Александр Юльевич Бондаренко Милорадович Жизнь замечательных людей – 1127 Александр Бондаренко - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Александр Иванович Ушаков Владимир Павлович Федюк Лавр Корнилов Жизнь... 20 6783.92kb.
Состав команды «Легенды советского хоккея» 1 7.31kb.
Фамилия: Дзюба Имя: Александр Отчество: Евгеньевич Год рождения 1 36.05kb.
Архитектор илья евграфович бондаренко строитель старообрядческой... 1 107.08kb.
Б. И. Рыбин Бондаренко И. М 12 4643.74kb.
Святой Преподобный Сергий Радонежский. Уроки веры и верности Отечеству 1 33.67kb.
1 Стр. 15. 08. 2012 15: 52: 24 Арсельгов Ибрагим Хаджибикарович Бондаренко... 1 411.46kb.
Литература александров. Современная психотерапия. М. Меопресс, 1998 1 30.2kb.
Центральная часть дворца румянцевых и паскевичей 1 26.82kb.
1 Стр. 11. 08. 2012 18: 47: 08 Арсельгов Ибрагим Хаджибикарович Бондаренко... 2 455.87kb.
Жизнь замечательных людей – Полководцы и военачальники Великой Отечественной. 8 5353.67kb.
Педагогические технологии герман константинович селевко 13 4241.79kb.
- 4 1234.94kb.
Александр Юльевич Бондаренко Милорадович Жизнь замечательных людей – 1127 Александр - страница №1/32

Александр Юльевич Бондаренко

Милорадович
Жизнь замечательных людей – 1127

Александр Бондаренко

МИЛОРАДОВИЧ


«Молодая гвардия», 2008
ПРОЛОГ
По свидетельству современников, в первую ночь по вступлении на российский престол императора Николая I Санкт Петербург являл собой картину жуткую и для столицы могущественной империи необычайную.

«Площадь вся была обставлена войском, на ней горели огни, я подумал: "Точно военное время"», – рассказывал, отвечая на вопросы следствия, полковник Федор Николаевич Глинка1.

«Мороз к вечеру усилился. На дворцовом дворе развели костры.

Дворцовая, Адмиралтейская и Сенатская площади представляли вид только что завоеванного города: на них также пылали костры, около которых гвардейские солдаты отогревались и ели принесенную им из казарм пищу. По окраинам этих площадей протянуты были цепи застрельщиков, никого посторонних, без особенного разрешения коменданта, не пропускавших. В нескольких местах на углах выходящих на площадь улиц стояли караулы и при них заряженные орудия. По всем направлениям площадей и смежным улицам ходили пешие и разъезжали конные патрули, и эти меры военного времени продолжались всю ночь», – воспоминал генерал лейтенант Владимир Иванович Фелькнер, в 1825 году бывший прапорщиком лейб гвардии Саперного батальона2.

«На Исаакиевской площади кроме Конной гвардии на всю ночь было оставлено еще несколько полков. Перед каждым мостом было выставлено по два орудия. Полки расположились биваком и зажгли костры. Со всех сторон был виден свет этих бивачных огней», – добавлял барон Василий Романович фон Каульбарс, тогда штабс ротмистр лейб гвардии Конного полка3.

«Ночь с 14 на 15 декабря была не менее замечательна, как и прошедший день…» – с предельной лаконичностью отметил и сам император Николай Павлович4.

Казалось, что войска охраняют город от нового возмущения – но, скорее, они обеспечивали тайну того, что происходило в эти часы на площадях и улицах столицы, на льду замерзшей Невы.

«В ночь по Неве, от Исаакиевского моста до Академии художеств и дальше к стороне Васильевского острова, сделано было множество прорубей, величиною как только можно опустить человека, и в эти проруби к утру спустили не только трупы, но (ужасное дело) и раненых, которые не могли уйти от этой кровавой ловли. Другие ушедшие раненые таили свои раны, боясь открыться медикам и правительству, и умирали, не получив помощи, – писал на основании имевшихся в его распоряжении служебных документов Михаил Максимович Попов, дослужившийся в Третьем отделении Собственной его императорского величества канцелярии до чина тайного советника. – Не менее неприятно то, что полиция и помощники ее в ночь с 14 на 15 декабря пустились в грабеж. Не говоря уже, что с мертвых и раненых, которых опускали в проруби, снимали платье и отбирали у них вещи, даже убегающих ловили и грабили»5.

На Сенатскую площадь, где спешно засыпали снегом алые пятна замерзшей крови, сгоняли солдат мятежных полков – московцев, лейб гренадеров и гвардейских моряков – строили их в молчаливую, оцепеневшую колонну, чтобы вести в Петропавловскую крепость. В Зимний дворец, волей нового государя превращенный в огромную съезжую, уже начали свозить первых арестованных бунтовщиков: К.Ф. Рылеева и А.Н. Сутгофа, князей С.П. Трубецкого и Д.А. Щепина Ростовского… Александр Бестужев, вскоре ставший известным всей читающей России как писатель Марлинский, явился во дворец сам. В числе первых был приведен и гвардии капитан князь Е. П. Оболенский, «уличенный, – как тогда написал Николай I своему старшему брату цесаревичу Константину Павловичу, – в убийстве Милорадовича, или, по крайней мере, в нанесении ему штыковой раны»6 … Наверное, по этой самой причине «…князь Оболенский был приведен со связанными руками; император обругал его»7.

