и мужчина, шляхтич, не позволит делать из себя посмешище. И полегли бы там, если бы нас товарищи не разняли. Потому что мы, поляки, тверды духом и отважны! Кроме нас, поляков, нет на свете настоящих мужчин! – Дед краснеет и хмурится. – Вот возьми чехов! Они же трусы! – восклицает он на всю квартиру. Лицо его багровеет, до снежно белых волос краснеет. Дед становится похож на бело красное знамя. Волосы – белые, а лицо – красное. – Они, сын мой, не мужчины, и никогда мужчинами не были! – заключает Дед, тяжело дыша. – Без чести! Без гордости и достоинства! Никогда не защищали ни своей чести, ни своей семьи! Художник из Мюнхена погрозил им пальчиком, а они и лапки кверху, хвост под себя! – Вздыхает и на мгновение замолкает. – Вот так, сын мой. – Качает головой. – Мужчина, поляк – тверд духом и отважен, всегда думает о своей чести и посвящает себя семье.

– Да, Дед, мужчина, поляк всегда думает о своей чести и посвящает себя семье, – эхом повторяю я за ним.

Дед и Отец в одном лице отдышался. Его лицо приобрело обычный цвет, он даже побледнел слегка и немного сгорбился. Он пальцами причесывает шевелюру.

– Мне, сын мой, в туалет надо. – На его лице появляется необычное выражение. Деда с некоторых пор стала беспокоить простата. Он уже немолод, и в его возрасте, к сожалению, бывает, что простата дает о себе знать. Но Дед никому не говорит о своей проблеме. Никому, не дай Бог! Разве у мужчины, Кавалериста, Полковника, Партизана могут быть проблемы со здоровьем, а тем более в таком месте, между ногами?! Разве он может признаться в том, что мочеиспускание происходит у него с трудом, а порой длится больше десяти минут?! И представить невозможно, чтобы он согласился пройти обследование этого органа! Мама однажды шепотом под строжайшим секретом поделилась со мной его тайной и взяла с меня клятву, что я никому не расскажу. Я и молчу.



Дед направляется в туалет, широко расставляя ноги. Его голубые, слегка выцветшие глаза смотрят вдаль. Зубы стиснуты.

Когда он уединяется в туалете, а я остаюсь один в нашей огромной гостиной, объединенной с кухней, как то не по себе мне становится. Я даже не знаю, куда деваться – в углу сесть или сходить куда нибудь… И чувствую: снова меня что то гложет. Как же мне все это надоело!

С чего же это началось, с чего?

Когда мы переехали в нашу прекрасную квартиру, все было замечательно. Ну, я, конечно, поздно приходил из Конторы, уставший, как каждый мужчина, который является Главой Семьи. Потому что нужно было выплатить кредиты и обставить квартиру. А тут еще счастье великое, самое большое счастье для женщины, для семьи, да для всех! Беременность, беременность, беременность! Майка узнала, что беременна. Мы сразу на УЗИ побежали и узнали, что сын, оказывается, сын у нас появится. Разве может быть большее счастье для Главы Семьи, чем рождение сына – потомка, наследника, первенца?! Не может быть, не может. Поэтому гордость распирала мою грудь, огромная гордость меня переполняла! И Майка такая счастливая ходила, оттого что сына родит своему Павлику. И как Главе Семьи мне пришлось стать для нее опорой и поддержкой, еще больше ее опекать, направлять, контролировать, ведь сама она не знала, какая это ответственность – носить в животе сына. И Майка перестала заниматься переводами и отложила научную работу, ведь я, как Глава Семьи, ей запретил. Из за беременности. Ей не следовало переутомляться. Да и тошнило ее постоянно.

Беременная женщина должна заниматься собой, заботиться о себе, и я создал для нее все условия, успокаивал и подготавливал к переменам. Какая же огромная ответственность лежит на Главе Семьи, какая неимоверная ответственность! Нужно все предусмотреть и работать, много работать, чтобы Контора функционировала так, как нужно, чтобы приносила доход. И поэтому всегда Право, с Правом, о Праве, консультации, договоры, толкования, обоснования, и все кредиты погашены, и квартира обставлена, да еще как!

