Алекс Родин - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Алекс Родин - страница №5/6

Осенний поток всеобщего увядания, угасания и растворения уносит и меня в бездонную глубину, к основаниям мироздания - к ней, Душе Мира, воплощавшей себя во всех женщинах, к которым я испытывал когда-либо любовь. Теперь она сбрасывает свои маски и наступает пора возвращения от ее проявлений к ней самой - неуловимой, как ветер, летящий через миллионолетия; как шум ветра и дождя; как солнечный луч и песок, текущий между пальцами... На протяжении всех веков она надевала на себя различные маски, то воплощаясь в человеческой форме, то снова уходя в бесформенную глубину своего инобытия, оставляя меня на краю океана безбрежности без всякой надежды на ее возвращение.

Ведь сама она не может ни увидеть, ни осознать себя, и потому порождает сознание и разум человека, чтобы через него - свои глаза и руки - познавать саму себя. Но человек, идущий по этому пути, в какой-то миг уже не хочет быть просто глазами и руками Души Мира, желая вести с ней диалог на равных. Что это? Неслыханная дерзость?

Или, может быть, просто любовь?

В один из дней золотой осени я вышел из автобуса на конечной остановке - в далеком селе, где заканчивалась дорога. Дальше не было ни асфальта, ни людей, только уходящие за крутую гору две глинистые колеи, разъезженные тракторами.

Конец человеческому миру - впереди только мир природный, живущий по своим законам. Казалось бы, что делать здесь современному человеку, погруженному в виртуальную реальность грез, созданных цивилизацией - здесь, где буреломы в ярах, пустые поля и бесконечно тянущиеся гряды холмов; где кричат по ночам звери и совы; где шумит холодный ветер...

Чем глубже погружаешься в такой предвечный мир, тем более он оказывается пустым для человека - ведь во всем ему хочется найти что-то привычное, этому неугомонному человеку. А там, на тех рубежах, где заканчивается не только человеческий мир, но и мир природный, находиться Великая Пустота. Там шуршит сухой травой ветер; простирается в неизвестность высокое небо, а на горизонте виднеются серые контуры призрачных гор. Там вечность.

Там ждет меня мой мир - пыльные дороги и камни в ярах; красные угли костра и гудение огня в сельской печи; неподвижное пламя ночной свечи и над крышей хаты - звезды Ориона.

Ахилл Однажды зимой Висенте принес рассказ про Ахилла, написанный биологом Валерой после того, как он прочитал первую версию книги "Праморе Тетис".

Рассказ во многом перекликался с тем, о чем я пищу, и не только потому, что по легенде Ахилл был сыном богини Тетис. Поэтому я включил этот рассказ в новую версию своей книги, сделав это, правда, без согласия автора, которого после новогодней ночи в Трахтемирове я больше не видел.

Ахилл и Черепаха И нет у нас никого, кто бы повел нас; единственный наш вожатый - это тоска по дому.

(Г. Гессе. "Степной волк") Итак, Ахилл стоял на краю обрыва. Возле обглоданного куста лоха. Над Борисфеном.

Там, дальше, внизу, где полоска берега уходила за гору, едва был различим стоящий на задних ногах черный козел, объедавший опавшую с оползня дикую вишню.

И совсем далеко, на лугу, между старицей и тремя древними дубами за рекой блестело на солнце лобовое стекло бензовоза совхозного шофера Толика. Еще дальше все покрывала дымка.

Ахилл оглянулся на пустое плоскогорье, сел на камень и снял мокрые джинсы. Было уже совсем безветренно и равнина не просматривалась до самого горизонта. Камень был шероховатый, весь в лишайниках, но теплый.

Оглядел себя, нашел в паху большого клеща, дернул его и клещ легко оторвался. С головой. Порядок. Он достал из кармана рубахи перегнутую пополам потертую пачку; в ней оставалось две "Примы" и переломанная "Исла". Обе "Примы" до половины повысыпались, и Ахилл, вытряхнув табак на ладонь, стал аккуратно набивать их сухими стебельками пижмы; концы сигарет позакручивал и, стряхнув в пачку остатки табака, на миг задумался. Потом положил две "Примы" в пачку и спрятал в карман, а обломок "Ислы" оставил.

Он был туго набит и сладок своей тростниковой бумагой.

В пистончике джинсов, разложенных рядом на камне, еще теплом от уже зашедшего за гору солнца, Ахилл нашел завернутые в презерватив спички, размотал их, достал одну, прикурил от нее и стрельнул ею в сторону оврага.

Конечно, ему бы не стоило бы курить. Но "Ислу" следовало выкурить, тобы меньше было соблазну. Ахилл делал частые и глубокие затяжки: "Исла" быстро сгорала.

Когда окурок вжегся в пальцы, Ахилл плюнул на него, встал, подошел на шаг к обрыву, посмотрел, как окурок летит на дно, а потом помочился с обрыва вниз.

Вернувшись, он увидел черепаху, разглядывавшую его из-под козырька узорного панциря.

Ахилл рванулся к джинсам, наступил на сухой чертополох, взвизгнул, выматерился и упал не камень, ободрав запястье. "Тьфу, чего это я?" Он понял. Посмотрел на черепаху. Она лежала на брюхе, глядя с обрыва на реку.

- Болван. Мог ведь ноги покалечить. Нашел же кого стесняться. Ей-богу болван.

Влезть в мокрые джинсы было тяжело. Он попрыгал на левой ноге и сел, чтобы достать из правой пятки колючку.

Черепаха оглянулась, и словно убедившись в том, что Ахилл при полном параде, медленно повернулась к нему всем телом.

Ахилл протянул к ней руку и поцокал языком - словно приманивал собаку.

Черепаха подняла голову и поползла к нему. "Ого!" - подумал Ахилл и отдернул руку.

"Нехорошо так". Он открыл сумку и достал из мешка овсяное печенье.

- Эй, иди сюда! - Ахилл искрошил половину печенья и протянул на ладони черепахе.

Она быстро подползла и стала жадно хватать крошки беззубым старушечьим ртом.

- Еще хочешь?

Черепаха кивнула.

- А почему же сразу не спросила?

- Некстати было, сам понимаешь. Мешать не хотелось, - тихо ответила черепаха.