В ту самую ночь – долгую, страшную и бессонную – в одной из офицерских квартир в казармах лейб гвардии Конного полка, расположенных в нескольких сотнях метров от Сенатской площади, умирал военный генерал губернатор Санкт Петербурга генерал от инфантерии граф Михаил Андреевич Милорадович. Умирал прославленный герой, человек, который создал недавнее двоевластие в России и фактически сделал все от него зависящее, чтобы восстание 14 декабря совершилось. Когда же стало ясно, что «бунт гвардии» не приобретает должного развития, то граф оказался единственным генералом, который смог бы увести с площади мятежные войска – именно это его и погубило…

Вскоре после полуночи Милорадовичу было доставлено письмо от императора, сознательно пославшего его на смерть:

«Мой друг, мой любезный Михаил о Андреевич, да вознаградит тебя Бог за все, что ты для меня сделал. Уповай на Бога так, как я на него уповаю; он не лишит меня друга; если бы я мог следовать сердцу, я бы при тебе был, но долг мой меня здесь удерживает. Мне тяжел сегодняшний день, но я имел утешение ни с чем не сравненное, ибо видел в тебе, во всех, во всем народе друзей; да даст мне Бог Всещедрый силы им за то воздать, вся жизнь моя на то посвятится.

Твой друг искренний

Николай.

14 декабря 1825 года»8.

«С глубоким чувством, и даже усиливаясь приподняться, умирающий отвечал: "Доложите его величеству, что я умираю, и счастлив, что умираю за него!" Когда ему прочли самое письмо, он поторопился взять его из рук читавшего, прижал к сердцу и не выпускал до минуты своей смерти», – так написал официальный историк барон Модест Андреевич Корф – кстати, лицейский товарищ Пушкина…9

Письмо привез двоюродный брат государя – генерал от инфантерии принц Евгений Вюртембергский10, командовавший в Отечественную войну 4 й пехотной дивизией, которая отважно сражалась при Бородине, Красном и Кульме под знаменами генерала Милорадовича. Вот что вспоминал принц: «На мою долю выпало отвезти от императора письмо к моему боевому товарищу графу Милорадовичу. Грустная картина, мне представившаяся, никогда не изгладится из моей памяти. Граф Милорадович, изумлявший всех нас своим хладнокровием на полях битв, не изменил себе и на смертном одре. Здесь он уже не мог казаться фанфароном, за которого его так часто принимали, это был герой в истинном значении слова, каким он и должен был быть всегда, чтобы встретить смерть так спокойно. Со слезами на глазах подал я ему письмо.

"Я не мог получить этого письма из более достойных рук: ведь мы связаны с вами, принц, славными воспоминаниями", – сказал Милорадович.

На мое искреннее сожаление о постигшем его несчастии и на высказанную надежду видеть его здоровым он отвечал:

"Зачем поддаваться надежде! Внутренность моя горит!.. Смерть, конечно, не совсем приятная гостья; но видите, я умру так, как жил, с чистой совестью".

По прочтении письма Милорадович сказал:

"Охотно умираю за императора Николая… Меня успокаивает мысль, что не от руки старого солдата пал я… Прощайте, принц!.. До свидания в лучшем мире!.."»11

Наверное, все было именно так; а может, и не совсем так – и даже, быть может, все было совершенно по иному, совсем наоборот.

Недаром же Николай I изволил начертать на полях рукописи барона Корфа: «За верность всего этого рассказа я не ручаюсь»12.

Легенды, анекдоты и сплетни тесным кольцом окружили имя Милорадовича еще со времен Альпийского похода, если не раньше, и в огромном количестве осели не только на страницах мемуарной, но и научной, исторической литературы. Кстати, можно задать вопрос, кто из современных ему полководцев и военачальников был так же окружен легендами? Только Суворов! Ни Багратион, ни Раевский, ни даже знаменитый Ермолов не дотягивали до этого уровня… Да и в другие времена российской истории таковых тоже по пальцам перечесть.

Последние же две с половиной недели жизни графа – с 27 ноября по 14 декабря 1825 года –вообще всё запутали, век спустя существенно изменив официальное отношение к блистательному генералу, буквально вычеркнув его славное имя со страниц истории на три четверти XX столетия… Потому перед автором, стремящимся написать возможно более полную и всестороннюю биографию Михаила Андреевича, стоит трудная задача «отделить злаки от плевел», подлинные события от придуманных, а также определить мотивацию некоторых поступков героя, совершенно не понятных нашему современнику. Велик, конечно, соблазн обойти, умолчать или оправдать какие то негативные моменты, что нередко, вольно или невольно, делают биографы, потому как избранный человек для пишущего не просто интересен, но и дорог, любим, близок. Однако на «отретушированном» портрете граф наверняка уже не будет тем самым Милорадовичем, которым восхищались одни и которого осуждали другие, человеком, еще при жизни награждаемым не всегда лестными эпитетами. В «оправдательном» варианте о нем нельзя будет говорить как о фигуре, чья роль в истории еще не получила должной оценки. Вот почему, стремясь к объективности, автор старался максимально использовать как многочисленные воспоминания современников, изданные в свое время и частично переизданные недавно, так и чеканные формулировки историков далекого XIX столетия – какую бы оценку ни давали они личности и поступкам Михаила Андреевича.

