Андрей Алексеевич Ерёмин Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Андрей Алексеевич Ерёмин Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков - страница №1/17

Андрей Алексеевич Ерёмин

Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков

Андрей ЕРЁМИН

Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков

Издание 2 е, исправленное
Моим сыновьям, Алексею и Илье, посвящаю эту книгу
ОТ АВТОРА

С трепетом взялся я за написание этой книги, хотя и готовил её почти десять лет. У меня нет особых преимуществ перед другими учениками отца Александра Меня, которые позволили бы мне взяться за написание его биографии, поскольку я знал батюшку всего 13 лет. Но, слава Богу, в этом нет острой необходимости: биографические данные прекрасно и полно изложены в книге Ива Амана «Александр Мень – Христов свидетель в наше время», много подробностей можно найти в книгах Зои Маслениковой «Жизнь отца Александра Меня» и Александра Зорина «Ангел – чернорабочий». Поэтому в настоящей книге я пишу только о том, с чем приходилось сталкиваться самому – о различных аспектах пастырской деятельности отца Александра, протекавшей у меня на глазах.

Так получилось, что после знакомства с батюшкой в декабре 1977 года я довольно быстро оказался вовлечённым в орбиту серьёзных дел прихода в Новой Деревне. Я начал заниматься в небольшой группе, организованной отцом Александром для подготовки будущих катехизаторов. Тогда под влиянием необыкновенной батюшкиной личности у меня, как и у многих молодых неофитов, появилось желание стать священником. Я познакомился с семьёй Анатолия Васильевича Ведерникова – бывшего исполнительного секретаря журнала Московской Патриархии, который очень хорошо относился к отцу Александру и даже способствовал его рукоположению. Жена А. Ведерникова – Елена Яковлевна, прекрасный иконописец, добрейший и умнейший человек, взялась учить меня читать по–церковнославянски, а также порядку православного богослужения. Позднее она помогла мне устроиться чтецом в один из московских храмов. Однако проработал я там недолго. Недостойное поведение священников в этом храме произвело на меня столь сильное впечатление, что я решил все немедленно бросить. Приехав в Новую Деревню, я рассказал отцу Александру о своём духовном кризисе. И каково же было моё удивление, когда батюшка вместо того, чтобы разрешить мне не заниматься далее клиросной работой, достаточно категорично (как послушание) велел ездить в Новую Деревню и работать чтецом в его храме. Так я оказался рядом с отцом Александром. А в 1981 году он поручил мне вести первую группу катехизации. Вскоре в нашем храме сменился настоятель, и отец Александр попросил меня перейти на работу в алтарь, поскольку один из прежних алтарников ушёл. Я согласился, так как видел огромную загруженность отца Александра, всю трудность его служения в Церкви и очень хотел помогать ему как можно эффективнее. Конечно же с приходом в алтарь возможности сотрудничества с батюшкой значительно возросли. Кроме того, все это время я продолжал вести малые группы под его непосредственным руководством. С началом перестройки сфера деятельности отца Александра сильно расширилась, и поэтому мне пришлось совмещать работу в алтаре с неформальным исполнением обязанностей его личного секретаря.

Десятилетнее наблюдение священнического служения отца Александра дало мне материал, позволяющий написать о нём как о пастыре. Отсутствие биографической канвы создаёт определённые трудности для чтения, вот почему я иногда позволяю себе использовать личные воспоминания, впечатления от общения с отцом Александром. Надеюсь, они будут интересны и читателю.

В книге использованы фрагменты проповедей и бесед отца Александра. В своё время они были записаны на магнитофон учениками отца Александра – Лидией Мурановой, Светланой Домбровской, Александром Куниным, Михаилом Юровицким и другими. После смерти отца Александра все собранные воедино аудиоматериалы удалось переписать и сохранить благодаря эффективной поддержке руководителей европейских фондов помощи верующим Ирины фон Шлиппе и доктора Штрикера.

Я приношу благодарность всем тем, кто помогал мне в работе над книгой. Прежде всего своей жене Наталье, бывшей моим терпеливым советчиком и редактором. За бесценную помощь в редактировании и корректуре благодарю Наталью Сиривлю и Ольгу Мороз, а за помощь в подборе фотографий – Сергея Бессмертного. Также сердечно благодарю Сергея Илюшенко за оказанную поддержку и особенно Ива Амана и Александра Халфина, которые помогли осуществить это издание. Спасибо всем моим друзьям, молившимся о написании этой книги.

Андрей Еремин
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Приход
И как предсказал Исайя: “Если бы Господь Саваоф не оставил нам семени, то мы сделались бы как Содом и были бы подобны Гоморре"

(Рим 9.29)
1

о. Александр Мень. Новая Деревня. 1989г.
Первая половина 1986 года запомнилась всем Чернобыльской катастрофой. Но для отца Александра и его прихода эта весна также была временем тяжёлых испытаний: против батюшки была развёрнута травля в газетах, опять начали вызывать на допросы, угрожать арестом, производить обыски. Казалось, отцу Александру уже не дадут работать священником. Мы ждали, что его неминуемо запретят в служении, посадят или вышлют за границу. Но случилось по–другому – он прожил ещё четыре необыкновенно насыщенных года, и за это время не только успел завершить все задуманное, но и впервые получил возможность проповедовать в полный голос.

Однако ненависть властей никуда не исчезла: с началом перестройки неугодных перестали сажать, их просто стали убивать… И отец Александр оказался первой жертвой. Насильственная, мученическая смерть оборвала жизнь выдающегося религиозного проповедника и пастыря многих сотен верующих, удивительного человека, излучавшего в атмосфере мрака и ненависти духовный свет, мир и любовь.

