Андреа Жапп Полное затмение Аньес де Суарси – 4 Андреа Жапп - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Андреа Жапп Полное затмение Аньес де Суарси – 4 Андреа Жапп - страница №10/11


Ватиканский дворец, Рим, октябрь 1306 года
– Кто автор этого послания?

– Не знаю, – ответил секретарь, склоняясь еще ниже. – Один из стражников, стоящий у крепостной стены, уточнил, что его передал запыхавшийся всадник, французский гонец. Я подумал, что речь идет не о бесчисленных просителях, которые досаждают вам каждый день. Значит, к лучшему, что отправитель не стал ставить печать на воск и писать свое имя на свитке.



Гонорий Бенедетти отпустил секретаря легким кивком. Он вертел послание в руках, тщетно ища подпись. Его рот скривился от недовольства. Что это? Анонимное письмо. Какая наглость! Тем не менее он решил ознакомиться с содержанием послания. По мере того, как он расшифровывал высокий стремительный почерк, его сердце билось все сильнее. Ему казалось, что в его мозг вонзались острые лезвия. Он был вынужден по несколько раз перечитывать невыносимые слова прежде, чем до него доходил их смысл.
Ваше святейшество!

Мы сочли необходимым сообщить Вам о кончине мадам Од де Нейра, которая, как нам сказали, была Вашим другом. Произошел ужасный несчастный случай. Похоже, мадам де Нейра случайно потревожила улей, а вырвавшийся оттуда рой набросился на нее.

После заупокойной мессы в соборе мадам де Нейра похоронили в Шартре, где она и жила.
Вот и все. И ничто. Бесконечное ничто. Мысли вылетели из головы, в груди перестало биться сердце. От острой как клинок боли камерленго почти лег на стол. Широко открыв рот, он глотал воздух, но все равно задыхался. В его памяти ожило множество ужасных картин, отвлечь его от которых были способны лишь миндалевидные изумрудные глаза. Вдруг его оглушил бесконечный стон. Сначала он даже не понял, что этот стон вырвался из его груди. Ручьем потекли слезы. От них стала мокрой рука, на которую он, словно отчаявшийся ребенок, положил голову. Неужели все, за что он столько лет боролся, действительно не имело никакого смысла? Неужели он с самого начала заблуждался? Неужели Господь послал ему последнее предупреждение?

Бенедикт, которого он любил как брата, даже сильнее, чем своего старшего брата по крови, Бенедикт, умерший у него на руках. Од, лучезарная Од, спасенная им от топора палача в Осере и теперь погибшая по его вине. Он запретил себе представлять это прелестное лицо распухшим от яда. Два человека, которых он искренне любил. Два человека, которые были способны сделать его дни радостными.

Один одинешенек. Его жизнь превратилась в зловещее кладбище, по которому он бродил в полном одиночестве. Ни один нежный призрак не сопровождал его, блуждавшего среди безымянных, ничего не простивших могил. Такова была цена его проклятия. Он хотел спасти людей от самих себя во имя любви к божественному агнцу. Но вместо этого он уничтожил единственное, что оставалось у него непорочным: свою бесконечную нежность к Бенедикту, свою неизмеримую потребность в Од. Странно. Он, никогда не страдавший корыстолюбием, никогда не интересовавшийся ни деньгами, ни славой, ни даже властью, оказался один в королевстве теней, созданном его собственными руками и крепко запертом на засов. Этот лабиринт ловушек, уловок, гротескных отвратительных масок сегодня вызывал у него стойкое омерзение.

Огромная, бесконечная печаль. Печаль титана, вдруг осознавшего, что власть ускользнула из его рук. Печаль старика, который, оглянувшись назад, понял, что оставил за собой пустыню. Пустыню и ничего другого.

Камерленго выпрямился и вытер лицо обшлагом рукава, пытаясь сдержать рыдания, упрямо вырывавшиеся из груди.

Что прошептал Бенедикт XI перед смертью? «Свет, я вижу Свет. Он заливает меня… До встречи у Господа, мой милый брат». А потом пальцы Папы сильно, словно тиски, сжали руку Гонория. Но вдруг они разжались, оставив камерленго совсем одного в этом мире.

Что Од сказала ему во время их последней встречи, когда он любовался ее улыбкой, всегда приносившей ему спокойствие? «Значит, вы обрекаете нас на несовершенный мир?» И на какое то мгновение грусть заставила потускнеть лучезарный взгляд изумрудных глаз.

«Ненаглядный агнец, я не могу больше заблуждаться. Признаюсь, моя слепота сравнима лишь с моим упрямством. Я так Тебя люблю. Прости меня, что я разочаровал Тебя, не понял смысла тех знаков, что Ты любезно посылал мне в своем бесконечном великодушии. Но, как ни странно, я и сейчас уверен, что был прав: только порядок, установленный нами, может спасти людей от хаоса. Но я всего лишь насекомое. Мне ведомо лишь прошлое и настоящее. Ты же знаешь будущее. Ты есть будущее. Но будет ли оно озарено Твоей славой, или оно превратится в кровавую баню? Не знаю. Странно, но это больше не имеет значения, поскольку Ты указал мне, что я не принадлежу к числу тех, кто установит будущее. Что касается всего остального, моих кровавых преступлений, в совершении которых я признаю себя виновным, то я с нетерпением жду Твоего приговора и наказания. Заплатить за все. Отделаться от угрызений совести. Заснуть наконец».

Когда то, целую вечность назад он объяснил это Бартоломео. В нашей мелочной жизни существуют великолепные моменты, которыми мы совершенно напрасно пренебрегаем. Причиной этому служат смехотворная человеческая поспешность в выводах и амбициозное желание считать себя эталоном времени. Эти моменты служат замками нашего существования. Едва мы перешагиваем через порог, как двери прочно закрываются, оставляя нас без надежды, без желания повернуть назад.

Гонорий Бенедетти откинулся на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Он тщательно обдумывал наступивший момент. Без всякого удовольствия, без малейшего страха. В простой уверенности, что время остановилось.
Он взял в руки длинный стилет, которым вскрывал печати, и залюбовался резной, словно кружево, рукояткой из слоновой кости. Подняв робу, он взглянул на дряблую белую кожу бедер. Ощупывая пах, он наконец почувствовал, как под пальцами медленно бьется его кровь, и спокойным движением вонзил в это место острие стилета. Резкая боль уже не принадлежала ему. Теплый карминовый поток обагрил бедро и лениво потек по икре. Потом из раны вырвался еще один поток. Сначала он хотел сосчитать их, но потом передумал. Он предпочел еще раз вернуться к улыбке Од, к тихому и порой неуверенному голосу Бенедикта, к креветкам, которые они ловили вместе с братом, к гортанному смеху матери.