Девять месяцев пролетели в один миг, и появился на свет наш первенец, и назвали мы его Виктором. Имя, достойное первого сына, имя победителя. Имя, которое должны носить все мужчины, и в первую очередь мой сын! А Майка только и щебетала возле него: Викторек, да Викторек. Тогда я сказал: что еще за Викторек, когда Виктор?! А если честно, то не Малыш, не Виктор, не первенец, а какая то лягушка сморщенная, красная перед нами была. И кричала, и плакала, и просыпалась по ночам, а Майка с грудями, которые стали похожи на арбузы, летала вокруг него и прикладывала к себе это сморщенное создание, и плач этот постоянный… А мне ведь высыпаться надо было, потому что работа, много работы, а у меня голова пухла от крика. И чтобы нормально высыпаться, я перебрался в комнату для гостей, поскольку она его в нашу кровать стала забирать, не хотела в детскую кроватку укладывать, а мне там уже места не было. Ну может, и было, но это вставание, постоянное пробуждение, а мне надо отдохнуть, встать свежим и утром в костюме в Контору уйти. Для работы должны быть все условия созданы – она превыше всего. И работы, к счастью, все больше становилось, очень много работы: анализ, экспертизы, дополнения, приватизации, национализации. И еще университет обратился с предложением лекции студентам первых курсов читать. Как же я мог от такого предложения отказаться? Так вот, работа, работа, работа, а домой – поздно вечером, чтобы криков этих не слышать. И денег стало больше, ой сколько денег на счету стало, и все для того, чтобы жить лучше, шикарнее, чтобы моей семье было комфортно, чтобы жена и сын с уверенностью могли смотреть в будущее.

Иногда Майка просила Малыша подержать, взять на руки и успокоить, если он плакал, сделать что нибудь или поиграть с ним, потому что у нее уже сил не было. Как же это трудно и невыносимо для мужчины – заниматься младенцем. Вставать ночью, брать на руки, укачивать, успокаивать. Серьезный, много работающий мужчина просто не может этого делать. Ну как заниматься с таким, который ни бе ни ме ни кукареку, а только ходит под себя? Что с ним делать, во что играть? Разве это вообще человек? Так думал я тогда и сейчас задаю себе тот же вопрос, но не могу на него ответить.

И когда я его носил, на моем мониторе появлялся вопрос: неужели и я был таким, неужели тоже плакал без причины и не понимал, когда со мной разговаривали? Неужели не успокаивался, когда Дед и Отец в одном лице твердо и спокойно говорил, что устал после работы, что ему надо выспаться, а у меня вообще нет повода так горло драть! Невозможно, чтобы я не понимал, что мне говорили, чтобы до меня не доходили такие простые и очевидные истины! А Малышу можно было говорить и говорить, объяснять разными способами, что его отец устал – и ничего. Орал как сумасшедший! Не может быть, чтобы я так себя вел – не по мужски, а как балбес, кричал и пускал слюни. Так не было!

И еще. Когда я держал это создание на руках, со мной что то странное происходило: я ослабевал, становился каким то слюнтяем, слабаком, молокососом и начинал думать, что мне это небезразлично. Я был вынужден тотчас же отдавать Малыша Майе, чтобы окончательно не расклеиться. Я же Юрист, владелец Конторы, а не какой то младенец, писающий в пеленки! Потому то я и старался как можно дольше оставаться в Конторе, чтобы ничего этого не делать.

А Майка перестала улыбаться, когда я возвращался с работы, с каждым днем становилась все угрюмее. Но самое главное, что в квартире была тишина, и Малыш спал, а может, он и просыпался, но я сам крепко спал в комнате для гостей, поскольку очень уставал. С ног валился от всех этих важных дел в Конторе и не замечал, что Майка угрюмая, не улыбается, я не интересовался, устала ли она или нет.

Ну а когда мне было присматриваться, задумываться?! Да и заметил бы я, что она угрюмая? Известно же, что у женщин вечные капризы, постоянные смены настроения, то они в ладоши хлопают, то слезами заливаются, то в отчаянии волосы на себе рвут, и тут же лицо вновь озаряется улыбкой. Поэтому все их улыбки, восторги, хлопанье в ладоши, претензии и вздохи, гримасы и заламывание рук не следует принимать всерьез. Какой мужчина может это понять?!