В августе 86–го года, когда политическая атмосфера в стране стала спокойнее и из за отпусков в приходе было не так много народу, батюшка неожиданно предложил мне поехать с ним в Загорск (Сергиев Посад). Я с радостью согласился. Мы поднялись в горку за Лаврой, углубились в пыльный переулок и через некоторое время остановились перед глухим забором. На стук открыла совсем древняя старушка. Батюшка очень тепло, по–родственному с ней расцеловался, стал расспрашивать о ком то, кого я не знал. Мы прошли через террасу, низкие сени и оказались в двух светлых крохотных комнатушках, стены которых были завешаны иконами. За столом сидели две такие же старые женщины. После очень сердечного, хотя и короткого разговора, все поднялись, повернулись к иконам и вместе с батюшкой отслужили панихиду по каким то, очевидно, очень близким им людям. Потом старушки заторопились нас кормить, и пока они возились на кухне, отец Александр поведал мне тайну этого дома. Оказывается, в 30–40–е годы тут был подпольный женский монастырь, и все эти старушки – последние монахини, оставшиеся жить здесь и после того, как катакомбная (нелегальная) Православная Церковь в конце войны вышла из подполья. В этом доме во время войны, сидя под образами рядом с настоятельницей монастыря схиигуменьей Марией, маленький Александр впервые прочёл Библию; здесь ему привили любовь к православной традиции, к богослужению. Мы вышли во двор, обошли дом. Все здесь было для отца Александра родное, даже склонённое над ручьём дерево, на которое он в детстве любил забираться с книжкой, чтобы побыть одному.

Рядом, в том же Сергиевом Посаде, находился другой дом, куда мать отца Александра в начале 40–х годов приходила для исповедей и бесед с известным в церковных кругах того времени батюшкой, наследником старцев Оптиной Пустыни, отцом Серафимом Батюковым. Отец Серафим перебрался сюда в 1927 году, когда после ареста митрополита Петра, законного преемника патриарха Тихона, другой митрополит – Сергий – принял управление Церковью и из тактических соображений начал сотрудничать с Советской властью.

Именно тогда верная патриарху Тихону и митрополиту Петру паства вынуждена была вместе с немногочисленными уцелевшими от репрессий священниками уйти в подполье, создав катакомбную Церковь «непоминающих»1. На нелегальном положении оказались наиболее здоровые в духовном отношении приходы Москвы: с Солянки, Маросейки, Ходынки и т. д. Отец Серафим Батюков до 1927 года официально, а с 1927 по 1932 год негласно возглавлял приход храма бессребреников Кира и Иоанна на Солянке. Отсюда через десятилетия, от последних старцев Оптиной Пустыни и через Сергиеву Лавру, протянулась нить духовной преемственности в село Новая Деревня близ города Пушкино, в церковь Сретения Господня, где последние годы служил отец Александр Мень.

Отец Александр Мень родился в Москве 22 января 1935 года в еврейской интеллигентной семье. Отец его, Владимир Григорьевич, был человеком к вере равнодушным, все силы отдавал работе. Мать же, Елена Семеновна, к моменту рождения своего первого сына Алика пережила глубокое внутреннее обращение ко Христу, но ещё не крестилась. Она приняла Крещение вместе со своим сыном, когда ему исполнилось шесть месяцев. В то страшное время, время жестоких репрессий против верующих, «врагов народа», религиозное воспитание можно было получить только в подполье, и наставники будущего отца Александра мужественно сделали для этого все необходимое. Уже в 12 лет он принял твёрдое решение стать священником.

Многие христиане становятся священниками, но случай с отцом Александром – особенный. Обладая разносторонними и значительными дарованиями, он мог бы сделать блестящую карьеру в самых разных областях. Отец Александр с детства интересовался миром животных, кончил биологический институт и, имея незаурядный научный склад мышления, мог стать, например, учёным–биологом. Мог также стать музыкантом, ведь у него были прекрасные музыкальные способности, или художником – его детские и юношеские наброски, рисунки и сейчас поражают сильной линией и динамизмом. Он мог бы стать прекрасным писателем–беллетристом, ведь сочинять он начал в 8 лет; и сегодня, когда мы читаем книги отца Александра, не меньше, чем глубина мысли, в них поражает богатство формы, красочность метафор, мастерство изложения. Из него мог бы выйти замечательный кинорежиссёр: в домашних условиях, используя слайды, он делал великолепные фильмы на библейские темы. Но он решил все свои дарования принести в дар Господу. И стал пастырем, священником.

Почему же он отказался от других блестящих путей, по которым мог бы следовать, реализуя свои необыкновенные таланты? Прежде всего потому, что в детстве видел пример героической и светлой веры в катакомбной церковной общине, а позже сам обрёл опыт личной Встречи с Христом. Очень рано в характере отца Александра проявилась такая черта, как жертвенность. И при выборе жизненного пути он решил, что должен идти туда, где не хватает людей для подлинного служения. В науке, живописи, Литературе, в музыке были люди, которые, не декларируя свою веру, служили Богу. А настоящих пастырей было очень мало.

Ведь по стране только что прокатился вал красного террора, подмявший под себя Церковь, уничтоживший тысячи священников, причём лучших. Но дело было не только в нехватке священнослужителей; страна переживала эпоху великого духовного оскудения – возвращения к воинствующему государственному язычеству.
2
По поводу наступления язычества отец Александр говорил: «С одной стороны, язычество понимается как вера, некая религия. Когда к нему относятся таким образом, в этом есть даже нечто положительное, потому что вера возвышает человека над повседневностью, поднимая его в духовный мир. Но есть другой, отрицательный аспект употребления этого термина, когда язычеством называют то, что ниже простой человеческой духовности, нечто почти атеистическое» 2.