Неожиданно пришедшая в голову неуместная мысль заставила его рассмеяться: секретарям и камердинеру придется немало потрудиться, чтобы замыть красное пятно, разливавшееся по ковру. Им придется выкручиваться, чтобы не осквернить его память. И тогда Климент V сможет сообщить, что его возлюбленный брат умер от сердечной слабости в полном согласии со своей душой.
Замок Отон дю Перш, Перш, ноябрь 1306 года
Дни, прошедшие с момента возвращения Артюса в замок, были наполнены молчанием, прерываемым лишь светскими беседами. После бесконечного облегчения, которое она испытала, когда ее дражайший супруг наконец обрел свободу и был отмыт от всех подозрений, после всепоглощающей радости, от которой она задрожала всем телом, едва увидела, как он, исхудавший, спешивается во дворе, после безумных ночей любви, когда она рыдала от счастья и благодарности к Господу, Аньес почувствовала, что наступило время немых вопросов. Вопросов, которые отравляли все дни, настолько опасными были ответы на них. Аньес чувствовала, что они вот вот сорвутся с языка ее супруга. Но безукоризненно воспитанный и благородный мужчина не решался их задавать, боясь поставить ее в безвыходное положение. Аньес презирала себя за трусость, которую неожиданно обнаружила у себя. И это она, бесстрашно вступавшая в схватки! Любовь к ближнему всегда делает человека трусливым, ибо он боится потерять дорогое существо. Она тщетно повторяла себе, что нет ничего более катастрофического, чем разрушительное воздействие неуверенности. Мужество оставило Аньес. Порой она бросалась к кабинету супруга, преисполненная решимости рассказать всю правду о своем прошлом, о дочерях, Клеманс, пророчестве, подлинной роли Леоне, поисках. Но в нескольких футах от двери кабинета она останавливалась и возвращалась в свои апартаменты. Сотни раз она надеялась, что слово или вздох принудят ее к откровениям вопреки собственной воле. Напрасно.
Аньес показалось, что ужин длится бесконечно долго. Она, которой никогда прежде не докучали присутствие супруга, его улыбки, влюбленные взгляды, считала минуты между переменами блюд. И это приводило ее в отчаяние. Признания роились в ее голове, готовые вырваться наружу. Но от ужаса перед непредсказуемыми последствиями они застревали у нее в горле. Нет, она не уставала от взглядов Артюса, от его слов и жестов. Тем не менее сейчас его общество удручало ее. Служанка поставила на стол третью перемену, шодюме126 из щуки, политой кислым виноградным соком и белым вином и приправленной щепоткой шафрана и имбиря. Кисловатый вкус соуса как нельзя лучше сочетался с нежной рыбой.
– Вы такая задумчивая, моя любимая… И совсем неразговорчивая. Вы хорошо себя чувствуете после той чудовищной истории, чуть не стоившей вам жизни? Ах, мадам, как только я вспоминаю об этом, мои ноги становятся ватными. Я постоянно с ужасом думаю, во что тогда превратилась бы моя жизнь, целиком принадлежащая вам. – Юмор немного разогнал запоздалый страх, и граф с улыбкой закончил: – Вы можете мне возразить, что это еще одно прекрасное доказательство мужского эгоизма.

– Что вы, друг мой! Это прекрасное доказательство любви в глазах дамы, наполнившей жизнь своего возлюбленного новым смыслом. Отвечая на ваш вопрос, скажу, что здоровье понемногу возвращается ко мне благодаря вашему счастливому спасению и заботам мессира Жозефа. Ужасная слабость, отбивавшая у меня желание что либо делать, постепенно проходит.



Опять воцарилось молчание. Аньес лихорадочно думала в тщетной надежде отыскать в памяти какую нибудь приятную историю, чтобы продолжить разговор. Но потребность высказаться откровенно, все объяснить душила ее.

– Может быть, мадам, вам не хватает общества рыцаря де Леоне? Ведь мы его так редко видим.

– Да, – ответила Аньес, заставив себя улыбнуться. – Он очень занят. Насколько я поняла, он разыскивает диптих, который его кузен опрометчиво продал, а сейчас хочет выкупить.

– Да, он мне рассказал эту историю, принося извинения за свои частные отлучки. – Граф нахмурил брови, словно силясь что то вспомнить. – Но, мадам, видите ли, я во все это не верю.



Аньес задрожала всем телом, пытаясь скрыть зарождавшуюся тревогу.

– В извинения и сожаления рыцаря?

– Нет. В эту байку о диптихе. Неужели Леоне пустился в долгое и изматывающее путешествие – ведь путь с Кипра неблизкий, – чтобы разыскать какое то произведение искусства? Этот жалкий предлог мог бы вызвать у меня смех, если бы я не чувствовал, что за ним скрывается другая, намного более грозная правда. По крайней мере, я так думаю.

– Орден госпитальеров, как и многие другие ордена, известен своими тайнами, к которым ни один профан не в состоянии даже приблизиться, – уклонилась от прямого ответа Аньес.



Граф бросил на жену пронзительный взгляд, один из тех, которыми он удостаивал собеседников, когда сомневался в их честности. Аньес ненавидела этот взгляд.

– Впрочем, вы правы, – согласилась она слишком непринужденным тоном, чтобы он мог успокоиться.



На смену разговору, принявшему форму куртуазного состязания, когда каждый участник тщательно оценивает промахи и силы противника, вновь пришло молчание. Головокружение, не имевшее ничего общего с отравлением, жертвой которого она стала, немного выбило Аньес из колеи. Святые небеса! Она проклинала себя за подозрения, недоверие, печаль, за все эти чувства, которые вспыхнули у Артюса. Она понимала, что в этом есть ее вина. На что она надеялась? Глупо было верить в то, что этот умный и проницательный человек позволит себя одурачить неумелой ложью. Разумеется, какое то время любовь к ней не позволяла ему смотреть правде в глаза. Аньес ужасно боялась, что граф рассердится на нее, узнав, что она воспользовалась его слабостью влюбленного. И из за этого ужаса она решила ничего не рассказывать ему о своей жизни.