– Павел, я устала. У меня уже сил нет… – как то вечером сказала Майка, когда мы присели на диване в гостиной, объединенной с кухней. Она опустила голову и уставилась в пол. – Ты все время поздно приходишь, а мне так одиноко, даже поговорить не с кем… И только Викторек и Викторек… Он прелесть, но у меня больше нет сил…



Я обнял ее, понимающе кивнул, посмотрел ей в глаза, но не нашел, что ответить, потому что на моем мониторе было пусто.

– Ты же знаешь, Маечка… – произнес я в конце концов тихо и спокойно, – такова жизнь, и каждый играет свою роль: я должен работать, поэтому меня почти не бывает дома. – Я старался собраться с мыслями, чтобы хоть как то продолжить. – Я работаю, а ты занимаешься Малышом и домом, как положено, потому что ты женщина и у тебя лучше получается заниматься ребенком, нашим ребенком, и домом тоже. Ты самовыражаешься в роли матери. Это приносит тебе радость и удовлетворение, ведь никто лучше тебя с этой ролью не справится. Наш Малыш такой спокойный и довольный, он все время улыбается. Потому что ты, Маечка, очень хорошая мать, – похвалил я ее, чтобы она почувствовала себя увереннее и поняла, что я это ценю. – Знаю, ты устаешь, ребенок требует много сил и терпения. Но я создаю для тебя все условия, окружаю тебя комфортом. Если тебе что нибудь нужно, то только скажи. Мы все можем себе позволить. Контора, Контора, Контора! Да я для тебя звезды с неба достану, Маечка. – С этими словами я вскочил с дивана и взмахнул руками, чтобы хоть как то ее приободрить. А она сидела все такая же хмурая.



Я сел рядом с ней, близко, придвинулся еще ближе, давая понять, что она меня интересует, что я, ее муж, проявляю к ней интерес, что мужчина к ней прижимается, что она женщина, которой мужчина интересуется. И от этого прижимания почувствовал, как мужская Твердость и мужская Готовность во мне проснулись. Потому что, когда Майка стала мамой, сначала долго ничего нельзя было, а потом было редко, потому что то она устала, то я в Конторе, поскольку работы полно, а спал я в комнате для гостей, вдали от криков младенца. Потому то мне в голову мысль пришла, что ей Твердость и мужская Готовность нужны. И еще сильнее к ней прижался.

– Ты не понимаешь. – Майя вздохнула, но глаз не отвела. А в такие моменты, как я знал, надо действовать решительно, проявить себя, а не разговаривать. Я по ее глазам видел, по ее румянцу, по ее вздымающейся под блузкой груди, что она хотела действий, действий, действий! И я был готов, я на взводе и совершенно уверен, что моя Твердость – то, что ей надо. Я знал, был совершенно уверен, что ее подавленное настроение вызвано недостатком мужской Готовности, ей Твердость нужна была, не хватало ей действий с моей стороны! Прижался я к ней еще сильнее, держа Твердость под контролем, и начал нежно так ее целовать, потихоньку, как ей больше всего нравится, то здесь, то там. А она глаза закрыла и замолчала. Как я и предполагал, это был лучший способ заставить ее замолчать, перестать думать и от мыслей хмуриться. Тогда я перестал ее целовать и перешел к более решительным действиям, показывая, какой я решительный, настоящий, твердый, энергичный мужчина. И все было так, как надо, она была восхитительно мягкая, покорная и, самое главное, ничего не говорила, только тихо вздыхала, но уже не запускала пальцы в мои волосы и не шептала мне на ухо: «Павел, какой же ты замечательный!»