Уничтожение в сталинскую эпоху духовной и культурной элиты, пусть и не стопроцентное, но массовое, привело страну к духовному обнищанию и к деградации последующих поколений. Это можно проследить на примере того, как менялись от поколения к поколению культурные ценности и нравственные идеалы. Это наглядно видно на примере верований народа в разные периоды советской истории – именно верований, или псевдорелигий.

Отец Александр внимательно изучал метаморфозы массового сознания. Он читал все доступные ему работы в области психологии и социологии, следил за атеистической советской литературой и, став священником, с лёгкостью мог разобраться в настроениях людей из разных социальных слоёв. Выводы, к которым он пришёл, можно сформулировать так: культ личности Сталина и вера советских людей в светлое будущее, в прогресс и науку объясняются именно извращением религиозного сознания народа, и это извращение было подготовлено задолго до революции.

Страх и унижение человека, которыми было пропитано российское общество на протяжении веков, порождали мазохистский комплекс и психологию идолопоклонства. Повсеместно торжествовало обрядовое, показное православие. Такая религиозность, не знающая индивидуальной ответственности и свободы, легко переродилась после 17–го года в ритуальное поклонение советским вождям. В культе личности Сталина обнажилась языческая суть общества, которая до того пряталась под одеждами имперского православия. Если бы общество до революции было христианским, а не языческим, эта бы подмена не произошла…

Поклонение вождям вызывало у советских людей комплекс псевдорелигиозных эмоций, что хорошо видно на лицах, запечатлённых в кинохронике тех лет. Такие псевдорелигиозные переживания, связанные с магическим, ритуальным сознанием, не оригинальны для России; о них писали многие философы, психологи и богословы XX века. Особенность позиции отца Александра состоит не в понимании самого явления, а в отношении к нему.

Хотя поведение людей может быть объяснено подсознательными импульсами, именно религиозный инстинкт определяет жизненную ориентацию и чувство поклонения. А это главные компоненты человеческой психики, без которых, как говорил батюшка, человек впадает в психические аномалии и неврозы. Понимая причины возникновения псевдоцерковной религиозности в России, отец Александр не возлагал на простых людей ответственности за духовный кризис.

Из истории страны и Русской Православной Церкви мы знаем, что Россия, крещённая князем Владимиром 1000 лет назад, так никогда и не была евангелизирована. Например, Священное Писание до 70–х гг. XIX века издавалось у нас только на церковнославянском языке, который никогда не был в России народным. На этом же, недоступном пониманию простых людей языке, велось и православное богослужение. А ведь ещё апостол Павел говорил: «Вера от слышания, а слышание от Слова Божия» (Рим 10.17).

Однако распространение евангельского учения не входило в планы российских монархов. Напротив, они считали нужным держать народ и священников в темноте и невежестве. Максимум того, что могла делать Церковь, так это исполнять в обществе каритативное (милосердное) служение. Так, детские дома, приюты и прочие благотворительные учреждения появились в стране именно благодаря Церкви. Но Церковь при царях никогда не имела возможности принимать самостоятельные решения по вопросам церковного обучения, а также о переводах или хотя бы обновлении Священных текстов.

Только в 1876 году ценой титанических усилий некоторых иерархов удалось наконец издать первый русский перевод Библии. Такое отношение русских царей к Слову Божию в который раз доказывает, что христианство и абсолютная императорская власть несовместимы.

Задача христианской Церкви – возвеличивать людей до их богочеловеческого достоинства и объединять их любовью. Империя же стремится поработить подданных и объединять их силой ради корыстных интересов. «Многонациональная империя, – писал отец Александр, – эта гробница свободы, по самой своей природе требует твёрдого режима. Непрочность связей её частей, спаянных лишь силой оружия, постоянно даёт о себе знать. Поэтому правительству приходится держать машину подавления наготове и увеличивать аппарат чиновников». «Попытка насильственно объединить людей вместе приводит к нескончаемым войнам и взаимным убийствам» 3. Вот почему империя в Священном Писании сравнивается с сатаной – богопротивником.

Для тех русских, в чьём сознании Царство Небесное подменялось могуществом земным, мессианско–эсхатологическая идея инока Филофея («Москва – Третий Рим») представлялась, по мысли отца Александра, проявлением мощи государства, сложившегося как Московское царство, потом как империя и наконец как Третий Интернационал.

Интересны размышления отца Александра о «многоголовой гидре империи». Россия в XX веке являет нам образ такого чудовища со все новыми и новыми головами. Одна голова – императоры, затем – образы Ленина и Сталина. (Скачок из имперского православия в имперский коммунизм был удивительно прост). В наше время, после того, как эти головы были отрублены, власть пытается опять отрастить что то подобное и привлекает к этому Церковь…

Но когда Государство вступает в союз с Церковью, из неё постепенно уходит дар смирения и бедности. Еще Данте осознавал этот соблазн. В «Божественной комедии» он рассказывает, как Церковь («пернатая колесница») превращается в апокалиптического зверя из за «дара Константина» – дара богатства. Великий итальянский поэт писал о Католической Церкви, но точно такие же соблазны были и на Востоке. Данте был убеждён, что Бог истребит Церковь, прелюбодействующую с Государством, также, как и Государство (императора), которое совращает её (осуществление этого пророчества мы видели на примере Октябрьской революции).

Катастрофа Церкви в XX столетии была закономерной, но подготовлена она была не в XIX веке и даже не в во времена Петровских реформ. Ее истоки надо искать в первой половине XVI века, когда церковные иерархи совершили предательство по отношению к делу евангелизации, только начинавшейся при Ниле Сорском (его не зря называли «интеллигентным старцем»).