- Я тебя не сразу заметил, так что извини, - сказал Ахилл, достав еще печенья и завязывая мешок. - На, съешь еще.

- Да чего ты, это же дело естественное. Ну подумаешь, голый мужик нужду справляет. Брюхо у тебя не висит, зад не топорщится, все на месте.

Черепаха без панциря выглядит, наверное, хуже.

- А яблоко хочешь?

- Ну. А ты чего не ешь?

- Я приучаю себя терпеть голод.

- Зачем?

- Как это зачем? На плоскогорье одни лишайники, а вода только у самых ледников.

Черепаха проглотила кусок яблока и посмотрела на Ахилла.

- Это точно; а дальше ни лишайников, ни воды.

- А ты, значит, оттуда, сверху?

- Сверху-то сверху... Еще яблочко отрежь пожалуйста. А ты из оврага, я правильно понимаю?

Ахилл потрогал свой мокрый зад.

- Да.


Он отрезал еще несколько кусочков и положил перед черепахой на листик подорожника.

- Слышишь, черепаха?...

-Я.

- А далеко до ледников?



- Далеко.

- А сколько?

- Чего сколько?

Ахилл задумался. Стадий? Миль? Километров? Узлов? Черепашьих суточных переходов?

- Лет. Сколько лет ты ползла?

- Много. Очень много. Я не считала. Но мне было тринадцать, когда гриф рассказал мне - а у нас был говорящий гриф, он нас языкам обучал - так вот, он рассказал мне, что если все время ползти на восток, то можно прийти к глубокому оврагу, в устье которого есть большое черепашье болото.

Там много растений и воды, там живут другие черепахи. Мне тогда стало ясно, что вся моя прежняя жизнь была даром отдана бесплодному лежанию между звездами и камнями ночью, между камнями и солнцем - днем. Мне открылся Путь, и в его конце - великое свершение, незнаемое, но предощущаемое. Там должен быть сверкающий зеленый мир, и там меня будет много - как бывает много птиц... Знаешь, я всегда была одна на плоскогорье - я родилась там и жила - одна, между ледниками и каменной пустыней, вместе с птицами. А там, в конце моего пути я буду во множестве и в тоже время едина с такими же, как я, черепахами, и в этом будет мое преображение, и в этом будет мое бессмертие... С тех пор я ползла. А у грифа родились дети, а потом внуки, а потом правнуки, а потом у правнуков были правнуки, а теперь на плоскогорье живут правнуки этих грифовых потомков. А я лежу у края оврага. А внизу, пока еще невидимое, мое бессмертие... Скажи, ты тоже там был?

- Был.


- Боже мой! И болото видел?

- В полной мере.

- Скажи... нет, я боюсь. Нет, скажи... какое оно?

Ахилл улыбнулся: - Зеленое.

Черепаха замолчала, посмотрела на Ахилла и стала доедать яблоко.

Ахилл вынул из сумки вигоневые подштанники и фуфайку, свитер из колючей шерсти и гетры, и стал переодеваться.

В воздухе, посиневшем от спустившегося с плоскогорья холода, замелькали рои поденок, поднимаемых теплыми воздушными потоками высоко над берегом.

За рекой загорелся огонек. "Толик костер развел, - подумал Ахилл. - Палаточку поставил, бензовоз отогнал в кусты, натаскал судачков с волнореза, набрал казанок воды и поставил юшку. Наверное, привез толстозадую Таньку-буфетчицу, и дерябнули они уже хорошенько, - или нет, еще, наверное, нет. Вот уху сварят - тогда. А сейчас они еще сушнячок вербный ломают - запасают хворосту на костер.

Рыбку сварят, картошечки бросят, потом корешков петрушки, морковки, перчику, укропу, специй разных, и уже когда совсем темно будет, тогда хорошо дернут, зажрут ухой с хлебчиком, а потом он возьмет ее за что-нибудь, и они пойдут в палатку..." - Ой, как тебя, - сказала из темноты черепаха, - можно тебя еще спросить?

- Саша меня звать. Спрашивай, - сказал Ахилл.

- Я, знаешь, не поняла сразу - ты ведь наверх собираешься идти?

- Наверх.

- Наверное, очень надо?

- Очень.

- Я так и думала. А то ведь далеко. Днем жарко, а ночью холодно.

- У меня очень теплая поддевка. Специальная. На камне в заморозок спать можно.

- А еда, а вода? Ты ведь лишайников не ешь и росу не слизываешь, небось?

- У меня есть печенье: высококалорийное и легкое. И канистра с водой.

- Так ведь далеко. Тебе не хватит.

- Хватит, черепаха, хватит, я ведь бегом туда и обратно. Я бегун, я самый быстрый из всех бегунов...

- Как Ахилл?

- Ага. А на ледниках я наберу воды и пойду дальше.

- Не ходи. Зачем?

- Очень надо.

- Но ведь там ничего нет. Гриф там был. Там пусто. Темное небо, холодные скалы, слепящее солнце и нечем дышать. Пропадешь. Ей-богу пропадешь. А все таки, зачем тебе?

- Так надо, черепаха.

- Ну что ж, Саня, дело твое...

Черепаха замолчала. Потом послышалось ее сопение. Она спала.

Ахилл выбрал плоский камень, покрытый мхом, лег на живот, укрылся сверху клеенкой и стал смотреть на восток. Там, за рекой, у трех дубов горел костер, пахла уха. Вот щучья голова, а к ней пристала горошинка перца, и еще кусок рыбы плавает в миске, и картошка, и хлеб, и специями пахнет, и рядом теплая, мягкая тетка...

"Зачем мне наверх? Если бы у меня были крылья, я полетел бы сейчас есть уху.

Правду писал кто-то из древних: человеку для полного счастья нужны крылья...

Нет, не так... Ну да все равно. Захотел - слетал на улицу к дружку, захотел - в столицу, кофею похлебать, захотел - к бабе, захотел - и, как гриф, слетал туда, где плоскогорье сходится с небом...

Ах, суконная твоя шуба, как хочется назад! Может, ну его?..." Он проснулся от яркого луча, бившего в глаза.

"Что за черт? Луна, что ли?!" Едва разлепив косящие со сна и невидящие еще глаза, Ахилл понял, что лежит уже навзничь, лежит на самом краю обрыва, и что это Сириус полыхает над ним среди черного неба.