Потом мы лежали рядом на кожаном диване в нашей гостиной, объединенной с кухней, и я даже задремал от наслаждения, которое мы пережили, расслабился. Дышал ровно, в сон проваливаясь, и вдруг услышал, что Майя всхлипывает. Этого ты, Павел, ни понять, ни выдержать не мог. Ты тут инициативу проявляешь, действуешь. Мягкость отдается Твердости и удовольствие получает, о котором мечтала, которое должно было стабилизировать состояние ее женского мозга, и на тебе – Слезы! Ну что еще, черт возьми, случилось? Ведь плачут они обычно, когда полнолуние или месячные у них. Вот когда Слезы, море Слез! Тогда я в Конторе двадцать четыре часа в сутки стараюсь находиться. Не могу я общаться с мозгом, у которого месячные. Кажется, все вроде бы с ней в порядке, она разговаривает, отвечает, задает логичные вопросы, а тут вдруг – плач, рыдания и отчаяние. Говорит: обними меня, приголубь, будь нежным. А я спрашиваю: «Что случилось? Кто тебя обидел, что тебя расстроило?» А она то плачет, то вдруг начинает смеяться и сквозь слезы говорит: «Нет, Павел, нет, ничего не надо делать, только обними меня». И смеется, и плачет, а потом, охваченная яростью, скрежеща зубами, начинает выплевывать слова: «Ты ничего не понимаешь, ты толстокожий, делай что хочешь, ты мне не нужен!» И – кулаком по раковине.

Но в тот день я знал, что у нее месячных нет. Так почему же Слезы? Она встала, потом села, лицо руками закрыла и все плакала. Потому что они плачут, когда их что нибудь из себя выведет, захватит врасплох, так уж они устроены, такой у них мозг, женский, поэтому и Слезы, Слезы. А я не могу этого терпеть, у меня мозг по другому устроен, по мужски. Сел я на диване и спросил:

– Майка, что случилось? Теперь то что случилось? – Снова обнял ее и подумал: может, все таки у нее месячные, а я не заметил?



Но она только молчала и ела зеленый виноград, лежавший на подносе.

– Майка, я тебе говорил: для тебя – все, что угодно. Только перестань плакать. – Старался говорить твердо и решительно, потому что Слезы, Слезы, Слезы на меня ужасно действуют. Мой мозг по другому устроен, я не могу понять, что с ней такое, и когда я долго вижу ее Слезы, Слезы, Слезы, то со мной что то странное начинает происходить, я слабею, превращаюсь в повисший член, в мокрое место, чего мужчина допустить не может. – Успокойся, пожалуйста. – Так странно себя чувствовал, словно должен что то сделать, иначе мой мужской мозг превратится в женский. И молился о том, чтобы только Малыш не проснулся и не заплакал в своей комнате. Нужно было немедленно что то сделать! – Я тебе машину куплю! – заявил я. Ну разве это не гениально? – Получи права. А я тебе куплю машину. Ты сможешь возить в ней сына и ездить, куда захочешь. Да! Займись правами. Будешь по городу разъезжать. Не все же тебе сидеть дома одной. Ну, что ты на это, Маечка, скажешь? – спросил я, а самого распирало от гордости: здорово как – придумал машину купить, чтобы моя женщина, моя жена перестала плакать. Какой я замечательный Глава Семьи – могу своей женщине купить машину! Я даже соглашаюсь с тем, что управлять машиной будет женщина, с тем, что женщина вообще способна водить машину. Ну разве я после этого не Современный Мужчина?

– Машина, машина… – Майка немного успокоилась, но еще всхлипывала. – Павел, я не машину имею в виду, мне бы хотелось просто с тобой сесть и поговорить иногда, чтобы ты мне улыбнулся. Ведь улыбка ничего не стоит, Павел, – сказала она, утирая слезы.

– Ну конечно, Маечка, – согласился я, изо всех сил изображая улыбку. – Вот именно, давай поговорим о твоей машине, вот увидишь – твоя жизнь изменится! – Улыбнулся еще шире. Потому что мне вдруг пришло в голову, что те дни, когда у нее месячные, она могла бы проводить в своей прелестной машине. Пусть ездит по городу и всхлипывает за рулем.



И Майя, вдохновленная моей идеей, начала заниматься правами. Сдала на права с первого раза, что меня удивило. Но без моей помощи не обошлось. Еще бы! К примеру, она звонила, когда у нее сигнализация заблокировалась и машина не заводилась. Я приезжал, снимал блокировку, прямо как настоящий опекун. А однажды Маечка на заправке растерялась – не знала, куда бензин заливать, и я вышел из машины, поскольку мы вместе были, и показал.

– Вот здесь находится крышка бензобака, откручиваешь ее и наливаешь. – Я объяснял, а работник заправки понимающе улыбался. Еще моя Маечка не знала, какой бензин заправлять в ее маленькую, очаровательную дамскую машинку.