Г. Федотов считал роковой гранью происшедший тогда разгром заволжских скитов, ибо с ними, по его мнению, угасло мистическое в русском иночестве. И дальше «среди (непосредственных – А. Е.) учеников преп. Иосифа Волоцкого (врага преподобного Нила) мы видим много иерархов, но ни одного святого» 4. Недаром отец Александр называл далёкого от Священного Писания Иосифа, преследовавшего инакомыслящих, типичным идеологом правящего класса. «Очень печально, – говорил он, – что монашество в России стало служить именно этому направлению».

Со временем государственное православие вытеснило евангельскую духовность «нестяжателей» (учеников святого Нила) Домостроем, внешней атрибутикой церковномонастырского богослужения и «преданием старцев». Тем самым была подведена мина под все будущее Церкви в России. Аксаков писал про последователей Иосифа Волоцкого: «Они жандармы и квартальные надзиратели, эти стражи нашего русского душеспасения, хранители догматов Русской Православной Церкви, блюстители и руководители русской совести» 5.

В XVII веке уже было такое развитие монастырей, что «их надо было закрыть, – говорил отец Александр, – потому что они превратились в феодалов, владевших сотнями душ крепостных, живших чужим трудом, и это происходило достаточно долго, так что Господь Бог не мог уже терпеть».

Позже «вместо духовного авторитета господствовал бюрократизм чиновников Святейшего Синода, санкционировавшего насилие в делах веры. И это засвидетельствовано уголовным уложением государства Российского, требующим лишения гражданских прав, ссылки и тюрьмы для каждого, кто отпадал от господствующей Церкви» 6. Унижение христианства в царской России, по словам батюшки, дошло до того, что священники во время пугачёвского восстания поддерживали Пугачева. И в XIX веке, по свидетельству Н. Лескова, к простым священникам власть продолжала относиться также отвратительно. Немногочисленные таланты гибли в этих ужасных условиях.

Таким образом, истоки нехристианского отношения к личности уходят далеко в историю русского самодержавия, долгого закабаления народа при крепостном строе, в беспредел «дедовщины», творившейся в дореволюционных семинариях и духовных училищах.

Историю Церкви чаще всего рассматривают как историю борьбы с ересями. Но отец Александр предлагал иное видение: для него история Церкви – это история её святости, а история святости – это история евангелизации народов.

Ей всегда противостояли те деятели, которые пытались затормозить движение Слова Божия – сжигали переводы, арестовывали библеистов, разгоняли библейские общества. Нетерпимостью и узостью отличались также церковные чиновники, которые сопротивлялись появлению новых переводов Священного Писания.

Но именно Библия стала первой книгой в истории, переведённой на иностранный язык! Тем самым всеобщий характер Слова Божия был предопределён уже в III веке до нашей эры, когда во времена правления Птоломея II Филодельфа было решено осуществить перевод священных книг Библии на греческий язык.

Этот труд, совершенный в Александрии, сделал Слово Божие доступным всему миру. Уже не только иудеи Палестины, но и те, кто жил в рассеянии, могли прочитать Библию. С этого времени провозвестие Откровения окончательно стало явлением Вселенского порядка. Ибо максимализм этого Откровения не позволяет мириться с победой Божьей правды только в отдельной стране, в отдельной национальной Церкви. Бог хочет торжества правды во всемирном масштабе. И именно Библия открывает нам универсалистский пафос христианства.

Из за отсутствия русского перевода простые люди в России вообще не знали Евангелия, а аристократия могла читать его только на иностранных языках. Редкие священники, которые пытались хоть как то приспособить Слово Божие к жизни, к современности, рисковали быть отлучёнными от сана. А потребность в таком образовании была огромной. Недаром святитель Тихон Задонский ставил своей целью заново проповедовать Евангелие. Он убедился, что даже священники не знали Слово Божие и богослужение совершали, часто не понимая, что делают. Тем более миряне пребывали в страшном невежестве.

В одном из писем Владимир Соловьев писал: «Мы не можем думать без глубокой скорби о тех условиях, которые делают науку Ветхого и Нового Завета совершенно недоступною для русского читателя, поддерживая равнодушие, невежество и дилетантизм в этой важнейшей отрасли знания…» 7. Великий философ считал, что вера должна явиться в обществе «во всеоружии, воспользоваться всеми умственными научными приобретениями культурного человечества» 8.

Однако приобщение образованных людей к Церкви началось в России слишком поздно. Первый обмен мнениями между просвещённой интеллигенцией и представителями Церкви состоялся лишь в самом начале XX века, в кружке, организованном семьёй Мережковских. Хотя основание диалогу и было положено, члены этого кружка не являлись, как правило, воцерковленными христианами и вели разговор с церковнослужителями как бы снаружи, оппонируя им (возможно, поэтому дискуссии завязли во второстепенном).

Это было следствием того, что в XIX веке «разрыв между передовой частью общества и Церковью принял непримиримые формы» 9. Русская интеллигенция в большинстве своём видела в Церкви не оплот просвещения и духовности, а врага – воплощение косности, имперского авторитаризма, социального индифферентизма.

И действительно, в Церкви по–прежнему торжествовала спиритуалистическая оторванность от мирских проблем в сочетании с полуязыческим бытовым культом. В ней практически не было места настоящей молитве и необходимых людям мистических переживаний. Отсутствовала и настоящая проповедь о Христе, которая предполагает наличие подлинного духовного опыта у пастырей–проповедников.

Это византийство, пропитанное ересью монофизитства и унаследованное русским православием, было в принципе, по словам В. Соловьева, противно христианскому прогрессу. Оно «желало свести религию к догматической формуле и литургическому обряду, скрывало антихристианство под личиной Православия. Такое византийство должно было в своём нравственном бессилии погибнуть под напором открытого и честного антихристианства и ислама» 10.