«Благоговея к памяти Суворова, Россия особенно уважала тех, кого отличал великий полководец, и потому со времен Италийского похода имя Милорадовича было у нас именем народным. Описывать примеры бесстрашия, хладнокровия Милорадовича среди губительного огня битв значило бы исчислять бессчетные сражения, в коих он участвовал в продолжение четверти века, с Шведской войны в 1789 году до взятия Парижа в 1814 году», – отозвался о нем известный историк, генерал лейтенант А.И. Михайловский Данилевский13.

«Милорадович пользовался славой храброго генерала, но я не имел повода в том удостовериться. Иные полагали его даже искусным полководцем; но кто знал лично бестолкового генерала сего, то, верно, имел иное мнение о его достоинствах», – писал генерал от инфантерии, вошедший в историю под честно заработанным на поле брани именем Муравьев Карский14.

В начале своего боевого поприща, юными офицерами, оба они были достаточно близки к генералу Милорадовичу, что не могло не сказаться на их последующих карьерах.

А это два документальных свидетельства того времени:

«Военный губернатор Киева, пользуется большой популярностью, но не очень хороший генерал; в военном искусстве никогда не делал больших успехов; прежде был адъютантом маршала Суворова, и это во многом способствовало его возвышению. В начале войны с турками командовал авангардом и там получил чин полного генерала. Дурной человек, проевший все состояние», – писал один французский агент перед вторжением Великой армии Наполеона в Россию15.

«Военачальник, озаривший славой побед два царствования и в начале третьего запечатлевший своей кровью свою верность к престолу, герой Милорадович – которого оплакивает монарх и Отечество, – служил сорок пять лет царям и Отечеству, лета сии представляют ряд беспрерывных заслуг» – говорилось в некрологе графа16.

Таковы мнения современников – по своему односторонние, но чем их больше, тем нагляднее и достовернее получается общая картина. И вот уже на основе многих свидетельств и воспоминаний возникает объективная точка зрения историка:

«Храбрый военачальник, кумир солдат, Милорадович не отличался ни гениальностью, ни особенно просвещенным умом; но это был, в полном смысле, боевой генерал и прекрасный исполнитель на поле битвы самых опасных и важных поручений главнокомандующих… Недаром же так высоко ценил его гениальнейший из наших полководцев Суворов; не напрасно же оказывал к нему самую нежную приязнь старик Кутузов… Не чуждый некоторых недостатков, тщеславия, мотовства и самонадеянности, Милорадович тем не менее и как человек заслуживал вполне любовь и уважение всех знавших его людей: простота в обращении, доброта и своего рода прямодушие были его отличительными свойствами»17.

«Трудно найти человека, имеющего характер счастливее графа Милорадовича, который рожден, кажется, любимцем всех, кто его знает. Веселый и будто бы несколько беспечный характер его, ласковое, непринужденное обращение, снисхождение ко всякому, а особливо непритворное расположение делать добро заставляют всех, кто только знает графа Михаила Андреевича Милорадовича, любить и почитать его»18.

Судьба нашего героя принадлежит одному из наиболее интересных и романтических исторических периодов, предельно насыщенному событиями: Альпийский поход, Аустерлиц, Отечественная война, заговор декабристов… Милорадович был деятельным участником многих из них, ярким и блистательным исполнителем воли государя, главнокомандующего – порой при совершенно невозможных обстоятельствах, так что судьба России несколько раз воистину оказывалась в его руках. Хотя не он завязывал гордиевых узлов, зато часто лишь он способен был их разрубить… Впрочем, в последние две с половиной недели его замечательной жизни все происходило совершенно по другому.

Понятно, что главным содержанием жизни нашего героя была война:

«Многие, посещая Милорадовича, замечали, что мебели, картины и статуи бывали у него беспрестанно переставляемы с одного места на другое. На вопрос о перемене Милорадович отвечал: "Войны не будет… Мне скучно: я велю все передвигать в доме – это меня занимает и тешит"»19.

Однако, как военный писатель, знаю, что рассказывать про боевые действия нелегко, да и читать о них достаточно утомительно. Подробное «Die erste Kolonne marschiert… die zweite Kolonne marschiert…»20 увлекает только специалиста. К тому же представители противоборствующих сторон нередко по разному трактуют состоявшиеся события – и каждый, даже проигравший, – в свою пользу. Поэтому в описаниях былых кампаний мы также прибегаем к воспоминаниям и запискам, фрагменты которых, пусть просто поставленные в подбор, без особенных комментариев, позволяют составить «мозаичную картину» более объективную, наглядную, увлекательную и понятную, нежели «батальное полотно», предлагаемое учебниками.

Впрочем, достаточно предисловий – пора переходить к делу. «Бог мой!» – как любил говаривать наш Милорадович, рискнем! Мы знаем, то, что нужно, у нас обязательно получится – следует только очень стараться и, понятное дело, не трусить. В конце концов сам граф Михайло Андреевич всегда поступал именно так, ибо страха он вообще не ведал.

«Однажды в разговоре графу Милорадовичу кто то сказал: "Вы поступили очень смело". Милорадович отвечал ему: "Я иначе никогда не действую, я исполнил свой долг"»21.