– Без свинца, его зеленым цветом обозначают, – сказал я и показал табличку. – Только, не дай Бог, не заправь соляркой, – она черным обозначается. – И нахмурился, чтобы жена лучше запомнила.

«Павел, ты такой умный, все знаешь», – говорил ее взгляд. Но только взгляд, потому что на заправке она молчала и не говорила, как когда то: «Павел, ты такой замечательный!» А ведь я и вправду был замечательным, я был замечательным Главой Семьи.
Дед и Отец в одном лице вышел из туалета и направился в свою комнату – комнату для гостей. Прохаживается – слышно бряцание шпор. Ходит медленно, но ритмично. Может, его опять простата беспокоит? Отдохнул бы немного, прилег. Должно быть, пребывание в туалете его окончательно вымотало.

А я, голодный, пошел на кухню. Разумеется, ничего не приготовлено, ничего меня не ждет. Заглядываю в холодильник. Достаю колбасу, хлеб, масло. Черт возьми, сам все должен делать! А я так устал на работе, сил нет. А Майи все нет. Получается, я сам должен ужин приготовить и в одиночестве его съесть. А если Дед это увидит? Что тогда будет? Нервно оглядываюсь. Бутерброды делаю быстро, украдкой, как можно тише чтобы Дед не услышал, не пришел, не увидел, потому что это стыд, позор. Чтобы мужчина, Юрист один ел – это еще полбеды, но чтобы сам готовил, резал, намазывал, сам доставал тарелку и накладывал! Скандал, скандал, скандал! А если все это делает мужчина, уставший на работе, Юрист, пришедший домой после трудового дня, Глава Семьи, кормилец, на содержании которого находится семья, человек, занимающийся серьезными и важными делами в собственной Юридической Конторе? Какой стыд, какой позор! Поэтому я делаю столько бутербродов, сколько быстро могу съесть, от масла отказываюсь, тарелку не беру, ем быстро, украдкой, проглатываю большие куски и прислушиваюсь: не бряцают ли поблизости шпоры, не идет ли на кухню Дед? Только бы он этого не увидел! Ну как ему объяснишь, почему я ем один и сам себе готовлю? Как? Почти давлюсь! Ем еще быстрее. Даже встал так, чтобы хлеб с колбасой мог выбросить в раковину, притворившись, будто просто так зашел на кухню, но сам себе ничего не готовлю.

А однажды она впервые повысила на меня голос. Орать на меня стала. Скандалы мне устраивать начала. Как она могла? Как посмела? Кричала так, что соседи, должно быть, слышали! И я еще должен сам себе готовить! А она орала, как баба базарная, как говорит Дед и Отец в одном лице.

– Тебя целыми днями дома нет! Только контора да контора! – так она однажды начала. – Возвращаешься вечером, закрываешься в своем кабинете. – Кастрюля выпала у нее из рук в мойку в нашей кухне, объединенной с гостиной, и такой грохот от этого стоял! – Может, ты вообще не будешь домой приходить из этой своей конторы? Поселись там. Не будешь тратить время на дорогу. Только одно на уме – работа. Кроме работы, ничего не видишь. – Она с трудом переводила дыхание. – Ты трудоголик. Решения и клиенты двадцать четыре часа в сутки. Тебе надо лечиться! Или садишься перед телевизором и переключаешь каналы. Пялишься в экран, как придурок! Как будто тебе лоботомию сделали. Сло ва мне не скажешь. И если не уснешь перед телевизором, значит, мне повезло, – процедила сквозь зубы.



Я онемел. Рот открылся, как у рыбы, которую волной выбросило на берег. Я долго не мог прийти в себя. Все не мог понять, не мог поверить в то, что моя Майя, моя маленькая Маечка стала разговаривать со мной таким тоном и такими словами. А где мягкость, где скромность и женская кротость? Откуда этот резкий тон и вульгарные, неуместные выражения? Это я трудоголик? Это я придурок? Мне лечиться надо? И все остальное. Моя маленькая Маечка – и такой выпад.