Кончилось это тем, что в XX веке пути Церкви и интеллигенции диаметрально разошлись, а советская атеистическая интеллигенция просто унаследовала безбожие интеллигенции русской. Только очень немногие представители образованного сословия поняли антигуманный характер грядущего большевизма и попытались сознательным участием в деле христианского просвещения изменить ситуацию в стране. К числу таких людей относятся Н. Бердяев, С. Франк, С. Булгаков, Г. Федотов, обогатившие сокровищницу российской духовности уже в эмиграции (они спаслись от сталинских репрессий благодаря тому, что их изгнали из страны в начале 20–х годов). Были, вероятно, и другие, кого мы не знаем, или те, кто погиб в лагерях, как отец П. Флоренский.
3
«Царский режим, – утверждал отец Александр, – причинял Церкви только зло», «например, Николай I всеми силами тормозил издание первой Библии». Единственная традиция, которая сохранялась, – это традиция поддержания порядка. Казалось бы, это благо, но такая традиция, основанная на связи с царским режимом, привела к тому, что «вся Церковь страшно растерялась, когда рухнул царизм… Она как бы не могла выжить, и выжила просто чудом».

Отец Александр говорил, что Собор Русской Православной Церкви, который мог бы внести коренные изменения в её жизнь, надо было провести в начале XX века. Если бы он был вовремя созван, не было бы революции; но Николай II не разрешал его начинать, и он собрался только после февральской революции. Однако было уже поздно. Крещенный, но непросвещённый народ пошёл за теми, кто поманил его скорым благоденствием, обещанием социальной справедливости и рая на земле. Решения Собора так никогда и не были воплощены в жизнь.

После революции лик Российской империи, до 1917 года державшей Церковь в узде и носившей маску православного благочестия, видоизменился: в нём уже явно обнаружилась личина апокалиптического «зверя» (антихриста), ибо имперская гордыня – знак одержимости злым духом. Диктатура большевистских вождей объявила Церкви открытую войну. «Государственный атеизм ввёл новую веру. Место Церкви в обществе заняла политическая организация со своими квазирелигиозными заповедями и ритуалами. Одно единомыслие сменилось другим, и малейший намёк на несогласие с этой квазирелигией грозил каждому жестокой расправой» 11.

В годы Советской власти было убито около 200 тыс. и репрессировано около 500 тыс. священников. На грани уничтожения была сама Православная Церковь и вообще христианство на Руси.

Именно поэтому так быстро и легко насаждались в советском обществе различные псевдорелигиозные культы – культ Родины, вождей, государственной мощи и государственных свершений… Но этих эрзац–культов не хватало, чтобы утолить потребность простых людей в душевных переживаниях. Недостаток эмоций компенсировался массовым пьянством, ведущим к физической деградации народа.

Конечно, алкоголизм был распространён в империи и раньше, хотя и не в таких масштабах. Духовная причина этого явления лежит в неправильном отношении Церкви к пророческой харизме, дарованной христианам в день Пятидесятницы, а также в отчуждении людей друг от друга. Святость в миру всегда была в России непредставима, молитвенная жизнь считалась уделом исключительно монахов. Мирянам оставалось изредка (постами) посещать богослужения (в которых люди, как правило, ничего не понимали), а в остальное время каторжно работать, живя в нечеловеческих условиях, и заливать тяжесть жизни водкой. Когда же Церковь и вера были официально исключены из жизни общества, пьянство стало национальным бедствием.

В одной из бесед отец Александр говорил, что православное христианство вытесняет в России любую другую религию, но когда и оно уничтожается, как это было при Советской власти, появляется такое анонимное язычество, как пьянство.

Прослеживая развитие народных псевдорелигий в послевоенные десятилетия, отец Александр видел, что на смену поклонению вождям и тяге к наркотическому опьянению (а иногда параллельно), приходит стремление к обывательским, мещанским ценностям, как он говорил, – «маммоническому монизму, грубому и корыстному». С другой стороны, он отмечал изредка встречающееся стремление к высоким целям. Тут и вера в «светлое будущее», в науку и прогресс, в образование и просвещение.

Все это происходило на фоне дальнейшего ослабления влияния Церкви на общество. Послереволюционная эпоха стала временем роста апокалиптических ожиданий и создания многочисленных сект, чаще всего подпольных. Во дни Второй мировой войны они стали представлять идеологическую угрозу советскому режиму. И тогда Сталин принял решение о восстановлении структуры Русской Православной Церкви, но под контролем государственных чиновников, как было и при царях. Конечно, в основе решения Сталина было несколько причин. Но одна из них, несомненно, – страх перед бесконтрольным (со стороны государства) функционированием большого количества подпольных кружков и сект.

Воссозданная под негласным покровительством Сталина, но лишённая своих лучших представителей Церковь продолжала демонстрировать качества, способные лишь оттолкнуть образованных людей. Сохранившиеся священники, как правило, подтверждали утвердившиеся в обществе представления о мракобесии и невежестве церковнослужителей.

Зараженные изоляционизмом, они избегали работы с интеллигенцией. Одни её не любили, другие – боялись. Интеллигенция, со своей стороны, также воспринимала верующих как почти что неполноценных людей. Это было время, когда стыдно было носить крест или сказать, что ходишь в храм. Священников, способных окормлять интеллигенцию, в XX веке в России можно пересчитать по пальцам (в 20–е годы такими были, например, оптинский старец Нектарий, отцы Алексей и Сергий Мечевы, в 50–70–е годы – отец Николай Голубцов, старец Таврион, отец Владимир Смирнов, отец Всеволод Шпиллер и несколько других. И, конечно, отец Александр Мень).