Приход служанки, осторожно поставившей на стол блюдо с оладьями, заполнил на несколько минут тишину, ожидание, с каждым мгновением становившееся все более тягостным для них обоих. По сути, Аньес была достаточно честной, чтобы признать: она надеялась только на одно, на то, что он потребует от нее объяснений и прикажет сказать всю правду. Тогда она не сможет отступить. Он избавит ее от мучительных сомнений. Но чего на самом деле она боялась? Что он вдруг разочарует ее узостью своих взглядов. Что он недооценит ее. Не поймет, что совершенные в юности поступки, пусть и предосудительные, были обусловлены лишь безумным страхом вновь попасть в когти Эда, стать жертвой его похоти. Чтобы избежать этого, ей нужен был ребенок, но Гуго де Суарси оказался бесплоден. И тогда случайно встреченный незнакомец, о котором она давно забыла, спас ее от более грозной опасности, чем смерть.

У Аньес совсем пропал аппетит. Тем не менее она взяла несколько оладий, чтобы соблюсти правила приличия. Артюс залпом выпил свой бокал и устало вздохнул.

– Вам скучно, мсье?

– В вашем обществе? Никогда, мадам. – Внезапно он весь напрягся и продолжил: – Аньес… говорят, любовь со временем исчезает, особенно после рождения ребенка. Вы в это верите?

– Нет, – убежденно ответила она. – В любом случае, моя любовь к вам только возросла, причем до такой степени, что порой у меня кружится голова.



Разволновавшись, она спросила:

– Неужели вы в столь куртуазной манере намекнули мне, что ваша любовь немного остыла?



Артюс рассмеялся.

– Не могу поверить, что такая проницательная дама, как вы, способна выдвинуть столь нелепое предположение. Каждое мгновение моей жизни наполнено вами. И хотя тюремное заключение измотало меня, я мечтал лишь об одном: положить вас рядом с собой и лишать сна все ночи напролет. Неужели это служит свидетельством того, что мужчина разлюбил свою даму?

– А разве вы сомневаетесь в моей любви? Это так неразумно…

– Дорогая моя, я нисколько не сомневаюсь, – ответил он таким грустным тоном, что она встала, подошла к нему, взяла за руки и поцеловала их. – Но меня глубоко огорчает то, что вы не испытываете ко мне полного доверия. Разве я когда нибудь давал вам повод думать, что буду глумиться над ним?

– О, мой славный супруг, нет, – запротестовала Аньес. – Вы самый достойный, самый надежный мужчина из всех, которых мне доводилось встречать. Я знаю, что вы скорее умрете, чем нарушите данное слово… Что вы такое говорите!

– И все же, мадам…

– И все же? – с трудом произнесла Аньес.

Сердце Аньес заныло. Она оказалась права. Артюс догадался об ее уловках и полуправдивых откровениях. Она приготовилась к худшему.

– Прошу вас, мадам, вернитесь и сядьте на свое место. Я хочу видеть ваши глаза.



Она послушно пошла назад в дрожащем свете факелов и огня, полыхавшего в камине. На несколько секунд колыхавшиеся языки пламени исказили ее силуэт. Потом вдруг он скрылся во мраке, чтобы затем вновь появиться. Артюс отказывался видеть в этом дурное знамение. Он гнал прочь мысль, что однажды Аньес может исчезнуть навсегда. Граф был уверен, что многочисленные узы, связавшие их друг с другом, не позволят ему жить, если она исчезнет. Его снова охватили сомнения. Должен ли он принудить ее к откровениям? Рассердится ли она на него, если он заставит ее выдать тайну, которую она столь ревностно оберегает? Он так боялся обидеть ее… Но маскарад слишком затянулся. Им двигало вовсе не беспокойство супруга. То, что он предполагал, было намного страшнее. По правде говоря, история, которую ему поведала Аньес два года назад, объясняя, почему она так разволновалась из за исчезновения маленького слуги, Клемана, лишь отчасти удовлетворила Артюса. Желание нравиться своей возлюбленной супруге сделало все остальное. Однако поведение Аньес в последующие месяцы сначала заинтриговало графа, а потом встревожило. Разумеется, она была воплощением доброты и великодушия, но не до такой же степени, чтобы потерять сон и аппетит из за того, что девочку, незаконнорожденную дочь умершей служанки, никак не удавалось найти. Он слышал, как она всю ночь ходила по своей опочивальне. Он замечал, с каким трудом она буквально заставляла себя есть, когда Монж де Брине приносил одно и то же известие: их поиски не дали никаких результатов. Он ловил взгляды, которые она быстро отводила, чтобы он не заметил слез, появлявшихся всякий раз, когда он упоминал имя Клеманс. Голос возлюбленной супруги оторвал графа от невеселых мыслей:

– Я выполнила вашу просьбу, мсье.



Артюс внимательно разглядывал ее платье итальянского покроя. Тяжелый красновато коричневый бархат с золотистым отливом подчеркивал медный оттенок волос Аньес. И тут он мысленно увидел ее в простеньком сером платье, в котором она ходила на мессу. Это был самый красивый туалет дамы де Суарси. Он вспомнил, как разволновался, когда она, одетая в крестьянские браки, но величественная, как королева, садилась верхом на Ожье. Он прогнал чувства, сжимавшие его грудь. Время недомолвок и страха показаться нелюбезным прошло. Он должен знать. И он начал нежным голосом:

– И все же, мадам, какую страшную тайну вы от меня скрываете?



Аньес закрыла глаза и вздохнула. Лицо ее смертельно побледнело. Едва шевеля почти белыми губами, она прошептала:

– Я обо всем расскажу вам, мсье. Если потом вы сочтете, что я недостойна вашей любви, прошу вас, скажите мне об этом откровенно. Не надо меня щадить.



Как ни странно, но это предостережение нисколько не обеспокоило Артюса. Все, что имело отношение к его супруге, не могло быть дурным. Ничто, исходившее от нее, не могло его разочаровать. Он бы поклялся в этом своей жизнью. Аньес отпила глоток вина и начала свой рассказ.

Зазвучал такой спокойный, такой удивительно монотонный голос, что Аньес с трудом его узнала:

– Клеманс – моя родная дочь. Как и Матильда, она не Суарси.