Я разозлился, ой, как же я разозлился! Да, я люблю свою работу! Люблю копаться в Законах и Постановлениях. Люблю мужской порядок и логику. Люблю ясный язык. Люблю думать и искать выходы из ситуаций, обдумывать факты и готовить решения в соответствии с Правом. Потому что когда я погружаюсь в материю Права, то становлюсь в каком то смысле Законодателем. Сижу в кабинете за столом, поднимаю правую руку и рассматриваю ее. Сильная ладонь, мужская ладонь, по настоящему твердая и большая. И в ней или меч, или законы, в соответствии с которыми надо жить. Такая мужчине роль испокон веков предназначена. Быть Рыцарем или Законодателем.

– Довольно морочить мне голову! – Так я отреагировал на ее крики. – Что ты имеешь в виду? Живешь, как в сказке! – сказал я повышенным тоном, поскольку уже не мог сдерживаться. – В деньгах недостатка нет, можешь делать все, что захочешь. И Малышу уже столько внимания не нужно, как раньше, ведь он уже на человека стал похож! Сиди и переводи. – Понизил голос, чтобы сказать самое важное: – Тебя бесит, что я поздно с работы возвращаюсь и что дома работаю? А ты не задумывалась, почему так происходит?! – Я снова повысил голос – меня все это взбесило, если не сказать, вывело из себя. – Разве ты, женщина, не видишь, что я работаю как вол, что я Юрист, что у меня собственная Контора и клиенты! Контора, Контора, Контора! – Тут я помахал перед ее носом указательным пальцем. – Ты хоть осознаешь, насколько это ответственная и важная работа? Способна ли твоя маленькая головка понять, какая это тяжелая ноша, как трудно быть Юристом, а тем более, иметь собственную Контору и заслужить доверие клиентов! – Теперь кричал я на всю квартиру. – Да куриные твои мозги хоть понимают, что все это для вас?! Ты посмотри, как мы живем: все можем себе позволить! Как вы с Малышом одеты! Ты можешь сидеть за своим компьютером сколько тебе влезет и писать всякую ерунду! Ты, женщина, думаешь, все это с неба падает? А когда я присяду перед телевизором, то отдыхаю, расслабляюсь, мне надо отвлечься от работы. Я просто расслабляюсь! Я для вас свои жилы рву, дурья твоя башка!

– Хватит орать! – Она тоже повысила голос, так что даже чашки в кухонном шкафу зазвенели. – Меня все это достало, а ты не понимаешь! Сижу здесь одна, как перст! – Закричала без всякого стеснения.

Как на базаре себя вела! Я почувствовал, что надо ее как то успокоить, вообще не выношу женских криков. У меня руки затряслись. Ой как затряслись! Но ты, Павел, ни разу на женщину руки не поднял. Ни разу! И Дед и Отец в одном лице к силе не прибегал. Это, конечно, правда, что он привык говорить: «С женщиной – как с дверью, не заткнется, пока не хлопнешь как следует». Но ведь женщина для мужчины – величайшее сокровище, святыня. Пресвятая Дева тоже была женщиной, и поэтому, как Дед говорит, мы их всех должны уважать. Нельзя на них руку поднимать. Но по природе своей женщина существо неуравновешенное и голос может повысить. А нам нужно об этом помнить и по мужски это сносить. Трудно, конечно, ой как трудно, но ты, Павел, мужчина и должен держать себя в руках!

– Между прочим, у меня тоже есть своя жизнь и свои дела! – продолжала она, нисколько не понижая голоса, даже, наоборот, еще громче закричала. – Только у тебя, что ли, Контора и работа?!



Вот где собака зарыта, как говорит Дед и Отец в одном лице. У Маечки, видите ли, свои интересы, увлечения, работа. А как же! У Маечки ведь высшее филологическое образование, она языками владеет. Могла бы преподавателем работать. Это же самая лучшая профессия для женщины. В мирное время женщина лучше всего реализуется как медсестра или учительница, как Дед говорит. А Маечка моя переводит! То есть переводами занимается. И после университета хотела науке себя посвятить! Моя Маечка, которая однажды, до смерти напуганная, звонила мне и просила тотчас же приехать, потому что не знала, что делать с газовой плитой, боялась, что все взорвется, а я ей объяснял, что надо повернуть кран, а она не знала, в какую сторону крутить, – и она будет заниматься наукой.

Так вот, Маечка читает книги и переводит. Такое у нее увлечение. Еще с университетских времен. Хоть бы это деньги приносило. Где там! Гроши какие то.