Уставническое, бытовое православие всегда было в России той почвой, на которой произрастали сорняки языческого мировосприятия. Но если до революции язычество было ассимилировано христианством, то после революции оно (под видом атеизма) стало в конфронтацию с ним.

Однако ассимиляция язычества, по мысли отца Александра, для христианства более опасна, чем откровенный атеизм. Таков опыт Западной Церкви, верно это и для России. На закате советского строя, в конце 80–х годов, Церковь вышла из состояния конфронтации с государством. Но когда кончились гонения и атеизм перестал пользоваться государственной поддержкой, Церковь под видом бытового православия опять усвоила языческие черты. Возможно потому, что все эти годы не было в структуре Русской Православной Церкви институтов, призванных упорядочивать христианское образование, миссионерскую деятельность и преподавание Библии. Обретенная свобода не только не исправила положение, но в чём то оказалась даже неполезной для Церкви. Это неумение и нежелание христиан пользоваться свободой отразилось в плачевном духовном состоянии нашего «переходного» общества, когда люди, сбросив оковы, не знали, что делать дальше. «Свобода нелёгкий дар, – предупреждал отец Александр, – её называли даже даром страшным, но без неё невозможно осуществление подлинного человека» 12.

Узость мышления, неприятие творческой деятельности и достижений науки, национализм, непрекращающийся раздор между конфессиями, самовосхваление и социальная пассивность – все эти атрибуты церковной жизни всегда вызывали у думающих людей непонимание и отторжение.

На этом фоне отец Александр выделялся и широтой мировоззрения, и невероятной эрудицией, и настоящим библейским, христианским видением мира. Мало кто мог, как батюшка, разрешать вопросы, волнующие современных богоискателей; он отвечал на них, используя весь духовный багаж Церковного наследия, почерпнутый у Отцов Церкви, из современной христианской философии, из русской религиозной литературы, а также из художественных и научных книг.
4
Понимание, сколь тяжело его современникам найти ответы и помощь у священников, в немалой степени способствовало решению отца Александра стать пастырем интеллигенции.

Батюшка глубоко чтил память отца Сергия Булгакова. В 70–80–е годы в его приходе духовно окормлялась монахиня Иоанна (Рейтлингер), известный иконописец. До 1950 года она жила во Франции, была духовной дочерью Сергия Булгакова и даже присутствовала при его кончине. Приехав в Россию, она через какое то время стала прихожанкой отца Александра.

Живя в Ташкенте, она постоянно переписывалась с батюшкой, имела с ним удивительное духовное общение; пока позволяло здоровье, каждое лето приезжала в Москву и тогда старалась как можно чаще посещать его службы. Она чувствовала, что у отца Александра было много общего с отцом Сергием Булгаковым.

Именно Булгаков сформулировал мысль, ставшую отправной точкой в служении отца Александра. В своей книге «На пиру Богов» С. Булгаков писал: «Без интеллигенции Русская Церковь не выявит того, что она призвана выявить». А ещё прежде В. Соловьев обращал внимание на то, что «Церковь должна вновь привлечь и притянуть к себе “лучших людей” из образованного общества, отдалённых от истины христианской тем образом мертвенности и распада, который эта истина приняла в нынешней учащей Церкви» 13.

И отец Александр связывал свои надежды на изменение духовного климата в России именно с приходом в Церковь интеллигенции. Во–первых, потому что её представители могут перерасти стадию патриархального коллективизма – серьёзное препятствие на пути личного преображения. Во–вторых, потому что предназначение интеллигенции – формировать и устанавливать идеалы.

Хотя отец Александр навсегда останется пастырем интеллигенции, это не означает, что он был пастырем советской элиты. Среди его прихожан было много инженеров, врачей, студентов, учителей, начинающих филологов и философов. Были и настоящие большие учёные, художники, писатели, поэты, музыканты. Но таких было немного. Батюшка говорил, что он не коллекционирует знаменитостей, ему одинаково дорог каждый человек в приходе, и это было правдой.

Среди учеников отца Александра было довольно много людей с техническим образованием. Ему было близко и понятно присущее им научное, строгое мышление, и нет ничего странного в том, что он – священник, историк религии, библеист – прекрасно разбирался в проблемах современной биологии, психологии, физики. Это позволило отцу Александру написать «Истоки религии» – книгу, направленную против известного советского тезиса о противоречии религии и науки. Вот пример замечательного высказывания в одной из бесед: «Бог, “диффузно” открываясь в природе, в человеческой мудрости, затем открылся личностно в Христе Иисусе, Который сперва локализовался в определённой точке в определённый момент времени, а потом эта локализация взорвалась Воскресением. И сегодня для нас Господь здесь и теперь».

Батюшка считал, что и к Библии, и к природе нужен одинаково научный подход, состоящий в том, чтобы не только видеть поверхностное, бросающееся в глаза, но стремиться постичь за суммой фактов глубинную суть вещей.

В книге «Сын Человеческий» отец Александр пишет: «Призывный свет Царства горит вдали, но в то же время отблески его рядом с нами: в простых вещах и событиях жизни, в радости и скорби, в самоотверженности и одолении соблазнов. Предчувствие его – в звёздах и цветах, в весенней природе и золоте осени, в кипении прибоя и ливнях, в радуге красок и музыке, в смелой мечте и творчестве, в борьбе и познании, в любви и молитве…»

Жизнь устроена так, чтобы мы смогли полюбить Господа. Сначала люди воспринимают все прекрасные стороны жизни: молодость, дружбу, любовь, природу; потом потихоньку начинается увядание телесное, материальное. В это время человек должен понять, что та красота, которую он видел, была отблеском небесной Славы. Ему даётся время, чтобы прочувствовать и осознать сокрытую в природе Тайну, а потом вознести своё сердце к Тому, Кто является Источником всей красоты и любви на земле.