Короткий этот пролог закончим следующей оценкой:

«Монархи русские считали Милорадовича лучшим перлом в своей короне: император Павел – осыпал его крестами, звездами, лентами; император Александр I, в довод своего особенного благоволения к отличной службе Милорадовича, сопричислил его к чинам, состоявшим при своей особе; император Николай, в первые часы по воцарении, в собственноручном письме благоволил назваться его другому император Александр II торжественно почтил вековой юбилей со дня его рождения…

Суворов, Кутузов, Барклай – твердо верили в его доблести»22.

Забыть такую оценку автору просто нельзя: как мы уже сказали, выбранный герой для пишущего и дорог, и любим, и близок.

ЧАСТЬ I

«БУДЕТ СЛАВНЫМ ГЕНЕРАЛОМ…»
Глава первая.

ГЁТГИНГЕНСКИЙ СТУДЕНТ
«Сербы, именуя сами себя Срби или Србли, известны в Европе с шестого столетия по РХ23. С того времени распространились они по всей древней Иллирии (нынешним Сербии, Боснии, Герцеговине, Черногории, Далмации, Славонии, Кроации и пр.)»24.

«Все Милорадовичи по происхождению своему сербы. Они водворились в Южной России в начале прошлого [XVIII] столетия»25.

«В Сербии было семейство, состоящее из многих сыновей, которые все были в военной службе и на войне. Все они пали и только один уцелел. Возвратясь на родину, первым делом его было помолиться за спасение свое в сражении перед алтарем Всемогущего промысла. Пробыв некоторое время в доме родительском, он опять вернулся в Белград служить своему отечеству. Возвратясь, он был представлен султану, который его спросил: "Ну что же, – родители были довольны увидеть тебя?" – "Я им был мил, а они мне были рады!" – "Ну, так будь же Милорадович!" – ответил ему султан»26.

«Малороссийская фамилия Милорадович, как показано в свидетельстве правителей и советников республики Рагузской, посредством фамилии Храбреновичев, производит свою фамилию от сербских графов Охмукевичев. Произошедший от сего рода Михаил Ильич Милорадович с братом своим Гавриилом и Александром Ильичом прибыл в Россию в 1711 году»27.

«…Происходит из рода древнего. Предки его всегда отличались преданностью к России. Один из них, пользуясь большим уважением соотечественников, содержал до 20 тысяч [воинов] и храбро сражался с турецкими войсками за пользы россиян. Признательный Петр I пригласил его в Россию и пожаловал богатыми поместьями в Малороссии»28.

«Милорадовичи вышли в Малороссию из Сербии около 1713 года, в числе трех братьев: Александра, Михаила и Гавриила. Случилось так: в начале 1711 года Петр Великий, готовясь к войне с турками, искал искусных агентов для возбуждения последних против мусульман. Одним из таких агентов вызвался быть серб Михаил Милорадович. В ответ на предложение Милорадовича – служить царю Головкин, в письме от 3 марта 1711 года, отвечал, что царь, "познав искусство и верность Милорадовича в воинских делах против врагов христианского имени и святого креста, определил его полковником христианских войск"…»29

«Петр I… за военные заслуги пожаловал Михаила Милорадовича Гадячским полковником»30.

Красиво, романтично и предельно ясно – за исключением, разумеется, мудрого султана, придумавшего фамилию «Милорадович». По призыву царя реформатора отважные и благородные единоверцы пришли на службу Российской империи, братскому народу… Все так, да не совсем так.

«Видя в Милорадовиче человека способного, царь решил дать ему полковничий уряд в Малороссии, надеясь, что бездомный выходец постарается заслужить эту милость… Прибыв в Гадяцкий полк бедняком, Милорадович поставил себе главной целью – нажиться. В этом отношении полковничьи уряды были самыми выгодными местами для наживы…»31

Нет смысла рассказывать о многочисленных злоупотреблениях гадяцкого полковника, которого от всей души ненавидели разоряемые им казаки. Место было более чем «хлебное» – недаром же в 1726 году, «как только умер Михайло Милорадович, младший его брат Таврило немедленно направился в Москву – искать там гадяцкого полковничества»32. Это было очень непросто, и удалось ему только с помощью жены – «служительки от двора князя Меншикова». Счастье оказалось недолгим, уже через два года Гаврилу отрешили от должности и отдали под суд, а в 1730 году он умер, но материальное благосостояние и видное общественное положение «клана Милорадовичей» оказалось обеспечено. Как известно, в России во все времена было гораздо легче выбраться наверх, нежели упасть вниз, – естественно, для этого необходимо вскарабкаться до очень высокого уровня.

Возможно, вслед за тремя легендарными братьями на Русь приехали и другие их родственники, ибо в не очень внятных генеалогических описаниях отец нашего героя именуется внучатым племянником Михаила Ильича. Но есть и иная версия, так сказать, соответствующая положению: «От этого то Михаила Ильича и произошла та ветвь фамилии Милорадовичей, которая, благодаря заслугам знаменитого генерала Отечественной войны Михаила Андреевича, приобщила графскую корону к своему дворянскому гербу… Единственный сын Михаила Милорадовича от брака его с дочерью генерального есаула Бутовича Ульяной – Степан Милорадович был бунчуковым товарищем33»34.

У Степана, в свою очередь, было шестеро сыновей, из которых нас интересует только один: «Андрей Степанович Милорадович, сын бунчукового товарища Степана Михайловича Милорадовича, от брака сего последнего с Марией Ивановной Гамалей, родился в царствование императрицы Екатерины I в 1727 году»35.