Только и сидит за компьютером, вздыхает, глаза закатывает и целыми днями стучит по клавиатуре. Вернее, сидела, пока Малыш не родился, а когда он родился, она была вынуждена заняться более важными делами. И вот, видимо, о чем шла речь, когда она говорила о каких то своих делах. Спокойно и логически все обдумав, я быстро нашел решение.

– Ну хорошо. Если хочешь, мы можем нанять помощницу по хозяйству, которая будет убирать квартиру и сидеть с Малышом. У тебя появится больше времени. Сможешь переводить, – резонно заметил я. – Дорогая, нет проблем, мы можем себе это позволить при моем заработке. – И посмотрел на нее, довольный тем, что я придумал, и даже удивился, почему мне раньше это в голову не пришло. Вполне возможно, нам бы удалось избежать скандала. Улыбнулся, гордясь собой – какой же я хороший муж, какой мудрый Глава Семьи. Я понимаю свою жену, поддерживаю ее увлечения. Но она по прежнему нахмуренная сидела, не щебетала, не улыбалась, как раньше.

– Ты что, действительно не понимаешь, что я имею в виду? – спросила она нормальным голосом, и мои руки перестали трястись. – Ты не понимаешь, что мне бы хотелось больше времени проводить с тобой… – Майя внимательно на меня посмотрела, а потом вдруг повернулась и ушла в свою комнату. Дверью хлопнула так, что слышно было во всей нашей большой квартире. А я снова разозлился – не люблю, когда дверью хлопают, есть же какие то правила поведения, мы же не первобытные люди, в конце концов. Я Юрист и не позволю, чтобы кто то при мне дверью хлопал, тем более женщина, и жене не позволю! Но я взял себя в руки, сделал несколько глубоких вдохов, успокоился и сел. Уселся на диване и включил телевизор.

И так я сидел перед экраном и ничего не мог понять, и до сих пор не понимаю. До сегодняшнего дня не могу понять! И стало меня беспокойство мучить, потому что все никак понять не мог, что не так. И машину ей купил и домработницу предложил. И что же?

– А, вот ты где! – услышал я у своего уха голос Деда.



Я подскочил, чуть сердце от неожиданности не остановилось – он так тихо ко мне подошел, что я не заметил. Дед был партизаном, конспирация у него в крови. У него был псевдоним «Парад», Полковник «Парад». Он ведь был разведчиком антифашистом, незаметно проникал в тыл врага. Выполнял диверсионные и разведывательные задания, пускал под откос поезда и отбивал пленных.

Дед застал меня врасплох! Я тут же выбросил то, что держал в руках, в мойку, как будто ничего не ел, просто так стоял. Проглотил непрожеванный большой кусок, который был во рту. Чуть не подавился! Он застрял в глотке, я стал задыхаться, глаза выпучил, но делал вид, что все в порядке. Стою и вдаль всматриваюсь.

– Ты один ешь! Сам готовишь! Приходишь с работы, приходишь, уставший, из Конторы и сам себе готовишь! Стыд то какой! Юрист сам себе еду готовит! Позор, позор! – Дед гневно нахмуривается. – Что она себе позволяет? Утром ушла, и до сих пор ее нет! Если бы не твой знаменитый сосед Депутат и Министр, который пригласил меня в гости, то не знаю, что бы я ел. Утром сказала: «Я ужасно спешу, в холодильнике ветчина, которую ты любишь, а на столе хлеб в пакете. Вода в чайнике только вскипела». И ушла! Что тут у вас происходит? Она разве забыла, что у меня нет времени открывать холодильник? Все должно быть приготовлено, порезано, должно лежать на столе, потому что в любую секунду война может начаться, наступление или час «Икс» объявят, и не будет времени искать в холодильнике, резать, намазывать. Разве она забыла, что я солдат и Полковник? Разве не знает, что чай меня на столе ждать должен? Я понятия не имею, сколько заварки сыпать надо и воды наливать!

– Ну, Майя изменилась, у нас все немного иначе, чем раньше… – выдавил я, с трудом проглотив кусок бутерброда, от которого едва не задохнулся. И отвернулся, чтобы он не заметил, как меня все это беспокоит, ой как беспокоит, беспокоит и гложет!