Ради Артюса Аньес вытащила из лабиринта памяти все подробности, которые причиняли ей огромные душевные муки. Она ни о чем не умалчивала, не старалась найти себе оправдание. Но она не была щедрой на слова и эмоции. Кровосмесительное желание Эда, ее ангел мадам де Ларне, замужество с Гуго, ужасная агония этого мужчины веры и чести, смерть которого вновь бросила ее в когти подлой похоти сводного брата, приезд Леоне, обнаружение священного свитка в Клэре, камерленго Гонорий Бенедетти и его приспешники, отравленные монахини, поиски, другая кровь… Казалось, жизнь навсегда покинула Аньес, но вернулась снова после их встречи недалеко от ульев, когда его охватила застенчивость влюбленного, а ее – паника.

Целый час граф слушал Аньес, не перебивая, едва осмеливаясь время от времени закрывать глаза или подносить к губам бокал, боясь, что она остановится. Он быстрым жестом отослал служанку, принесшую десерт. Погрузившись в свой кошмар, Аньес даже не заметила ее. Несколько раз он был вынужден сдерживать безумное желание броситься к ней и сжать так крепко, чтобы она едва не задохнулась в его объятиях.

Аньес замолчала и отпила глоток вина. Граф протянул к ней руки, но она отказала ему кивком головы. Сделав глубокий вдох, она продолжила:

– Я уже говорила это рыцарю де Леоне и теперь повторяю вам: должно быть, я выгляжу в ваших глазах общедоступной шлюхой. Но, заклинаю вас, помните: рыцарь ни в коем случае не должен узнать, что Клеманс – девочка.

– Вы, мадам… – прошептал Артюс, задыхаясь, борясь с эмоциями, от которых на глазах выступили слезы. – Вы сияние божественного света. Ваше несгибаемое мужество, ваша решимость без ненависти, ваша… странная сила… Я думал, что не смогу любить вас сильнее, поскольку уже бесконечно люблю вас. Но я ошибался. Вы только что впустили меня в свою душу, и единственное, что я хочу, так это остаться в ней навсегда. Это единственное место, где мне вечно будет хорошо. Вы позволите?

Бездонный взгляд серо голубых глаз встретился со взглядом графа. Аньес не нуждалась в словах. Впрочем, существовали ли подходящие слова? Теперь Артюс твердо знал, что ничто и никогда не сможет омрачить их любовь. Он неторопливо встал и не спеша направился к Аньес. Она прижалась лицом к животу любимого человека и расплакалась. Они долго молчали. Артюс, обхватив ее руками, нежно покачивал из стороны в стороны, пытаясь осушить слезы горя или радости, он точно не знал. Наконец она подняла голову, и он поцеловал ее в губы. Она повторила, на этот раз поспешно:

– Леоне ни в коем случае не должен узнать, что Клеманс – девочка.

– Он не сумеет ее защитить?

– О, он будет защищать ее до последней капли крови. Но я уверена, что наши враги обнаружили рыцаря. Они будут следовать за ним по пятам. Леоне – человек Бога. Более того, он человек, который видит лишь Бога. Если он поймет, что в жилах Клеманс течет другая кровь, он не отступит до тех пор, пока пророчество не сбудется. – Срывающимся голосом она закончила: – Я не хочу такой судьбы для своей дочери. Я не хочу, чтобы она стала ставкой в игре превосходящих сил, которые легко сломят нас ради своих целей. И неважно, что это за силы: Тьмы или Света.

– Вы знаете, где прячется Клеманс? – нежно спросил Артюс.

– Недалеко от замка, на хуторе Лож. Я совсем недавно узнала об этом. Меня заинтриговали частые прогулки мессира Жозефа по лесу, из которых он всегда возвращается с пустым мешком. Я проследила за ним. Он спрятал и оберегал Клеманс с момента ее исчезновения. Признаюсь вам, я разрываюсь между бесконечной признательностью к нему и горькой обидой. Но сама Клеманс потребовала, чтобы он хранил тайну. Она привела убедительный довод, сказав, что я сразу же побежала бы к ней, а наши враги пошли бы по моим следам. Очаровательная Полина, протеже мессира Жозефа, приютила ее, выдав за свою младшую сестру. Они разводят кур.

– О, мадам, моя дорогая… Что за безумная идея скрывать от меня так долго правду! Какое же ничтожное уважение вы питаете ко мне!

– Да вы с ума сошли! – почти закричала Аньес. – О каком ничтожном уважении вы говорите, когда я считаю вас одним из самых достойных людей?! Мне просто было страшно. Страшно, что вы станете меня меньше любить, будете меня осуждать. Страшно, что из за моих откровений вы можете оказаться в опасности.

– Но именно ваше молчание подвергает меня опасности, поскольку еще большая опасность грозит вам! Забудем о моих упреках… Мы должны действовать. Клеманс не может больше оставаться там. Она изменилась? Я хочу сказать: физически?

Лицо Аньес осветила лучезарная улыбка:

– Она такая красивая, такая… чудесная. Она выросла, стала почти женщиной. Ее волосы теперь длинные. Вы удивились бы, насколько она образованная… Мессир Жозеф раскрыл ей столько тайн!

– Мы должны найти надежное место, чтобы ее защитить.

– Но какое? Я питала иллюзии, что смогу ее защитить, но… Им почти удалось меня убить, хотя я даже не подозревала, что наши враги совсем рядом.

– Здесь никто не знает Клемана или Клеманс, кроме вас, моего врача, Полины и Леоне. Одним словом, они благородные люди. Клеманс могла бы… поступить к вам на службу… Просто надо сделать так, чтобы Леоне никогда ее не встретил… А она не должна приближаться к Суарси и Клэре.

– Она слишком похожа на меня, и одного взгляда достаточно, чтобы понять: между нами есть кровная связь, – возразила Аньес.

– Черт возьми! – воскликнул Артюс.

Он ходил взад вперед по комнате, скрестив руки за спиной. Вдруг он остановился и сказал:

– Сардиния! Там живет мой славный кузен Жак де Каглиари, тот самый, которому я рассчитывал доверить вас и Филиппа, если мне не удастся вырваться из подстроенной ловушки. Он похож на медведя, но на медведя, который предпочтет скорее умереть, чем изменить своему слову. Он всегда ненавидел приказы и запугивания. Никто не станет искать Клеманс в этом диком засушливом краю. Она поедет туда под охраной, переодетая в молодую горожанку, которая отправляется к своему жениху. Все они ищут мальчика. Слугу.