Ахилл тихо ругнулся и отполз от края. Сел на камень, скрестив ноги и потянулся за сигаретами. "Нет, не надо" - усилием воли он заставил положить пачку в карман. - "Потом пригодится".

Черепаха проснулась от Ахиллова бормотания. Он сел, задрав голову и глухо бубнил под нос, но разобрать можно было только несколько слов.

- Это я, Ахилл. Ты слышишь, это я, Ахилл!... Я иду к Тебе. Я иду пешком, потому что другого пути нет. Твой свет осветил мой мир. Я мал, и я во плоти, но я прошу Тебя, не исчезай с моего неба. Это же я, Ахилл, и я хочу еще раз припасть к земле, раскаленной твоим светом. Слышишь: я иду домой..." Левая нога занемела. "Ух, чума!" - сказал про себя Ахилл. Помассировал ягодицу.

В ноге зашумели колючие пузырьки. Ему вдруг стало как-то стыдно, что ли...

- Спишь? - тихо спросил он у черепахи. Черепаха промолчала.

На завтрак они разделили пополам одно печенье.

- Ну что, Саня, - сказала черепаха. - Давай на пари, как у Зенона: кто быстрей - Ахилл или черепаха? Победителю - целое яблоко. Идет?

- Идет, - улыбнулся Ахилл.

Он переоделся в джинсы, кроссовки и футболку, упаковал сумку и сунул руки в лямки.

- Ну что, прощай, что ли, черепаха? - Ахилл поднял ее на руки и неловко приобнял. Черепаха потерлась головой об его шею.

- Угу, до свиданья. И про яблоко не забудь.

- Не забуду, не бойся.

Он положил черепаху на край оврага, где склон был пологим, установил дыхание и медленно пошел вверх. Через несколько десятков шагов он пошел на берег. Потом, пока Ахилл не скрылся в спускающемся по склону облаке, черепаха видела, как он легко, по оленьи, пятиметровыми прыжками перелетал с камня на камень...

Когда солнце хорошо пригрело панцирь, черепаха подползла к самому краю, смерила взглядом расстояние до дна, втянула голову, ноги и хвост, а потом покатилась вниз и плюхнулась в болотце, разбросав вокруг брызги зеленой ряски.

- Гриф, - спросила черепаха, - что здесь было, пока меня здесь не было?

- Ничего не было. Как всегда. Днем солнце. Ночью звезды.

- А человек был?

- Дети говорят, был.

- А где он теперь?

- Говорят, далеко. Грифам не достать. Там дышать почти нечем. Но снизу в ясную погоду его видно.

- Покажи мне путь. Где он.

- Там, над ледником. Ползи все время по ложбине вверх, а потом, у скалы - вправо...

Луна светила в упор, и черепаха, приползя ночью к скале, не сразу заметила Ахилла, свернувшегося калачиком в тени большого камня. Ей хотелось окликнуть его, но не хватало дыхания. Наконец черепаха подползла к нему, взобралась и передними лапами стала на плечо.

- Эй! - сказала она в самое ухо. - Я выиграла пари. Яблоко теперь мое!

Я была на своей родине, в черепашьем болоте, я оставила на земле много детей и теперь могу покинуть этот мир. А ты так и не дошел до вершины. Где яблоко? Да хватит тебе дрыхнуть!

Черепаха расстегнула молнию на сумке, лежавшей рядом с Ахиллом и сунула с нее голову.

- Саня, ну же! Где яблоко?

Она подползла с другой стороны и потрогала лапой его лицо: - Эй, слышишь?! Где яблоко?

Лицо было твердым и белым, как ледник.

И тут черепаха поняла, что яблока нет и не будет, и что она не сможет поделиться выигранным яблоком с проигравшим, и что она не похвастается перед ним, какие красивые дети у нее выросли, и как болото не обмануло ее надежд. Ей стало так жалко яблока и несбывшейся похвальбы, что она тихонько заскулила, положив голову Ахиллу на плечо.

На густо-синем, почти черном небе виднелись вершины плоскогорья. Луна зашла. Над самой кромкой горной гряды горела ровным голубым светом звезда.

"Где я могла ее видеть?" В черепашьем болоте.

Ночью, когда ветер разогнал ряску к берегам и ушел спать, на дне, на бесконечной глубине, в библейском мраке загорелась голубая звезда. С берега она показалась такой близкой, что черепаха плюхнулась в воду и попробовала донырнуть до нее. Но слишком глубоко лежала звезда...

"Эй, Ахилл! Слышишь ли ты меня со своей далекой звезды? Я поняла: ты не умер, ты бросил здесь свое тело, как мои дети бросают скорлупу на берегу, уходя в воду.

Ты выиграл пари.

Яблоко твое" SMILES OF THE BEYOND Даль Морозным вечером в середине февраля 1986 года я стоял на набережной возле моста Патона, глядя на солнце, медленно опускавшееся за силуэт киевских гор на противоположенном берегу. Воздух был прозрачен, а небо - таким чистым и бесконечным, каким оно бывает только в морозные зимние дни.

Призрак грядущего лета вдруг посетил меня и захотелось прямо сейчас оказаться под Бабиной горой, где над лагуной у замершего черепахового озера опять сверкнет надо мной яркое белое солнце.

"... лисицi, леви, ластiвки i люди зелено… зорi черва i листя... i небо, що над нами син† i срiблисте..." Не раздумывая долго, я собрал дома в рюкзак кое-какие вещи и отправился на вокзал. Над путями горели яркие звезды и свистели локомотивы.

Вокзальный шум, мороз, запах угольной гари... О, муза дальних странствий!

Конечно, можно было бы утром спокойно поехать на автобусе в Канев, но так не интересно. В данном случае самая короткая дорога - еще не самая лучшая и, может быть, мороз и разные трудности только заострят ту силу, которая влекла в это путешествие. Поэтому куда романтичнее поехать прямо сейчас электричкой на Фастов, там подремать на вокзале, а в 5-45 утра отправится дальше, на Мироновку, а оттуда на раннем автобусе - в Канев...