Карьеру Андрей Степанович сделал весьма успешную: «…по окончании образования в Киевской духовной академии начал службу в Малороссии и в 1747 году уже получил звание бунчукового товарища; в 1749 году определен поручиком и лейб компании гренадером36. Семилетняя война с Пруссией доставила ему случай явить первые опыты храбрости, и он приобрел несколько чинов на поле чести, в сражениях при Пальциге, Кунерсдорфе и при осаде Кольберга»37. «Участник турецких войн Екатерининской эпохи и кавалер ордена святого Георгия 3 й степени, достиг высокого положения наместника Малороссии»38. Скончался он в 1798 году, в чине генерал поручика.

Работая над биографией, нередко задаешься вопросом: что именно легло в основу того или иного блестящего жизненного успеха, что подтолкнуло произошедшие события? Как то не верится, что стремительный взлет человека – пусть даже очень талантливого, деятельного и работоспособного – начался ни с того ни с сего. Мол, просто разглядело его мудрое начальство… В обыденной жизни начальство чаще всего двигает посредственность, с ней спокойнее.

Время сглаживает подробности и детали, а потому столь интересно узнавать потаенный смысл событий…

Вот дневниковые записи статского советника Якова Яковлевича Штелина о дворцовом перевороте 1762 года: «4 часа пополудни [29 июня]. Приезд в Ораниенбаум генерал лейтенанта Суворова и Адама Васильевича Олсуфьева с отрядом гусар и конной гвардии. Голштинский генералитет, со всеми обер  и унтер офицерами и прочими войсками, отдают им свои шпаги и тесаки, после чего их объявляют пленными и заключают в крепости…

30 го числа в 3 часа пополудни. Василий Иванович Суворов делает общую перекличку всем офицерам и нижним чинам. Из них русские, малороссияне, лифляндцы и прочие здешние ранжируются на одну сторону и приводятся к присяге в дворцовой церкви, а голштинцев и других иноземцев ведут к каналу, сажают там на суда и перевозят в Кронштадт.

2 июля. Гусарский полковник Милорадович составляет именной список обер  и унтер офицерам и перечневый – рядовым и назначает к квартирам офицеров по их желанию охранный караул из гусар»39.

Переворот, случившийся еще до рождения будущего графа, сам по себе интереса для нашего повествования не представляет, однако именно он свел двух людей, которых впоследствии прославят их сыновья. Очевидно, степень причастности генерала Василия Ивановича Суворова к заговору была достаточно велика – недаром же его сын Александр, еще в январе 1762 года командированный в столицу из действующей армии, в августе был произведен в полковники и принял под свою команду Астраханский пехотный полк. Астраханцы несли караульную службу в Санкт Петербурге в то время, когда Екатерина II короновалась в Москве.

Законных прав на российский престол Екатерина Алексеевна не имела, и цареубийство отнюдь не вызывало того всенародного одобрения, о котором писала сама императрица: «Целый день продолжали раздаваться среди народа крики радости, и беспорядков вовсе не было… В течение следующих двух дней радостные крики продолжались, но не было ни излишеств, ни беспорядков, вещь весьма необыкновенная в таком большом волнении»40. Свержению Петра III радовалась только определенная часть столичного общества, а к остальной массе вполне применимо пушкинское: «Народ безмолвствует», хотя и сказанное совсем по иному поводу. К тому же вблизи Петербурга, в Шлиссельбургской крепости, был заключен законный государь Иван VI – Иоанн Антонович. В такой обстановке столицу империи можно было доверить только самому надежному человеку. Знать, Екатерина Алексеевна крепко верила в генерала Суворова, раз перенесла это доверие и на его ничем в то время не прославленного сына, которому затем, как известно, благоволила всю свою жизнь.

Выяснить, какие чувства и угрызения совести испытывали участники дворцового переворота, равно как и все причастные к оному, нельзя ни по документам, ни по мемуарным свидетельствам. Подобные тайны уносят с собой в могилу, но они же связывают друг с другом живущих. Не случайно, видимо, Андрей Милорадович подружился с Суворовым младшим, почти своим ровесником, – а то уж слишком просто выглядит все в официальных биографиях: «Со времени поступления Андрея Степановича Милорадовича под начало Суворова между начальником и подчиненным завязались приятельские отношения»41. Пройдет время, и Александр Васильевич станет патронировать Михаилу Милорадовичу, который под его командованием вступит на боевое поприще.

Есть версия, что великий полководец предсказал нашему герою его блистательную судьбу. «Суворов, видя Михаила Милорадовича ребенком в доме друга своего Андрея Степановича Милорадовича, сказал ему о сыне: "Милорадович будет славным генералом"»42.

Было так или не было – вопрос спорный. Возможно, те же слова Суворов говорил всем своим друзьям и сослуживцам, да только их сыновья или военными не стали, или в службе не преуспели, а потому несбывшееся пророчество забылось… Сохранилось ведь еще одно суворовское предсказание: «Давыдов, как все дети, с младенчества своего оказал страсть к маршированию, метанию ружьем и проч. Страсть эта получила высшее направление в 1793 году от нечаянного внимания к нему графа Александра Васильевича Суворова, который при осмотре Полтавского легкоконного полка, находившегося тогда под начальством родителя Давыдова, заметил резвого ребенка и, благословив его, сказал: Ты выиграешь три сражения! Маленький повеса бросил псалтырь, замахал саблей, выколол глаз дядьке, проткнул шлык няне и отрубил хвост борзой собаке, думая тем исполнить пророчество великого человека»43.