Глаза Аньес округлились от изумления. Она с трудом выговорила:

– Сардиния? Господи Иисусе, это же край света! Но я понимаю, что вы правы… Знать, что она так далеко от меня…

– Зато вне досягаемости, мадам. Она проведет там в худшем случае год другой. Дадим Леоне и его тайным собратьям время на то, чтобы с корнем истребить всех тех, кто хочет погубить вас и вашу дочь.

– Но сумеют ли они?

– Если так Богу будет угодно.

Аньес встала. Она подошла к супругу и склонила голову ему на плечо. Он погладил ее по волосам медового оттенка. И густые пряди скользили между его пальцами, словно шелковистый бальзам.

– Любимый мой! Перед отъездом Клеманс мне хотелось бы провести вместе с ней весь день, отужинать в ее обществе, рассказать о многих вещах, прогуляться вместе с ней в саду… погрузиться в воспоминания.

– Полина принесет нам корзинку с яйцами. Младшая сестра будет сопровождать ее. Но уйдет Полина одна. Ранним утром Клеманс уедет в сопровождении жандарма. – Он улыбнулся, и ей захотелось поцеловать его в губы. – Позволите ли вы мне разделить с вами ужин, или я буду лишним? Сейчас самое время встретиться с мадемуазель моей дочерью по линии жены, той самой, которая была готова заколоть меня кинжалом, если бы я вас обидел в вашем мануарии. Вы помните? Черт возьми, она не шутила! Хорошая кровь не может лгать!

На следующее утро незадолго до первого часа Артюс д’Отон приказал оседлать Ожье. Граф, немного поколебавшись, поставил ногу в стремя. Он погладил гриву великолепного коня, которого слегка смущала нерешительность хозяина. Граф прошептал Ожье на ухо:

– Ожье, мой доблестный Ожье… Ты ничего не знаешь о жизни людей. Как же ты, наверное, счастлив!



Он позвал конюха и, протягивая ему вожжи, уточнил:

– Мой отъезд откладывается на несколько минут. Привяжи коня.



Артюс медленно пошел назад. И что? Теперь они с Леоне хранят одну и ту же тайну. Будет вполне естественно, если они поговорят как мужчина с мужчиной. Граф ускорил шаг.

Артюс нашел Леоне сидящим за маленьким столиком в его комнатке. Граф коротко рассказал рыцарю о признаниях, сделанных его супругой.

– Я испытываю огромное облегчение оттого, что мадам д’Отон решилась открыть вам правду. Эта правда позволит вам понять, какая серьезная опасность нависла над ней. Я отложил свой отъезд, испугавшись, что она окажется очень уязвимой. Но это не так. Вы храбрый и умный человек. Вы не отступите перед врагом, чтобы защитить свою супругу. Значит, я могу ехать с легким сердцем, чтобы продолжить мои поиски.

– Найти Клемана и манускрипты, – подытожил Артюс д’Отон.

– Разумеется.

– Мсье, я ваш вечный должник. Вы спасли существо, которое мне дороже всей моей жизни. Вы оберегали мою супругу, когда нас хотели разлучить. Наконец, вы вырвали меня из когтей инквизиции. Приятно чувствовать себя должником: познаешь, что такое смирение. Осознаешь свои слабости. Я не уверен, что когда нибудь смогу оплатить свой долг.

Леоне одарил графа одной из своих странных улыбок, которые, казалось, исходили из глубины души, куда никто не имел доступа.

– Никаких долгов, мсье, чистосердечно говорю я вам. Служение Богу нельзя оплатить распиской, данной ростовщику.



Более сухим тоном граф добавил:

– Тем не менее, мсье, при всем моем уважении к вам – а мы должны быть выше правил, продиктованных нашим положением в обществе, – я предпочел бы вам помочь, чем так долго оставаться в неведении, что превратило меня в жалкого статиста. Вы могли бы воспользоваться моим мужеством и шпагой.

– От всей души прошу прощения, мсье. Но вы должны понять, что это был не мой выбор. Такой выбор сделала мадам. К тому же существа, с которыми мы боремся на протяжении нескольких столетий, редко берутся за шпагу. Они пользуются тайным оружием.

– Вы правы, – шепотом согласился граф. – Когда вы огорчите нас своим отъездом?

– Завтра. С вашего позволения я поприветствую графиню и пожелаю ей удачи. Ваше присутствие в замке доставляет мне огромное облегчение, особенно сейчас, когда вы знаете, какая угроза нависла над графиней, – ответил Леоне. – Помните, мсье, ни на мгновение не забывайте о том, что у нас есть грозные враги, готовые на все. Даже малейший знак, самая незначительная деталь должна вызывать у вас подозрение и тревогу. Сейчас они дезорганизованы, но вскоре вновь наберутся сил.

Артюс нисколько не сомневался в том, что это были не пустые слова. К страху графа за супругу примешивался настойчивый вопрос: почему она выбрала его? Шла ли речь о сердечном порыве, или она, сама того не зная, следовала непостижимому плану? Настойчивый и волнующий вопрос, поскольку он предполагал, что они уже целую вечность предназначены друг другу.

– Когда вы вернетесь, рыцарь?

– Когда я наконец найду Клемана. Он скрывается так ловко, что шпионам камерленго не удалось напасть на его след… Но как долго это может продолжаться? Он так молод, а они не знают жалости.

– Надеюсь на скорую встречу, рыцарь.