Сидя на вокзале в Фастове, я думал о жизни. Ветер бучацкого посвящения, пронесший через метафизическое лето 85 года, вел меня дальше и зрело желание радикально изменить свою жизнь. Не плыть по течению, играя по правилам, придуманным не мной, а стать хозяином своей судьбы - разве не этого хотелось многим? В том мире, мире Пути, я был странником на дорогах Волшебных Гор. А в этом мире повседневной жизни нужно было ходить на работу, подчиняться начальнику, платить за квартиру и т.п. И хотя в те времена страннику, ищущему запредельное, прожить в нашей стране было гораздо проще, чем в 2000 году, мысль о том, что вся эта рутина будет продолжаться, казалась мне невыносимой. Так к началу 1986 я созрел к принятию решения покинуть город и на неопределенное время переместиться в сельскую местность - год назад это уже сделал мой давний друг Шкипер, работая на пристани в селе Григоровка, и вот теперь у меня тоже появилась такая возможность. Что будет со мной дальше, я не знал, но настроен был решительно.

В таких размышлениях прошла ночь на вокзале, а морозным утром я оказался в Каневе. Пройдясь по кривым улочкам, посыпанным горелым шлаком, я вышел в небольшой парк возле древнего собора и посидел там, смотря на серебристые перистые облака, плывущие в небе высоко над головой. С того места, где я сидел, отрывался вид на гряду бучацких гор, и глядя на очертания горы Вихи, похожей отсюда на двуглавую вершину Килиманджаро, я испытал волнующий трепет перед неведомым будущим.

"...шагнуть в неведомое без страха..." А хули нам, хiба ми не козаки?

Остановившись в пустующей зимней порой гостинице "Днепр" и оставив в номере вещи, я отправился пешком через плотину ГЭС. Идти навстречу солнцу под безбрежным синим небом, по прямой как стрела дороге - нужно ли еще что-либо для полноты счастья? В таком настроении в душе возникает чувство разомкнутости мира, его открытости всем сторонам света и всем возможностям жизни.

За плотиной, на левом берегу дорога уходила дальше на Переяслав. Пройдя несколько километров, я свернул налево в сосновый лес, где долго ходил по снегу, а ближе к вечеру вышел на дюну, возвышающуюся на самом берегу. На ее вершине снег уже растаял; в лучах низкого солнца было тепло и пахло хвоей. Вдали за замерзшим водохранилищем синели бучацкие горы и над ними садилось солнце. Льдины на изломе стали желто-зеленоватыми, каким бывает цвет песков на обрывах, и снег озарился розовым отсветом вечернего неба.

Когда я вернулся в Канев, солнце уже зашло и зажглась яркая малиновая заря.

Зайдя в магазин, я купил на ужин печенья и пачку чая. Холодало, мороз пробирал через теплую одежду, и ночью снова можно было ждать температуру ниже двадцати градусов. Войдя в номер гостинцы и не зажигая света, я прошел к столу - из окна проникал свет фонарей, а в черном небе были хорошо видны яркие звезды, дрожащие и переливающиеся морозной ночью. Не хотелось нарушать это зрелище и я в темноте нашел кипятильник, кружку и сделал себе чай.

А звезды мерцали за стеклом и Орион все так же, как и много лет назад, шагал куда-то в неведомое будущее... Шагнуть в неведомое без страха...

туда, в эту свободу от известного...Если не сейчас, то когда же еще?

На другой день на автобусе я поехал в Григоровку, где долго бродил по заснеженному льду. Полуденное солнце в феврале было ярким, а над головой простирался высокий синий купол холодного неба, темного как небо Памира, и ослепительный свет сверкал над беспредельной ледяной равниной. Плотный снег с волнообразной рябью, выдутой на нем ветром, вспыхивал под солнцем алмазными блестками, а на горизонте был хорошо виден белый от снега склон Бабиной горы.

Туда меня влекла моя мечта. Но не сегодня...

Вытоптав ямку, я сел в снег лицом к солнцу и нагрел на портативном примусе немного чаю, закусив его смерзшимся хлебом. Тем временем начало вечереть и стал чувствоваться мороз. Снег взвизгивал под ногами, а разгорающаяся заря была низкой и яркой - к холоду. Одна за другой начинали разгораться звезды, льдистые, колючие и крупные, как рассыпанный горох.

Пора было возвращаться в Канев.

Наконец прибыл автобус. Пассажиров оказалось всего пять человек - закутанные по самые глаза сельские бабы, ведущие, как обычно, таинственные разговоры, всегда поражавшие меня своей загадочностью - про каких-то "собачат", про "Пучечку" и о том как в Трощине "народилося щеня на трьох ногах з курячим дзьобом". Диалоги в театре абсурда... заклинания первобытного сельского шаманизма.

Сев у передней двери "пазика", я боком прижался к теплому мотору, поглубже надвинув на лицо шапку и подняв воротник ватника, чтобы не привлекать внимание местных жителей и избежать участия в ненужных разговорах. Автобус долго ехал по скользкой и скрипящей от мороза дороге, иногда фары освещали огромные сугробы такой же высоты, как и сам автобус - дорогу, ведущую через леса и долины временами приходилось расчищать от снега бульдозером.

Над черными и неразличимыми в ночи горами переливались всеми цветами радуги фантастического вида звезды, я дремал возле мотора и скоро вошел в некий транс, как будто выкурил неслабый косяк. Хотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась, чтобы все бежала и бежала под колеса белая снежная дорога и раскачивались за окном мерцающие звезды, ведя свой танец, в котором участвовала и моя душа, забывая о себе и становясь одним из призрачных звездных лучей, ткущим над миром свой узор - Weltinnenraum... Альфа и Омега, начало и конец всего.

Пока мы доехали до Канева, настала полная ночь. На небе пылали яркие звезды; где-то выли псы, пахло дымом и пекущимся хлебом. А над каневским яром Дунаец опять висел яркий Орион. Куда идет он из года в год, из века в век?

В такую февральскую ночь приятно было с мороза подняться к себе в номер гостиницы, сесть за стол и, не зажигая свет, смотреть в ночь за окном, на яркую звезду, повисшую над городом, над далеким каневским лесом, над Марьиной горой с ее геодезическим маяком, над заснеженными ярами...