Подлинное научное мышление, по мнению отца Александра, не снимает покровы, но приводит нас из области загадок природы к тайне природы. Отношение батюшки к науке свидетельствует не столько о его эрудиции, сколько, прежде всего, о его непоколебимой вере. Ему была бы близка мысль Эйнштейна: «Я хочу узнать, как Господь создал этот мир. Мне не интересно отдельно то или иное явление, спектр того или иного элемента; я хочу узнать Его мысли. Все остальное детали» 14.

Батюшка испытывал истинное благоговение перед непостижимостью тайн мироздания. Когда человек, не понимая чего то, может сказать: «здесь тайна» – это предполагает веру более глубокую, чем у того, кто пытается гностически объяснять отношения между Личностями Святой Троицы. Вера гностика основана на уме, а вера отца Александра зиждилась на чувстве Богоприсутствия.

В лекции, прочитанной в клубе для физиков, он настаивал, что борьба между разумом и верой – это конфликт, разрушающий целостность человека! На самом деле такого конфликта быть не должно. Современный исследователь творчества Эйнштейна пишет: «Функции религии (убеждения и ценности) и науки (знания и технические способности) расположены на совершенно разных уровнях и, следовательно, не могут конфликтовать до тех пор, пока мы ошибочно не разрушим или не смешаем эти уровни (что не единожды случалось в истории человечества).

Если вы можете узнавать эти разные уровни, то очевидно, что эти два процесса скорее поддерживают, чем препятствуют друг другу» 15. «Теперь, когда сферы религии и науки чётко разделены, между ними тем не менее существует сильное обоюдное родство и зависимость. Если прерогатива религии – определение цели, то средствам её достижения – в широком смысле – религия научилась у науки. Наука, в свою очередь, создаётся теми, кто вдохновлён стремлением к истине и пониманию. Источник этих чувств берет своё начало из недр религии» 16. Сочетание знания и веры, как это было у Ломоносова, – вот идеал отца Александра!

В 70–е годы, которые принято называть периодом «застоя», духовный фон в обществе стал ещё страшнее. В это время отец Александр очень сетовал, что в стране пропал всякий (даже языческий) идеализм. В научной сфере энтузиазм карьеры и степеней превысил все мыслимые пределы. Батюшка искренне сожалел о том, что уже не встретишь учёных, готовых пожертвовать личным благополучием ради своего любимого дела. Хотя идеалистический культ науки был чужд его вере, но он был понятен его душе как что то человеческое, возвышенное и чистое.

Про науку он говорил, что «это подвиг, который требует от человека многих сил и горячей заинтересованности. Всякий подвижник, всякий человек идеи, который воплощает свою мысль в деле, должен вызывать у нас восхищение». Но в науке, как и в вере, не должно быть профанации, заниматься наукой можно только, если сам процесс мышления рассматривается как обучающий и доставляющий истинное наслаждение.

Отец Александр всячески поощрял занятия наукой, если видел подлинный интерес к ней, и, напротив, предлагал изменить свой жизненный путь тем людям, которые использовали работу в науке как престижное средство заработка. Он весьма скептически относился к трате времени на защиту диссертаций, если это было лишь ступенькой в карьере, средством улучшения материального благосостояния. Когда человек вступал на этот путь, батюшка полагал, что он, как минимум, занимается не своим делом. Более того, считал, что человек, который так поступает, неминуемо окажется в духовном тупике. Тут у него была твёрдая позиция.

Конечно, из этого не следует, что отец Александр поощрял всякий идеализм и сам был идеалистом. Нет, просто в его иерархии ценностей идеализм стоял выше материализма, выше цинизма и скептицизма. Вершиной же этой иерархии был богочеловеческий идеал, преображённая и обоженная Плоть – Христос.

Таким образом, батюшка не вёл своих духовных чад по проторённой дороге. Он понуждал взойти на новую и трудную ступень, необходимую для формирования духовного осознания, которое можно будет передать следующим поколениям.

При этом он считал важным находить золотую середину – сочетать самое лучшее, что есть в наследии Церкви, ничего не отбрасывать из достижений традиции, и одновременно идти дальше, освобождаясь от оков статической религиозности, возвращаясь к чистоте Евангельского смысла.

Однажды в юности с отцом Александром произошёл такой случай. В лесу, на болоте он вышел на едва заметную тропинку, по которой только и можно было пройти. И у него родился сходный образ духовного пути: надо идти, не оступаясь ни вправо, ни влево. Сколько у батюшки было соблазнов: уйти в науку, в политику, в искусство…. Или заняться чистым богословием, переводами. Можно было и наоборот: кинуться на амбразуру – вместе с диссидентами выступать против притеснения верующих. Но идти по срединному пути – труднее всего. На батюшку всегда нападали и «левые» и «правые». Позже он написал в своём шеститомнике по истории религий: «Положение умеренных, как и во все критические эпохи, было наиболее шатким… И сегодня крайние позиции являются наиболее удобными психологически».