– Если так Богу будет угодно.
Краткое историческое приложение
Архимед (287–212 гг. до н. э.) – гениальный древнегреческий математик и изобретатель. Мы обязаны ему многочисленными открытиями в области математики, в частности открытием знаменитого закона, который носит его имя. Он также вычислил первое довольно точное значение числа л, был убежденным сторонником экспериментов и доказательств. Ему приписывают авторство многих изобретений, в частности катапульты, бесконечного винта, системы рычагов и блоков и зубчатого колеса. На проведенном недавно аукционе один из палимпсестов был оценен в два миллиона долларов. Предполагается, что в тексте, первоначально написанном на этом палимпсесте, говорилось о достижениях Архимеда в области вычисления бесконечно малых значений. Впоследствии этот документ использовали, чтобы записать на нем библейский текст. А ведь нам удалось вычислить дифференциалы только через две тысячи лет! Ходят слухи, что счастливым покупателем этого палимпсеста был Билл Гейтс. Документ был передан в Художественный музей Уолтерса в Балтиморе, где он стал объектом самых современных исследований.
Бенедикт XI (Никола Бокказини, 1240–1304) – Папа Римский, О нем известно довольно мало. Выходец из очень бедной семьи, этот доминиканец до самой смерти вел аскетический образ жизни. Один из немногих дошедших до нас исторических анекдотов красноречиво свидетельствует об этом: когда после избрания Бенедикта его мать захотела с ним встретиться, она надела лучший свой наряд. Но сын вежливо объяснил матери, что ее платье слишком богатое и он хочет, чтобы она и впредь оставалась скромной женщиной. Наделенный покладистым характером, этот бывший остийский епископ стремился смягчить разногласия, существовавшие между Церковью и Филиппом IV Красивым, но вместе с тем проявил суровость по отношению к Гийому де Ногаре и братьям Колонна. Он скончался после восьми месяцев понтификата 7 июля 1304, отравленный фигами, или инжиром.
Бонифаций VIII (Бенедетто Каэтани, около 1235–1303) – кардинал и легат во Франции, затем Папа. Он был яростным защитником папской теократии, которая противостояла современному праву государства. Открытая вражда с Филиппом IV Красивым восходит к 1296 году. Страсти не утихли даже после смерти Папы, поскольку Франция предпринимала попытки начать процесс против его памяти.
Валломброзо (от лат. Vallia Ombrosa) – аббатство в Тоскане, расположенное на высоте 1000 м. Оно было основано в 1036 году святым Иоанном Гуальбертом. Вскоре оно стало центром конгрегации бенедиктинцев. Закрытое в 1808 году, оно было восстановлено Фердинандом III. В 1866 году аббатство окончательно прекратило свою деятельность. В XII веке в конгрегацию входили 23 монастыря. В Валломброзо учился Галилей.
Валуа Карл де (1270–1325) – единственный брат Филиппа IV Красивого. На протяжении всей своей жизни король испытывал к брату слепую привязанность и поручал ему миссии, которые, несомненно, были ему не по плечу. Карл де Валуа – отец, сын, брат, дядя и зять королей и королев – всю жизнь мечтал о короне, которую так и не получил.
Вальденсы, или лионские бедняки братья – одна из самых крупных ересей той эпохи, причем не только по своему распространению, но и по влиянию на население. Движение, ратовавшее за бедность, евангельскую чистоту и всеобщее равенство, было создано около 1170 года Пьером Вальдесом (Вальдо), богатым лионским купцом, который пожертвовал ему все свое имущество. Успех вальденсов, как и катаров, был во многом связан с недовольством церковными кругами. Сначала это движение выражало интересы зажиточных слоев общества, стремившихся к чистоте. У вальденсов в сан могли быть рукоположены и женщины. Вскоре инквизиция стала преследовать приверженцев вальденсов, поскольку они отрицали все, что расходилось со строгим прочтением Евангелий. Одни вальденсы примкнули к движению «католических бедняков», другие разбрелись по всей Европе, создав отдельные сообщества, которые существуют и в наши дни.
Го Бертран де (около 1270–1314) – сначала был каноником и советником короля Англии. Выдающиеся способности дипломата помогли ему не поссориться с Филиппом IV Красивым во время войны между Англией и Францией. В 1299 году он стал архиепископом Бордо, а затем, в 1305 году, преемником Бенедикта XI, взяв имя Климента V. Плохо ориентируясь в ситуации, сложившейся в Италии, он в 1309 году обосновался в Авиньоне. Не согласившись с Филиппом IV Красивым в делах, сделавших их противниками, а именно в том, что касалось посмертного процесса Бонифация VIII и уничтожения ордена Храма, тамплиеров, он занял выжидательную позицию. Ему удалось усмирить гнев монарха в первом деле и практически устраниться от второго.
Другая кровь. В XIV веке ничего не было известно о группах крови. Кровь на Туринской плащанице, в которую было завернуто тело Христа, на тунике из Аржантея, в которой он шел на Голгофу, и на сударии из Овьедо, которым было закрыто его лицо при снятии с креста, принадлежит одному человеку, ее группа – АВ. Эта группа встречается крайне редко, что практически исключает случайное совпадение. К тому же группа АВ появилась примерно две тысячи лет назад на Среднем Востоке. Представляется, что она распространилась во Франции примерно во втором тысячелетии нашей эры. Группа АВ является рецессивной, поэтому возникает вопрос о ее устойчивости, особенно если принять во внимание тот факт, что ее носителей в мире сравнительно немного. В самом деле, у родителей с группой крови АВ (что само по себе статистически маловероятно) есть лишь один шанс из двух, что дети унаследуют их группу крови, в отличие от родителей с часто встречающейся группой крови 0, дети которых практически всегда рождаются с этой же группой. С сугубо статистической точки зрения группа АВ должна была исчезнуть, тем более что ее обладатели предрасположены к некоторым болезням. Тем не менее она продолжает существовать, хотя встречается редко.