Казалось, что в этом мгновении собралась в одну точку вся прожитая жизнь и весь мир волшебных гор, в котором разворачивается мой путь... В эту ночь в Каневе неведомость будущего опьяняла и звала как никогда, обещая что-то удивительное и необыкновенное. Я верил, что этот зов не обманет, и так оно потом и сбылось. Призрачные горы и Weltinnenraum подарили мне даже больше, чем я хотел и о чем мечтал в ту ночь, но это было впереди... А в ту ночь я сидел перед окном 206 номера каневской гостиницы "Днепр" под репродукцией известной картины "Незнакомка", и мысль моя уносилась к невидимым в ночи бучацким горам, где через несколько лет меня ожидали дары силы, о которых я в феврале 1986-го даже не предполагал.

Утром на том же автобусе я опять приехал в Григоровку. Было 23 градуса мороза, за Днепром занимался красный рассвет, медленно гасли звезды. Над волнистой грядой бучацких гор клонилась огромная желтая луна.

Когда я вышел на лед, под северо-восточный ветер, от холода захватило дух.

Вспомнился рассказ Валеры про Ахилла - куда ты, блин, идешь? Там же ничего нет, одна пустота... Днем солнце, ночью звезды... и все...

Пропадешь, ей богу пропадешь... "Так надо" - повторил я про себя слова Ахилла, замотал лицо шарфом, завязал меховую шапку и повернул в сторону Бабиной горы. Снега на льду было немного, он хорошо слежался и я шел по снежной равнине, отбрасывая длинную тень в первых лучах солнца.

Когда солнце поднялось выше, стало немного теплее и напротив устья одного из лесных бучацких яров, возле Роженой криницi, я решил сделать привал на льду.

После восхода солнца прошло уже пять часов, и хотя оно было слишком низким, чтобы на самом деле согревать, все же стало уютнее. Сев спиной к ветру в снег, я вынул примус, встряхнул его, проверив есть ли там еще бензин, и начал разжигать огонь, чтобы растопить снег. Рукавицы пришлось снять и руки сильно мерзли, но я вспоминал, как не раз пользовался этим примусом в снегах Памира, и наконец замерзший примус немного прогрелся и загудел. У меня была с собой большая алюминиевая кружка, которой прошлым летом пользовался Волохан, и в ней я растопил на примусе снег, заварил чай, насыпал побольше сахара и вынул из рюкзака кусок закаменевшего от мороза хлеба. От горячего чая сразу стало веселее и разогревшаяся кровь быстрее побежала по жилам.

А небо на западе над горами, еще утром бывшее кристально-чистым, утратило прозрачность. По нему поползли волокна высоких облаков и среди них серебристой стрелой медленно чертил свой след самолет. Сидя на снегу в этом мире белого безмолвия, слушая звук самолета и глядя на небо над заснеженными лесами и горами, я ждал.

И вот, наконец пришло знакомое чувство, ради которого я и предпринимал свое путешествие - как будто в одно мгновенье все остановилось, небо стало огромным и какая-то бесконечная даль открылась в нем. В этой дали было абсолютно все, что только можно представить, но эта сумма всего была так сплавлена в этом бесформенном переживании, что ее трудно описать словами.

Оставалось только сидеть в снегу, поджав под себя ноги и, забыв о холоде, смотреть на юго-запад в темное утреннее небо над горами, погружаясь в эту захватывающую даль безбрежности небес.

Да, это ОНО. То самое.

Что же это за бесконечная даль, открывающаяся за чем угодно - за мглистым небом, за грядой гор, за запахами, приносимыми ветром - за всем, что есть на свете?

Поистине, она - во всех вещах, но ни одной из этих вещей не является.

Есть ли во всем сущем что-либо более изначальное, чем эта Даль?...

Море Хан Хай К тридцати годам жизни я пришел к выводу, что ни к какому занятию, кроме бродяжничества, призвания не имею и осознал, что нет мне в городе места под солнцем. Мало что связывало меня с тем образом жизни, который вполне устраивает большинство людей. Конечно, можно пытаться вписываться в этот "обычный" способ бытия, но для этого требуются дополнительные усилия.

Терять мне было нечего, к весне я созрел к тому, чтобы радикально изменить свою жизнь и устроился на работу на одну далекую пристань на Днепре, уехав из Киева. Так в начале апреля 1986 года мы со Шкипером оказались в селе Григоровка, в самом центре тех гор, с которыми были связаны вдохновляющие мгновения прикосновения запредельного.

Наша нехитрая работа состояла в том, чтобы привязывать пристающий "метеор" и отправлять пассажиров, везущих на базар свои мешки с картошкой и прочее добро. В остальное время можно было сидеть на носу баржи, одев черную кепку с пуговицей, в которых в селе ходят трактористы, и читать Карлоса Кастанеду. После суток дежурства два дня были свободны.

Пожалуй, это был явный перебор - в забитом, глухом селе, где целыми днями кудахтали в бурьянах куры и бегали в раскаленной пыли босоногие ребятишки, на ржавой барже сидели два таких amigos непонятной национальности в рваной советской военной форме и рассуждали о вещах странных и непонятных... о поисках ветра силы...

Если бы местные власти узнали, чем мы занимаемся, они бы, наверное, посчитали нас мексиканскими шпионами. Но поскольку Мексика находится от Григоровки далеко, нам удавалось умело маскироваться "под своих", и даже такие колоритные представители местного населения как Яким Бень, дед Пульпен и Гриша Жопа считали нас неплохими ребятами и часто приходили на пристань, рассказывая всякие дурацкие сельские истории.

Пекло солнце, на берегу баба Якилина пасла козу; в мистическом сверкающем свете, делавшим все похожим на ртуть, возле пристани плавали гуси; вдали синели контуры призрачных гор, а мы со Шкипером таскали тросы, красили суриком баржу по повелению начальника (был там такой пинчес тиранитос) и рассуждали об искусстве сновидения, либо предавались фантазиям о том, что неплохо было бы купить в селе дом и превратить его в шаманское гнездо - вернее, в инструмент для улавливания ветра силы. Для этого дом нужно было соответствующим образом перестроить, привезти тачкой или даже принести на плечах особые камни с особых гор, расположить их в специальном порядке, а вокруг дома посадить деревья определенных пород, также взятые из различных мест силы.