Если бы он занял какую либо крайнюю позицию, это было бы предательством по отношению к его призванию; в нём погибло бы то, чего хотел от него Господь. Значит, надо было идти очень аккуратно, не сходя с избранного пути. Как может человек идти по этой дороге, не оступаясь? Батюшка говорил, что он не должен идти в темноте. Он должен идти осторожно и твёрдо. И при свете. Свет – от Слова Божия. Отец Александр углублял свои знания о нём постоянно. И так же наставлял своих учеников – руководствоваться светом Священного Писания.
5
Отец Александр как яркая личность с детства притягивал к себе множество людей, но о своей вере он свидетельствовал, прежде всего, своею жизнью. Его любили все, с кем ему приходилось общаться. Даже идейных врагов он умел разоружить своей доброжелательностью, простотой, искренностью, душевной красотой, искрящимся добрым юмором. Будучи студентом, он не избегал шумных компаний, весёлых студенческих вечеринок, ходил с друзьями в дальние походы, пел шуточные студенческие песни, многие из которых сочинял сам; играл на гитаре.

Однако его товарищи по институту чувствовали, что есть в нём нечто особенное, отличающее его от сверстников. Его студенческие доклады ставили иногда в тупик опытных профессоров. Мало было предметов, которые он знал бы хуже своих преподавателей. И в то же время между ним и товарищами никогда не возникало дистанции. Он уже писал книгу «Сын Человеческий», но его сокурсники не догадывались о масштабе его личности. Он был для них просто другом. Подражая Христу, он должен был скрывать своё призвание до времени.

Уже в студенческие годы в нём проявились многие из тех качеств, которые в будущем позволили ему создать один из самых многочисленных в России приходов. Но отец Александр никогда не стремился к быстрому воцерковлению своих институтских друзей, не занимался пропагандой, не давил на людей своим авторитетом, не старался никого «обращать».

Проходило много времени, прежде чем он находил нужным «приоткрыть забрало» и посвятить кого то в свою тайну. Не потому, что боялся (он учил нас поступать точно так же, когда проповедь веры стала уже не опасной), а просто он считал, что сначала надо дать время развиться религиозному чувству, углубиться истинному духовному интересу. Он знал, что люди, воспитанные в советской системе, к настоящей проповеди не готовы.

Отец Александр привёл однажды такой пример: «Я живу близ дубовой рощи и часто гляжу на маленькие жёлуди на земле, из них поднимаются огромные исполины. Сколько должно совершиться в природе, прежде чем дуб вымахает вверх. То же самое в истории». И то же самое с каждым человеком.

Человек (и народ) в своём земном развитии проходит разные стадии, и нельзя стать христианином сразу, едва выйдя из первобытного состояния. Каждый должен пройти, как любил шутить батюшка, сначала этап становления человека, потом джентльмена и только потом христианина. А люди, с которыми ему приходилось иметь дело, частенько не дотягивали не только до уровня джентльмена, но и до уровня человека.

Когда батюшка был ещё студентом, он помогал своим друзьям, тянувшимся к вере, раскрыть душу Богу, беседовал с ними, давал читать религиозные книги, хотя их было очень мало. Но одно обстоятельство мешало ему в те годы вести людей в Церковь – приводить новообращённых было некуда. Церковь была рассчитана в основном на окормление пожилых, малообразованных людей. В ней царило такое же невежество, что и вокруг. Отец Александр с горечью вспоминал, как в молодости ему «такую приходилось абракадабру с амвонов слушать…» И все таки это его не отвратило. Хотя была опасность, что с уходом пожилых христиан паства у Церкви просто исчезнет.

Конечно, и тогда были добрые и образованные священники. Но ни у кого не было системы для пастырской работы в современном мире. Не было методик, не было пособий и комментариев, необходимых для проповеди Евангелия в наше время. Поэтому отец Александр стал не только священником интеллигенции, он написал книги, заполнившие духовный вакуум в российской религиозной культуре. Его книги – это продолжение пастырского служения.

На моих глазах появились некоторые тома шеститомника по истории религий, комментарии к Библии, «Исагогика», «Таинство, Слово и Образ», «Словарь по Библиологии». Всё, что писал и делал отец Александр, было ответом на вопросы прихода; и приход можно было назвать большой лабораторией, в которой вырабатывалась стратегия христианского возрождения. Но его книги – это не публицистика и не популярная литература; многие из них – настоящие, исключительно сильные богословские и художественные произведения.

Как, например, трогательно и просто пишет батюшка о рождении Иисуса в книге «На пороге Нового Завета»:

«Ясли – кормушка для скота, устланная сеном… Она находилась в пещере, высеченной прямо в скале, к которой примыкал дом. Обычно в ней держали овец и коз, привязывали вьючных животных. Там в сумраке подземелья впервые взглянуло на наш мир дитя, «похожее на всех детей земли». Кто мог ожидать такого? Кто мог думать, что вхождение Сущего в творение совершится столь неслышно и тихо? С первых мгновений жизни Мессия становится братом обездоленных. Никакие рождественские огни не могут заставить нас забыть эту картину: Мать–изгнанница с ребёнком на руках, лишённая человеческого жилья, укрывшаяся в деревенском стойле… Ему не нашлось места. “Пришел к своим и свои Его не приняли”. Таков пролог истории Сына Человеческого, Его борьбы, страданий и конечной победы».

Можно перечитывать эти строки без конца, столько в них поэзии.

«В мир, обуреваемый слепыми страстями, в царство духовного и физического рабства, обманутых толп, демагогии, распутства и бесчеловечности пришла божественная Любовь. Звезда Вифлеема зажглась в небе, когда военные марши заглушали плач матерей, когда мостовые улиц и песок арен заливала кровь, когда одни люди задыхались в каменоломнях и корчились в агонии на крестах, а другиеупивались властью, топтали чужие земли, изыскивали новые способы наслаждений».

Ни одного лишнего слова. Нет ничего, рассчитанного на эффект. Все исполнено глубочайшей мудрости. Так было и в его проповедях. Эта лаконичность – сестра великой мудрости и таланта…
следующая страница >>