Так писал в «Некоторых чертах из жизни Дениса Васильевича Давыдова» легендарный поэт партизан, коего мы не раз еще встретим на страницах нашего повествования. В его же «Встрече с великим Суворовым» слова гениального полководца выглядят иначе: «Это будет военный человек; я не умру, а он уже три сражения выиграет!»44 Как бы то ни было, в год смерти генералиссимуса Давыдов еще только стал юнкером, да и выигранных сражений в его биографии не было – только отдельные стычки с неприятелем…

Итак, «…граф Михаил Андреевич Милорадович родился в год, славный победами, 1770 й, когда Суворов пожинал лавры на полях Оттоманских; а через двадцать восемь лет Милорадович, в чине генерал майора, уже сопутствовал Суворову в Италии»45.

Звучит красиво, однако на самом деле все было совершенно не так.

Во первых, «…год рождения графа Михаила Андреевича по актам неизвестен, хотя за наиболее достоверное мы принимаем 1 октября 1771 года»46, – указывал известный военный историк, и, действительно, именно 1771 год считается датой рождения Милорадовича.

Во вторых, Суворов тогда еще ни с какими турками не воевал. «За весь 1770 год ему только дважды – под Опатовым и Наводницею – удалось захватить и разбить жестоко польские банды… Суворов начинает усиленно хлопотать о переводе его в армию против турок… Перевод не состоялся, и Суворову вместо боевых подвигов пришлось заняться устройством карантинов, перекапыванием дорог на своем участке и т. п., в виду появления в тылу главной армии заразительной болезни, вроде чумы»47. Так что на Дунае Александр Васильевич оказался только в 1773 году.

Кстати, не лишним будет заметить, что Суворов был произведен в генерал майоры лишь 1 января 1770 года, когда ему было уже 40 лет. По тем временам достаточно поздно. Хотя его 44 летний друг Андрей Степанович тогда вообще пребывал в бригадирском чине – между полковником и генералом – и сражался с турками, командуя бригадой из Ярославского и Севского пехотных полков.

Неясности с датами рождения казались тогда делом обыкновенным. «Михаил Андреевич родился в 1770 году. По обычаю того времени, он,
Как богатых бар потомок,

Был сержантом из пеленок», –
писал в биографическом очерке Николай Семенович Лесков48. Ошибившись в дате рождения, великий русский писатель упоминает и не совсем точные по сути слова безвестного стихотворца: по настоящему богатые баре записывали своих потомков в гвардию. Все дело было в том, что, согласно соответствующему указу Петра Великого, никто не мог стать офицером, не пройдя солдатской службы. Однако вскоре отцы дворянских недорослей придумали записывать своих чад в полки с рождения – а то и еще раньше, так что те, подрастая в своих поместьях, числились на действительной военной службе, получали чины и к совершеннолетию выходили в офицеры. Андрей Степанович записал сына в некий армейский полк, а в какой именно – сведений не имеется. Вообще, о начале жизни будущего графа известно очень мало. Матерью его была племянница белгородского епископа – Мария Андреевна, урожденная Горленко, а родился он вроде бы на Украине. По крайней мере, в формулярном списке штаба Отдельного гвардейского корпуса указано, что Милорадович происходил «из дворян Полтавской губернии»49.

Рождение сына оказалось для Андрея Степановича счастливым знамением: как раз в эти дни он наконец то был произведен в генералы, а 22 октября 1771 года фельдмаршал П.А. Румянцев докладывал императрице Екатерине II:

«Того же дня [20 октября] на рассвете генерал майор Милорадович своими, сперва легкими действиями, служившими к обращению на себя внимания, одержал поверхность над неприятелем при городе Мачине, а 21 го числа, переправившись с корпусом на сопротивный берег, атаковал неприятеля в его Мачинском лагере и, выгнав оного, овладел городом, знатным числом пушек и всем тут бывшим военным снарядом»50.

Успех был серьезный – «об этой победе императрица Екатерина II даже сообщала в письмах Бьелке и Вольтеру»51.

Затем, в составленном для государыни обзоре кампании 1771 года, граф Румянцев писал так: «Генерал майор Милорадович подвигнут был до того наибольшим желанием подать собою пример храброго и преусердного службе офицера, что, изнемогая обложною и жестокою болезнью, стремился однако ж со всею доброю волею исполнить свою экспедицию»52.

В общем, сын рос, отец воевал, и эти события до определенного времени не имели между собой никакой связи.

Между тем отношения Андрея Степановича с Суворовым, громившим мятежных поляков, оставались самые дружеские, о чем свидетельствуют сохранившиеся короткие письма полководца, подобные следующему:

«Милостивый Государь мой Андрей Степанович.

При отъезде моем цалую Вас! Не забудь меня. Благодарствую Ваше Превосходительство за Вашу благосклонную дружбу. Остаюсь с совершенным почтением

Милостивый Государь мой

Вашего Превосходительства

покорнейший слуга

Александр Суворов»53.