Это было увлекательное алхимическое творчество, действительно помогающее уловить ветер силы и преобразовать его в иную форму, пригодную для человека. Шкипер вскоре исполнил эту мечту и построил себе такое шаманское гнездо, мне же предстоял иной путь - я ходил по дорогам, созерцал утреннюю и вечернюю зарю и все глубже погружался во мгновение Великого Полдня. Я ждал - ждал встречи с женщиной, которой суждено было помочь мне овладеть ветром силы.

Возле нашей пристани была гора, обрывающаяся к воде песчаными склонами с большими глыбами камня. Местные жители называли ее "Крутой горб". Именно эту гору было хорошо видно отовсюду в самом центре холмистой дуги побережья - невысокий мыс с одиноким деревом, у которого искрилась вода в мареве знойного полдня и останавливали свой бег белые точки "ракет" и "метеоров". Странствуя по берегу, я часто видел этот холм и мне казалось, что обрывы этого мыса всегда залиты ослепительно ярким светом.

Так оно и оказалось на самом деле. Когда я попал на Крутой горб, его склоны сразу понравилось мне своими песчаными осыпями, чистой водой под горой и огромными каменными глыбами, лежащими на берегу. Впервые я оказался здесь еще в 80-м - мы с Ефремом доплыли до обрывистого мыса на моторной лодке, а летом следующего, 1981 года я был здесь с одной подругой и мы долго бесились в волнах и на песчаных склонах. С тех пор я проникся этим местом и оно стало символом входа в Волшебную Страну - фантастический мир подлинности бытия.

С обрыва струями стекали светло-серые, зеленоватые, желтые и ржаво-красные пески, а ветер выдувал в них причудливые столбики и башни.

Между скал на песчаном дне играли солнечные блики. Прозрачность воды, камни, пески и яркий свет - все это напоминало о давно исчезнувшем праморе Тетис.

Когда красный шар солнца рано утром поднимался над водой, отбрасывая перед собой радужную дорожку, небо над светлым обрывом было темно-синим и в него можно смотреть бесконечно, ни о чем не думая и входя в то неописуемое словами пространство, где были все дороги волшебных гор, все прожитые здесь дни и годы, все такие же утренние часы под обрывом и все дали, собравшиеся в душе в одну точку, яркую, как белая звезда.

Неподалеку было устье небольшого каньона с глубоким озером, отделенным от реки полосой намытого песка. Вдали над озером виднелась песчаная вершина горы Каменухи. Если бы не близость села, делающая эту лагуну довольно людной, она была бы одним из красивейших мест на всем побережье.

Но я, отправляясь на песчаные осыпи Крутого горба, выбирал такое время, когда там никого не было, и по утрам спокойно плавал под горой в прозрачной воде, занимался на песке йогическими упражнениями, а потом поднимался по склону холма наверх. Каждый раз, когда я взбирался по этой осыпи, мой взор привлекал яркий цвет песков - зеленовато-коричневых, белых и оранжево-ржавых. Когда-то этот крупнозернистый песок был берегом, выглаженным морским прибоем, и бездонное синее небо древних эпох раскидывалось над оранжевыми дюнами, залитыми сверкающим светом...

В тот час, когда приближался полдень, я брал ведра и шел якобы "по воду". На самом же деле это был повод, чтобы еще раз искупаться под песчаным обрывом Крутого горба. Воду я набирал в саду у дачника Романа, бывшего в прошлом капитана военного корабля, из скважины глубиной тридцать метров, пробуренной в самое основание столь любимого мною холма. Холодная, кристально-чистая вода с журчание бежала из шланга, наполняя оцинкованные ведра; над головой зеленым сводом переплетались ветки цветущей вишни и вокруг них жужжали пчелы. Сквозь просветы между листьями пробивался яркий свет майского неба.

Оставив полные ведра под деревом, через огород я выходил на обрыв, откуда открывался далекий горизонт, заполненный ярким светом. Синяя поверхность воды сверкала множеством хрустальных бликов, как будто это было настоящее море - тропический океан Тетис, плещущийся в своих фантастических берегах. Казалось, что ветер сейчас донесет запах цветов - не вишни и сливы, а магнолий и древней пальмы Nipadita Burtinii.

Сбегая с обрыва вниз и бросаясь в прозрачную воду, я включался в игру волн и сверкающих бликов - в ту дарящую счастье несравненную игру со Вселенной, в которой забываешь обо всем на свете. Ведь в образе древнего праокеана Тетис меня больше всего влекло то, что в нем не было моего "Я" - оно растворялось в нем, как исчезает тающая в воде соль, находя себя во всем - в теплой морской волне, в ласковой мягкости песчаного берега, в безбрежности небес, в соленом вкусе воды...

О, это возвращение к первоистоку, к тому праморю, всегда готовому принять в себя и растворить душу без остатка - праморю бесформия, праморю экстаза, в котором угасают все ветры, куда впадают все реки, где тонет моя мысль и мечта и где само мое человеческое "я" теряется без следа...

Много лет назад я прочитал в книге Фердинанда Рихтгофена - немецкого путешественника XIX века, известного своими экспедициями в Китай - старинное предание о том, что на севере от великой китайской стены, на месте Монголии и Сибири когда-то было мифическое море Хан Хай. В те годы я хотел стать геологом и навсегда ухать в Восточную Сибирь. Уехать и исчезнуть там, среди бесконечных гряд гор и безымянных таежных рек;

исчезнуть в забвении и безмолвии пустотности бытия - погрузиться в Дао, которое туманно и неопределенно, чтобы жить, как Чжуан Цзы конца ХХ века - в ватнике и с геологическим молотком. Но тот вариант жизни не исполнился и мне предстояла иная судьба.

И вот теперь, в поисках призрачного праморя бесформия, праморя экстаза я уже не первый год странствовал по побережью, с каждым шагом все глубже и глубже погружаясь в солнечный мираж жаркого лета, растворяясь и исчезая в нем, как тает в море брошенная в него крупинка соли... Забывший свое имя бродяга, идущий по берегам давно исчезнувших морей в погоне за призрачным видением фантастического моря бесформия, из которого рождается весь мир и в котором он растворяется опять; в погоне за миражом никак не дающейся в руки Дали, манящей своей загадочной улыбкой, столь не похожей на улыбку человека, улыбку женщины.