Радиоуглеродный анализ показал, что туринская плащаница датируется 1250–1340 годами, туника из Аржантея – 800 годом, сударий – 500 годом. Однако Церковь разрешила взять образцы – по крайней мере, в случае с сударием, – только с краев, которые, как правило, более подвержены порче и менее пригодны для установления точной даты. Ходят слухи, что на самом деле Церковь не хочет, чтобы сударий был приписан Христу. Будто бы она боится коллективной истерии правоверных христиан. Так это или нет, недостаточно фактов, чтобы вынести окончательное решение. Наконец, еще одна загадка, вызывающая удивление ученых. На тунике из Аржантея якобы были найдены неповрежденные белые тельца, хотя эти клетки разрушаются вскоре после смерти (а ведь туника датируется как минимум XIII веком). Чтобы объяснить этот феномен, была создана следующая гипотеза: белые тельца сохранились благодаря растительным консервантам, которые широко использовали в ту эпоху, когда жил Христос. Что касается мужского лица, отчетливо проступающего на сударии, то на этот счет существует множество объяснений, от божественного чуда до воздействия солнечных лучей на ткань, хранящуюся за стеклом.
Евреи. Начиная с VI века евреи постоянно подвергались издевательствам, дискриминации и гонениям. Исключением стал период правления Людовика I Благочестивого (814–840), взявшего евреев под свою защиту и даже создавшего специальную должность «докладчика по еврейскому вопросу», который должен был следить за выполнением королевского ордонанса. Относительный мир установился в том числе и благодаря усилиям святого Бернара. Святого Бернара привели в ужас попытки озлобленных крестоносцев разжечь антисемитизм, сделав евреев главными виновниками смерти Христа. Впрочем, мир оказался коротким. Из за слухов о ритуальных убийствах ненависть вспыхнула с новой силой. Евреев обвиняли, совершенно бездоказательно, в убийствах христианских младенцев, хотя не было найдено ни одного трупа. Эти необоснованные слухи послужили причиной уничтожения еврейской общины Блуа. В 1171 году все ее члены были сожжены на костре. В 1182 году Филипп Август, воспользовавшись народным гневом, изгнал евреев, конфисковал их имущество и аннулировал кредиты всех заемщиков, в число которых входило и Французское королевство. Людовик IX Святой не остался в стороне, когда инквизиция приравняла иудаизм к ереси. Он приказал сжечь в Париже восемьдесят телег с талмудическими манускриптами под тем предлогом, что они отвращают правоверных от единственной Книги – Библии. Тогда же участились случаи насильственного обращения в христианство, не говоря уже об обращениях из страха за свою жизнь. Четвертый Латеранский собор стал решающей вехой. Он запретил евреям заниматься ростовщичеством, обязал носить особую одежду, чтобы их можно было узнать, принял постановления относительно богохульства при неискреннем обращении в христианство. Охота на евреев стала одной из главных миссий инквизиции. Инквизиция обязала всех евреев носить на рукаве желтый круг, а женщин – закрывать лицо вуалью. В 1294 году был принят ордонанс, предписывающий евреям жить на специально отведенных для них улицах. В 1290 году дело парижского еврея Джонатана, якобы плюнувшего на освященную облатку, хотя свидетельские показания были весьма противоречивыми, вновь разожгло антисемитизм. Это дело также дало повод Филиппу Красивому издать в июле 1306 года ордонанс, предписывающий всем евреям покинуть территорию Французского королевства, хотя некоторые сеньоры открыто возражали против этого, поскольку у них не было никакого желания терять денежную манну, сыпавшуюся на них благодаря евреям. Более того, они были уверены, что эти дискриминационные меры были обусловлены желанием государства радикальным образом избавиться от долгов.
Клэре – женское аббатство в департаменте Орн. Аббатство расположено на опушке леса Клэре, на территории прихода Маля. Строительство, решение о котором было принято в июне 1204 года Жоффруа III, графом Першским, и его супругой Матильдой Брауншвейгской, сестрой императора Оттона IV, продолжалось семь лет и закончилось в 1212 году. И церемонии освящения аббатства принимал участие командор ордена тамплиеров Гийом д'Арвиль, о котором мало что известно. Аббатство предназначалось для монахинь затворниц ордена цистерцианцев, бернардинок, которые имели право разрешать уголовные и гражданские дела, опекунские дела и дела об обидах и выносить смертные приговоры.
Лэ Марии Французской – двенадцать лэ, обычно приписываемых некой Марии, уроженке Франции, жившей при английском дворе. Некоторые историки полагают, что речь идет о дочери Людовика VII или графа Меланского. Лэ написаны до 1167 года, а басни – около 1180 года. Перу Марии Французской принадлежит также роман «Чистилище святого Патрика».
Ногаре Гийом де (около 1270–1313) – доктор гражданского права. Преподавал в Монпелье, затем в 1295 году вошел в состав Совета Филиппа IV Красивого. Крут его обязанностей быстро расширился. Сначала более или менее тайно он принимал участие во всех крупных религиозных делах, сотрясавших Францию, в частности в судебном процессе Бернара Сэссе. Затем Ногаре вышел из тени и сыграл решающую роль в деле тамплиеров и в борьбе против Бонифация VIII. Ногаре был человеком большого ума и незыблемой веры. Он ставил перед собой цель спасти одновременно и Францию, и Церковь. Он стал канцлером короля, но затем уступил эту должность Ангеррану де Мариньи. Однако в 1311 году печать вновь вернулась к нему.
Орден Святого Иоанна Иерусалимского – Гостеприимный орден, госпитальеры, признан в 1123 году папой Паскалем II. В отличие от других рыцарских орденов, госпитальеры изначально ставили перед собой благотворительные цели. Лишь позднее орден взял на себя и военную функцию. После падения Акры госпитальеры нашли прибежище на Кипре, затем на Родосе и наконец на Мальте. Во главе ордена стоял великий магистр, который избирался генеральным капитулом, состоявшим из высших должностных лиц. Орден подразделялся на «языки», или провинции, которыми в свою очередь управляли великие приоры. В отличие от ордена тамплиеров и несмотря на свое богатство, госпитальеры всегда пользовались благожелательной поддержкой общества. Вероятно, это было связано с благотворительной миссией ордена и смирением его членов.
Роберт Болгарин – болгарин по происхождению, он увлекся учением катаров, получил высшую степень посвящения и стал доктором этой веры. Затем перешел в католичество и вступил в орден доминиканцев. Папа Григорий IX (1227–1241) увидел в нем «разоблачителя» еретиков, ниспосланного Провидением. На самом деле представляется вероятным, что Роберт Болгарин специально устраивал ловушки самым ученым из катаров. Едва он был назначен в 1235 году генеральным инквизитором в Шарите сюр Луар после убийства своего предшественника Конрада Марбургского, как начались зверства, леденящие душу пытки. Повергнутые в ужас дошедшими до них рассказами о расправах, архиепископы Санса и Реймса, а также несколько других прелатов выразили свой протест. Первое расследование, выявившее в феврале 1234 года бесчинства Роберта Болгарина, привело к отстранению его от должности. Тем не менее в августе следующего года он вновь снискал милость Папы и вскоре возобновил свои «развлечения». И только через несколько лет он был окончательно отстранен от власти и в 1241 году был приговорен к пожизненному заключению.
Свинец. Человек стал использовать свинец три с половиной тысячи лет назад. Он способствует росту, но только в ничтожных дозах. Долгое время свинец был излюбленным ядом отравителей. Свинец применяли в самых различных целях: для легирования, герметизации, очистки канализации, при изготовлении книжных переплетов, кухонных принадлежностей, для паяния консервных банок. Он стал также одним из первых подслащивающих средств в истории, поскольку римляне добавляли его в вина. Отравление свинцом было первой профессиональной болезнью, признанной во Франции. Симптомы болезни варьируются в зависимости от дозы и длительности периода интоксикации. Хроническая интоксикация (малые дозы в течение длительного периода) приводит к практически необратимому нейротоксикозу, пагубно влияющему на способности к обучению, а также на развитие плода и ребенка. При средней интоксикации (более высокие дозы) появляются металлический привкус во рту, анорексия, резкие абдоминальные боли, тошнота, рвота, диарея. Острая интоксикация (очень высокие дозы) характеризуется возбудимостью или, наоборот, сонливостью, гипотензией, конвульсиями, комой.
Средневековая инквизиция – следует отличать средневековую инквизицию от испанской святой инквизиции, прибегавшей к свирепым и беспощадным расправам, не имевшим ничего общего с тем, что происходило во Франции. Только за период, когда великим инквизитором был Томас Торквемада, в Испании погибло более двух тысяч человек. Сначала средневековая инквизиция находилась в ведении епископата. Папа Иннокентий III (1160–1216) установил правила инквизиторской процедуры, издав в 1199 году буллу Vergentis in senium. Намерения Папы не сводились к истреблению отдельных индивидуумов. Доказательством этому служат решения IV Латеранского собора, состоявшегося за год до смерти Папы. Эти решения запрещали применять ордалии к инакомыслящим. Понтифик стремился к искоренению ересей, угрожавших основам Церкви, поскольку они ставили под сомнение в том числе и бедность Христа как жизненную модель, впрочем, довольно сомнительную, если судить по огромным наделам плодородных земель, принадлежавших монастырям. Затем она превратилась в папскую инквизицию. Это произошло при Григории IX, отдавшем право вершить инквизиторский суд доминиканцам и, в меньшей степени, францисканцам. Папой двигали в основном политические мотивы, поскольку, сосредоточив этот институт в одних руках, он тем самым усилил его власть. Папа должен был во что бы то ни стало помешать императору Фридриху II встать на тот же самый путь по мотивам, которые не имели ничего общего с духовностью. Последний этап преодолел Иннокентий IV, разрешив своей буллой Ad Extirpanda, изданной 15 мая 1252 года, применять пытки. Впоследствии преследование колдовства было уподоблено охоте на еретиков. В наши дни преувеличивают реальное влияние инквизиции во Франции. Необходимо принимать во внимание тот факт, что на территории Французского королевства находилось сравнительно мало инквизиторов, следовательно, инквизиция не смогла бы обрести такую значимость, если бы не пользовалась поддержкой светских властей и если бы к ней не поступали многочисленные доносы. Таким образом, благодаря возможности прощать друг другу любые прегрешения, некоторые инквизиторы оказывались виновными в таких чудовищных преступлениях, что они порой служили причиной для бунтов или резких выступлений возмущенных прелатов.