Вскоре генералы встретились на Балканском театре военных действий и оказались вполне достойными друг друга: «Героями сражения при Козлуджи54 бесспорно можно назвать Суворова, Озерова55 и Милорадовича. Поражение неприятеля было полное и, чтобы воспользоваться последствием победы, необходимо было продолжать наступление к Шумле и разбить визиря с остатками его армии»56.

«В награду за войну 1771–1774 годов Милорадович, между прочим, в день мирного торжества, в силу статуса, получил орден святого Георгия 3 й степени, а кроме того – село Вороньки в Лубенском уезде»57.

Ну вот, подвиги отца напрямую коснулись сына: это были те самые Вороньки, об украшении и усовершенствовании которых Михаил Андреевич заботился всю жизнь, куда мечтал уехать после отставки, чтобы на покое провести последние годы своей бурной жизни… Не сбылось!

Тем временем карьера старшего Милорадовича уверенно шла по восходящей линии.

«В 1779 году Милорадович произведен был в генерал поручики и вскоре назначен правителем только что учрежденного Черниговского наместничества, которым управлял более 15 лет и был единственным, так как подобное наместничество существовало сравнительно недолго и было заменено учреждением Малороссийской губернии»58.

И еще такой момент, который, возможно, является очередной легендой, хотя о нем пишут все биографы графа:

«Чтобы показать, как любил Андрей Степанович Милорадович своего единственного сына Михаила Андреевича, достаточно сказать, что, получив орден святого Александра Невского, он просил императрицу вместо этой награды перевести его сына из армии в лейб гвардии Измайловский полк. Екатерина согласилась, и Михаил Андреевич был записан в Измайловский полк, а Андрею Степановичу вскоре вторично пожалована была Александровская лента»59.

Различные просьбы о замене награждения действительно случались, хотя и не часто – несколько реже, чем о них рассказывалось… К тому же государи нередко выполняли просьбу, не отменяя и награды.

«16 ноября 1780 года он зачислен подпрапорщиком в лейб гвардии Измайловский полк, то есть любимейший полк императрицы Екатерины II, так как измайловцы были первые, по времени, ее сторонники при вступлении ее на престол»60.

Утверждение насчет любимого полка императрицы весьма сомнительно. Измайловцы, хотя и первыми поддержали мятежную жену императора Петра III – кстати, только потому, что полк ближе всех прочих находился к Петергофскому тракту, по которому следовала в столицу Екатерина Алексеевна, – однако никакого последующего значения в полковой истории этот факт не имел.

Впрочем, более подробный рассказ о лейб гвардии Измайловском полку и об измайловцах у нас впереди…

«Не находясь еще на действительной службе, юноша Милорадович 4 августа 1783 года произведен в сержанты»61.

Думается, здесь будет не лишним разъяснить непростую систему унтер офицерских чинов, существовавших во второй половине XVIII столетия.

«Ближайшими помощниками ротного командира являлись, конечно, все субалтерн офицеры62 и все унтер офицеры… Унтер офицеры состояли из сержантов, подпрапорщиков, каптенармусов и фурьеров.

Число сержантов в роте находилось в прямой зависимости от числа ее рядов, и их полагалось от трех до четырех, но налицо обыкновенно было всегда не более двух, так как остальные бывали или в отпусках и командировках, или же рапортовались больными. Старший из сержантов в роте выполнял должность, соответствующую обязанностям нынешнего фельдфебеля…

Затем, с 1762 года, по повелению императора Петра III, является в роте фельдфебель, который утверждался в этом звании не иначе, как по выбору Его Величества, а число сержантов в каждой роте было сокращено до двух.

За сержантом в ротном управлении следовал подпрапорщик. До 1730 года всякий унтер офицер, чтобы достичь звания сержанта, должен был предварительно быть произведенным в подпрапорщики; но с этого года начали производить в сержанты прямо из унтер офицеров, а подпрапорщика получал лишь тот, кто подавал надежду быть офицером своего полка. При Екатерине II в этот чин производились только дворяне, дежуря и исполняя другие обязанности службы наравне с унтер офицерами…

На обязанности сержанта лежало обучение чинов роты фронта. По хозяйственной же части прямым помощником ротного командира был каптенармус. Он заведовал ротной амуницией, обмундированием и обувью.

К самому младшему унтер офицерскому чину можно отнести фурьера. Их полагалось по одному на каждую роту. В строю фурьер исполнял должность жалонера63, по внутреннему же управлению роты – каптенармуса.

Когда же в 1762 году эта отрасль перешла в руки каптенармусов, они, наравне с прочими унтер офицерами, стали как бы помощниками фельдфебеля.



Что же касается капралов, то они хотя и не были унтер офицерского звания, но считались непосредственными начальниками своей части. Капралов в роте полагалось по числу капральств. Это число в описываемую эпоху менялось от четырех до шести»64.

Итак, двенадцати лет от роду Михаил стал сержантом славного лейб гвардии Измайловского полка. При том сын правителя Черниговского наместничества отправился отнюдь не в Санкт Петербург, где квартировала немногочисленная тогда по своему составу Российская императорская гвардия, но поехал в Европу – получать образование.
* * *
«Публичных ученых заведений тогда в России почти не было, был только в Петербурге Кадетский корпус, и в Москве университет, но ни в тот, ни в другой высшее дворянство детей своих не отдавало, основываясь на предрассудке или на некоторых предубеждениях против сих заведений, может быть, и несправедливых… И так почти все дворянство воспитывалось дома, кроме весьма малого числа богатейших, посылаемых в чужие края»65.