Избранник свободы Весной 1986-го, вскоре после взрыва в Чернобыле, настала сильная жара и много дней подряд дули радиоактивные ветры. Небо было прозрачным, солнечный свет ослепительным, а кроны деревьев в кружеве майских цветов казались облитыми кипящей белой пеной. В дни такого яркого света у меня возникало чувство, что и душа становится прозрачной до самой своей глубины и наконец-то проявляется настоящая природа моего "Я", не замутненная ничем.

Чем есть сущность моего "Я", сущность сознания? Это наибольшая из всех загадок, потому что хотя "Я" и созерцает многообразный мир, но само себя оно увидеть не может. Однако в дни сверкающего света начинает казаться, что сама сущность "Я" есть ничем иным, как алмазный свет полдня, собирающийся в фокус в ослепительной белой звезде солнца.

Именно это - переживание сущности своего "Я" - мне хотелось найти и в солнечном блеске над побережьем Крыма, и в белизне горных склонов Памира, и в раскаленном солнце пустыни над Туркестаном и во всех мгновениях "великого полдня" над полевыми дорогами Приднепровской Украины. Ведь найти его - значит найти самого себя. Оказалось, что мне суждено было обрести это не где-то в далеких краях, а на песчаных обрывах прибрежных гор.

В один из майских дней 1986 года, стоя на своей пристани, я смотрел на небо над бучацкими горами и думал о том, что завтра утром уйду туда, в глубину яркого я пестрого мира - поистине, фантастического мира! - над которым никогда не меркнет свет солнца. Там, в самом сердце тех гор, синеющих вдали в мареве, есть заветное для меня место, влекущее к себе.

Вчера туда уже поехала компания, и Коля, высунувшись в своей коричневой шляпе из "метеора", махнул мне рукой... Там, недалеко от едва заметного устья Голубого каньона - а утренние часы небо над ним действительно ослепляет своей голубизной - есть лагуна, образованная полосой гальки, намытой прибоем; и черепаховое озеро с гладким черным зеркалом воды.

На этой окатанной серой гальке давно исчезнувших морей, перед осыпающимся светлым песчаным обрывом, белизной своего песка намекающим на солнечный свет, можно будет остановиться, снять рюкзак, лечь спиной на теплые камни лицом к бездонному небу и ждать, пока коснется меня луч белой звезды солнца.

Рядом будет плескаться прозрачная волна; бесконечное синее, почти морское пространство, простирающееся до самого горизонта и юго-восточный бриз... Да, это оно - согласие с жизнью, когда знаешь, что в этот миг с тобой происходит именно то, чего бы ты желал, и ничего лучшего даже не представляешь... Протянув руку к зениту, я буду играть с ней, белой звездой, вспыхивающей между пальцами. В такой игре раскрывается моя сущность, для которой ничего больше не нужно кроме этого мгновения, длящегося вечно...

Избранник свободы...

"Свiт ловив мене та не вмiймав" Возвращаясь в Киев, опаленный солнцем и с грязью всех далеких дорог на рюкзаке, я обычно шел с речного вокзала через Подол, где в парке напротив Братского монастыря среди лип стоит памятник Григорию Сковороде - страннику с котомкой, похожей на тот армейский рюкзак, с которым начинались когда-то в 1979 году и мои странствия. Глядя на статую философа, я думал о том, что Григорий тоже был бродягой, как и я. "Свiт ловив мене, та не впiймав" - только за эти слова ему уже можно было поставить памятник. Присев на скамейку в этом парке, приятно бывает на несколько мгновений отрешится от всего и взглянуть на прожитую жизнь, наслаждаясь контрастом между миром полевых дорог и пространством города.

Ведь какие неслабые годы пролетели над нашими головами и над Вечным Городом, столь же извечно рождающем в душах грезы! Снова и снова переживать эти яркие островки памяти... снова гулять по Петровской аллее под белым дождем облетающих каштанов и вспоминать вкус давно выпитого вина; снова очаровываться давно отзвучавшей музыкой и не померкшей красотой пролетевших лет... Но неужели может настать такое время, когда Даль отвернет свою улыбку от меня, и мне придется с сожаление сказать себе: "So old for rock-n-roll, so young for die..."?

Для чего, в сущности, живет человек на свете? Для дела своего? Для долга? Нет, разве что для счастья. А счастье неотделимо от дела, долга, призвания. Именно счастье оказывается конечной целью существования. Как найти ответ на вопрос: удалась ли жизнь? По исполнению своего дела или призвания не получится, ибо кто его знает, какое мое настоящее призвание - сидеть с девками в баре на Крещатике, писать книги вроде этой, или странствовать по дорогам.

Только по счастью можно решить, удалась ли жизнь. Если оно есть, то не важно, что человек делал - исследовал запредельные пространства, торговал джинсами на базаре или пас гусей в селе; люди ведь разные, и счастье тоже разное для всех.

В радиоактивное лето 1986 года я редко бывал в городе - приезжал на два или три дня, а потом - обратно. И снова мимо меня неслись берега зеленые горы; белый веер брызг за кормой "ракеты" и раскачивающееся в небе солнце.

Тогда опять все становилось так просто, и все быстрее и быстрее вращался вокруг меня фантастический мир, где смешались реальность и иллюзия, уже не оставляя времени на размышления о смысле и бессмыслии.

Под выгоревшим флагом на корме "ракеты" - фамильярно треплющемся на ветру флагом свободы - я стоял, засунув руки в карманы штанов и смотрел на пенный след, убегающий назад и теряющийся вдали, где на горизонте остался город. "Нет, - думал я, - никогда не заканчивается юность, потому что она - не возраст, не период жизни, и даже не яркий взлет судьбы. Это - состояние души; закипающий в сердце солнечный газ полдня; невидимый ветер силы, танцующий во мне. А такие вещи, если они есть, не стареют никогда".

Ведь "свiт ловив мене, та не вмiймав..." Smiles of the Beyond Летом 1986 года произошло самое глубокое для меня погружение в мир призрачных гор и, пожалуй, именно тот год был наиболее ярким в моих поисках "ветра силы".