В марте 2000 года, то есть примерно через восемь столетий после возникновения инквизиции, Папа Иоанн Павел II попросил у Бога прощения за преступления и ужасы, в которых она повинна.
Тамплиеры – рыцари Христа и Храма Соломона. Орден был создан в Иерусалиме около 1118 года рыцарем Гуго де Пейном и несколькими другими рыцарями из Шампани и Бургундии. Окончательно он был признан на соборе в Труа в 1128 году. В основу его устава было положено учение святого Бернара, а устав, возможно, был написан самим святым. Орден возглавлял великий магистр, которому помогали несколько высокопоставленных лиц. Владения ордена были весьма обширными (3 450 замков, крепостей и домов в 1257 году). Наладив систему денежных переводов вплоть до Святой Земли, в XIII веке орден превратился в одного из главных банкиров христианского мира. После падения Акры – события, ставшего, по сути, для него роковым, – большинство тамплиеров вернулись на Запад. В конце концов общественное мнение стало относиться к членам ордена как к ростовщикам и лодырям. Об этом свидетельствуют многочисленные выражения, дошедшие до наших дней. Так, слова «я иду в Храм» произносили, отправляясь в бордель. Великий магистр Жак де Моле отказался объединить свой орден с орденом госпитальеров. Тринадцатого октября 1307 года начались аресты тамплиеров. Затем последовали расследования, признания (если говорить о Жаке де Моле, то некоторые историки полагают, что его признания были получены под пытками), отказы от ранее данных показаний. Двадцать второго марта 1312 года Климент V, боявшийся Филиппа IV Красивого по другим причинам, упразднил орден тамплиеров. Жак де Моле отказался от своих признаний и вместе с другими тамплиерами 18 марта 1314 года взошел на костер. Представляется доказанным, что расходы, понесенные в связи с проведением следствия по делу тамплиеров, процесс конфискации их имущества и его распределения среди госпитальеров намного превысили доходы, которые получил Филипп IV Красивый от уничтожения ордена.
Филипп IV Красивый (1268–1314) – сын Филиппа III Храброго и Изабеллы Арагонской. От Жанны Наваррской у него было три сына, будущие короли: Людовик X Сварливый, Филипп V Длинный и Карл IV Красивый, а также дочь Изабелла, ставшая супругой Эдуарда II Английского. Отважный, талантливый военачальник, Филипп Красивый отличался несгибаемостью и суровостью. Однако следует смягчить краски, поскольку современные историки описывают Филиппа Красивого как человека, которым манипулировали его советники, «осыпавшие короля лестью и отстранявшие его от дел».

История главным образом сохранила свидетельства о его роли в деле тамплиеров, однако Филипп Красивый был прежде всего королем реформатором, поставившим перед собой цель покончить с вмешательством Папы в политику Французского королевства.
Хильдегарда Бингенская (1098–1179) дала обет в пятнадцать лет, а в 1136 году стала аббатисой. Она писала стихи, сочиняла музыку, на протяжении второй половины XII века переписывалась с сильными мира сего. Утверждают, что она творила чудеса, а ее видения сбывались. Она всегда отличалась слабым здоровьем и поэтому проявляла неподдельный интерес к лекарственным травам. Ее перу принадлежит, в числе прочих, медицинский трактат, что позволяет нам рассматривать ее как первого фитотерапевта нового времени. Несмотря на хрупкое здоровье, она прожила восемьдесят лет, рекорд для той эпохи. Возможно, этому способствовали ее действительно эффективные травяные сборы. И хотя ее часто называют святой, она никогда не была канонизирована.
<< предыдущая страница   следующая страница >>