– Скажи мне, сынок, почему ее целый день нет дома? Почему стол не накрыт? На столе пусто, а ее дома нет! Целый день ее нет дома! – Дед с трудом переводит дыхание. – И какой от этого прок? – Дед поднимает указательный палец. – Супа нет! Суп не приготовлен! Суп на столе не стоит! – Дед хватается за голову и как будто сгорбливается. – Суп нас не ждет! Как же нам сражаться, как приказы отдавать, если нас суп не ждет? Суп! Как вспомню, какие раньше супы были… – Дед снова смотрит куда то вдаль. – Помню, как то в снегопад добрались мы до харчевни, а нас двое суток казаки преследовали… Или тот суп в подвале, в который мы спустились, грязные, и потные, с баррикад. Суп! Иногда водянистый, в котором едва кусочек картошки выловишь или крупы немного, но горячий и на столе! А сейчас суп некому сварить, ведь ее же целый день дома нет! А если бы у нас подполье было, конспирация, восстание надо было бы поднять, что тогда? Кто будет приказы отдавать, решения принимать? Ну кто? Всегда нас женщина ждала, связистка или санитарка. Ну а как приказ отдавать без связистки? Как можно сражаться, если нас не ждут с носилками наши красавицы санитарки? Возвращаешься с поля битвы, а суп не сварен. А солдату есть надо. – Дед разводит руками. – Что теперь с Польшей будет, если ее целый день дома нет?!



Я тоже не знаю, ничего не знаю, не знаю, что сказать. Не знаю, какая у меня теперь жизнь будет и что станет с нашим браком, не говоря уж о Польше. Но как я Деду скажу, что не знаю, не понимаю, что в моей голове пустота? Я, Юрист, привыкший к логическим и аналитическим размышлениям, не знаю. Как один мужчина другому может признаться в том, что не знает? Дед, похоже, тоже не знает, что еще сказать. Молчим. И наше молчание выглядит естественно и нормально, и никому в голову не придет, что я не знаю и Дед не знает. Потому что молчание двух мужчин совершенно естественно. Мужчины молчат, потому что думают, и говорят только по существу. Зря лясы не точат. Так и молчим с Дедом. Смотрим друг на друга и гордимся тем, что мы настоящие мужчины, что сильно задумались, что мысли у нас важные и великие, поэтому и молчим, и молчание наше торжественно. Но когда молчание затягивается, меня беспокойство охватывает. Если еще немного помолчим, Дед снова заговорит о том, что в моем доме происходит, и снова мне не по себе станет.

– Дед, завтра футбол показывать будут, – громко и решительно говорю я, чтобы прервать молчание и прежде всего чтобы тему сменить. – Надеюсь, ты с нами посмотришь. «Вронки» будут играть с «Мельцем».

– Футбол, говоришь… – Дед кивает. – А долго программа будет записываться у соседа твоего, как там его, Алекса, кажется? Успею ли я на футбол, который с превеликим удовольствием посмотрел бы?.. – Дед хмурит лоб. – Ну сколько это может занять? Он ничего конкретного мне не сказал, когда я его сегодня на лестнице у лифта встретил. – Дед нахмуривает брови. – Знаешь, сын мой, он мне не очень нравится. Вид у него какой то… – Дед недовольно качает головой. – Волосы длинные, и эта странная борода, в которой словно воробьи гнездо свили. Да еще красно зеленая! Выглядит этот Алекс как обезьяна. Что за поколение! Разве мужчина может так выглядеть? Но теперь, должно быть, такие обычаи на телевидении установились, и раз он меня пригласил, я ему ничего не сказал, но сразу видно: он в армии не служил. Армия бы сделала из него мужика. А то что это такое! Красно зеленая борода! Мы бы этого чудака подвесили по другую сторону укрепления, чтобы неприятель испугался и отступил! Если бы он служил под моим началом, ой если бы служил, я бы не допустил, чтобы у меня такая обезьяна в строю стояла, не допустил бы! – Дед тяжело вздыхает, замолкает и качает головой. – Так футбол то после программы будет?

– Да, Дед, в субботу. У нас тут такой обычай сложился с соседями – мы собираемся исключительно мужской компанией и смотрим футбольный матч. Не знаю, у кого завтра соберемся, но мы были бы польщены, если бы ты к нам присоединился. Пойду ка я, Дед, к соседу и все узнаю.


следующая страница >>