«Сперва обучался он в Кёнигсбергском университете, под руководством знаменитого Канта, потом провел два года в Гёттингене, откуда для усовершенствования в военных познаниях послан родителем в Страсбург и Мец, где особенно прилежал в фортификации и артиллерии»66.

Спору нет, звучит все это прекрасно. Теперь, по логике вещей, следовало бы рассказать о прославленных учебных заведениях, о знаменитых профессорах и особо об Иммануиле Канте, основоположнике немецкой классической философии, – однако известно, что девять проведенных в Европе лет не оставили в душе и памяти Михаила сколь либо заметного следа.

«Михаил Милорадович получил образование за границей, но оно было поверхностным и незаконченным»67, – тактично говорится в дореволюционной Военной энциклопедии.

«Образование его было самое поверхностное; не видно, чтобы где нибудь он прошел и кончил курс наук основательно. Напротив того, проведя несколько лет за границей, он не усвоил себе даже основательного знания иностранных языков и, впоследствии, особенно любя говорить по французски, Милорадович беспрестанно делал самые забавные ошибки»68.

В общем, пушкинское «с душою прямо Гёттингенской» – явно не про него. Но что делать, ежели наша книга посвящена не философу или поэту, а прославленному военачальнику?

Для нас в данном случае гораздо важнее, что «…за границу Михаил Андреевич отправился с двоюродным своим братом Григорием Петровичем, сопровождаемые дядькой или гувернером Иваном Лукьяновичем Данилевским69. Это был Академии Киевской студент богословия, который обязался при поездке в Немецкую землю Григория Петровича обучать его катехизису, наблюдать за уроками, преподаваемыми другими профессорами в университетах, и неотступно следить за нравственностью и поведением своего питомца»70. Те же обязанности Данилевский, соответственно, выполнял и по отношению к Михаилу.

С сыном его наставника – Александром Михайловским Данилевским – судьба впоследствии свяжет Милорадовича на всю жизнь. Какие, однако, интересные «цепочки» выстраиваются уже в самом начале нашей книги: В.И. Суворов – А.С. Милорадович – А.В. Суворов – М.А. Милорадович; И.Л. Данилевский – М.А. Милорадович – А.И. Михайловский Данилевский… Подобных «цепочек» вытянется на протяжении этого повествования еще немало… Люди того времени умели не только дорожить дружбой, но и передавать ее из поколения в поколение, а также считали своим долгом помогать сыновьям, племянникам, внукам тех, кого они по тогдашнему обычаю именовали своими «благодетелями».

Считается, что в европейских университетах двоюродные братья выучились: «…французскому и немецкому языкам – фундаментально, арифметике – всех частей, геометрии, географии, истории, архитектуре гражданской и военной и юриспруденции, а также рисованию, фехтованию и музыке "на скрипицу" и "на клавир"»71.

За время непродолжительного обучения в военных школах в Страсбурге и Меце – порядка двух месяцев в каждой, «…наш будущий Баярд особенно оказал прилежание в фортификации и артиллерии»72.

Ну, прилежание – прилежанием, а вот отзыв современника, сражавшегося под командованием Михаила Андреевича в 1812 году, о качестве его военного образования: «Милорадович, по возвышенности духа, был истинный Баярд; по недостатку приготовления, беспечности и избалованному счастью не дорожил наукой. Он совершенно ее не знал; и у него всегда должно быть другому, который бы управлял целою пьесой. Его можно сравнить с хозяином, который дает волю приказчику – всем располагать, но который берет на себя только трудное и опасное»73.

Приведенная оценка представляется не только образной, но и не однозначной, в чем ее особенная для нас ценность. Стоит заметить, что и в том, и в другом случае Михаила Андреевича уподобляют легендарному благородному французу, «рыцарю без страха и упрека» Баярду (1473–1524) – под этим почетным прозвищем генерал Милорадович был известен как по всей русской армии, так и в самых широких кругах общества.

«По окончании курса военных наук в Меце ездил он в Париж, где был представлен Людовику XVI и королеве Марии Антуанетте»74.

Подробности этого представления не известны, но ясно, что ни о каком индивидуальном приеме речи быть не могло – определенно, шестнадцатилетний Михаил находился в числе нескольких десятков счастливцев, удостоенных высочайшего внимания. Но кто бы мог тогда предполагать, что до начала трагических событий, перевернувших судьбы Франции, Европы и всего мира, оставалось уже менее десяти лет? И разве думал тогда гвардейский сержант, что следующий раз он окажется в «столице мира» лишь через три с половиной десятилетия, приведя сюда свои победоносные полки…

Замечательный русский писатель и историк Николай Михайлович Карамзин во время своего пребывания в Париже в 1790 году не сразу усваивает все историческое значение тех грандиозных явлений, очевидцем которых ему приходилось быть. «Можно ли было ожидать, – недоумевает он, – таких сцен от зефирных французов, которые славились своей любезностью и пели с восторгом: "Для любезного народа счастье добрый государь"»75. А что мог предвидеть юный сержант, посетивший Францию за несколько лет до того?

«Обогащенный плодами европейского образования, Милорадович, возвратясь в Россию, был произведен в прапорщики Измайловского полка»76.

Так судьба Михаила Андреевича соединилась с Российской императорской гвардией.

следующая страница >>