Работа на пристани не только давала возможность иметь базу, где можно было оставлять вещи и ночевать в холодное время, но и предполагала наличие свободного времени, в которое я мог делать, что хотел.

В восемь часов утра я сдавал дежурство Шкиперу, надевал рюкзак и, не задерживаясь на барже ни минуты, уходил в холмы, где странствовал двое суток, предоставленный самому себе, после чего должен был утром появиться на работе и принять вахту. Когда погода была хорошей, уходить было легко - даль звала, а солнечный свет и синева небес обещали новые приключения, которые столь щедро дарил мне в то лето мир - этот совершеннейший из всех учителей.

Но солнце светило, конечно же, не всегда, и временами приходилось уходить с баржи в плохую погоду, когда даже собаку на улицу не выгонят.

Сначала я чувствовал себя неуютно, если приходилось отправляться бродить по лесам и полям под проливным дождем, но сидеть в своей каюте мне тоже не хотелось - я ведь не для того я бросил все и приехал сюда...

Постепенно степень погружения нарастала и я все больше проникался чисто природными ритмами, как дикий зверь. Звери ведь не боятся дождя и бури - они либо идут по своим делам, либо укрываются в логове. Для меня таким логовом стала Бабина гора, где тем летом я проводил большую часть времени.

Меня влекли настроения бучацкого посвящения, испытанные в прошлом году, и я хотел как можно глубже погрузиться в них.

Я считал, что надолго обосновался в Григоровке и моя дальнейшая жизнь будет связана с этими местами где, наконец, можно будет жить особой, альтернативной эзотерической жизнью. Но интуиция временами подсказывала, что все может сложиться по иному, у меня на самом деле не так много времени и необходимо торопиться обрести плоды бучацкого посвящения.

Об этом напоминал пока еще далекий гул бульдозеров, доносящийся иногда по ночам - на мир Волшебных Гор стала наступать стройка очередной электростанции и со стороны Студенца начали прокладывать широкую дорогу.

Потом, когда настал крах советской власти, это строительство приостановилось, но разрушений наделало немало, оставив после себя срытые горы и вырубленные леса. Тем же летом мне все чаще и чаще пришлось сталкиваться со следами строительной деятельности и в глубине души начало зарождаться чувство обреченности этого райского мира лесов и гор.

И если раньше, в годы трахтемировского посвящения я думал, что моя жизнь вольного странника может продолжаться бесконечно, то бучацкое посвящение стало неразрывно связанным с чувством обреченности. В действительности дело было даже не в стройке, а в чем-то ином - в какой-то смертоносности, скрытой в самой природе этого волшебного мира. И хотя потом мне пришлось провести в этих горах еще очень много лет, гораздо больше, чем я мог подумать в 1986 году, чувство обреченности не покидало меня все эти годы. Оно было подобным появлению в чистом небе перистых облаков, наползающих из-за гор и обещающих неизбежную порчу погоды.

Но тогда, летом 1986-го, я еще мало задумывался об этом и наслаждался своей свободой. Лето в год чернобыльской катастрофы было засушливым и жарким, много дней подряд мир был заполнен столь любимым мной сверкающим светом, а людей в тех краях было совсем мало - все, кто мог, покинул центральную часть Украины, где дули радиоактивные ветры, и уехал куда-нибудь подальше.

А мне было наплевать на Чернобыль - меня влекла Бабина гора. С пристани ее было хорошо видно - по утрам, вечером или в жаркий полдень этот самый дальний мыс, из-за которого появлялась белая точка "метеора", притягивал мой взор к себе, и с самого утра, сдав вахту, я устремлялся туда.

Пройдя по коровьим тропинкам через заброшенный сад, я выходил на широкий пляж, где обычно купался. С тех пор это место перед началом бучацкого леса надолго запомнилось мне - когда я выходил из воды на песок, под палящее солнце, а впереди виднелись покрытые лесом зеленые горы, на ум часто приходили слова Ауробиндо из "Синтеза йоги": "Глядя на грандиозную йогу природы, я снова говорю, что йога - это осознанная жизнь, а жизнь - неосознанная йога". И потом, когда я шел босыми ногами по лесным тропинкам, то поднимаясь на горы, то спускаясь в долины, эти слова звучали в моей душе как заклинание: "... вся жизнь - это неосознанная йога".

Проходя через село Бучак, я часто покупал в сельском магазине всякие припасы, так что скоро продавщица меня запомнила и знала, что я работаю в Григоровке на пристани. А через три часа я оказывался на ставшей родной поляне в тени берез, где в траве лежало несколько больших серых камней.

Это место тем летом я воспринимал как дом, куда снова и снова хотелось возвращаться после странствий по дорогам, где меня обжигал зной солнца и мочили дожди. Действительно, именно сюда, а не в городскую квартиру и не в каюту на барже я стремился, как стремятся обычно домой.

Там я проводил двое суток, поставив палатку под березами и путешествуя по окрестным лесам и горам. Когда приходила пора уходить, я складывал кое-какие оставшиеся продукты в старый котелок и прятал его вместе с топором и лопатой под корнями липы.

Чтобы успеть на работу к восьми часам утра, мне приходилось выходить с Бабиной горы в пять. На рассвете меня будило пение птиц - громче всех пела иволга, гнездившаяся где-то на верхушке березы. Когда я переходил через ручей в устье Голубого каньона, за рекой вставало красное солнце, а лес ранней порой был наполнен приятной прохладой.

С нетерпением я ждал, пока пройдут сутки дежурства, чтобы снова вернуться в этот волшебный райский мирок у черепахового озера. В то лето сюда мало кто приезжал и когда появлялись мои друзья из 84 года - Коля или Гриша, с компанией, музыкой, шутками и весельем, я был рад их видеть, прикасаясь через них к миру людей. Сам же человеческий мир, который я на время покинул, казался из моего отшельничества далеким и нереальным, но после того, как несколько месяцев не появляешься в городе, этот мир начинает приобретать некоторую притягательную силу.

Сидя на поляне под березами или в траве на краю обрыва над черепаховым озером, я осознал, что если в прежние годы меня привлекали странствия по новым дорогам - ведь я искал место силы - то сейчас такое место найдено.

Можно, конечно, в любой момент встать, собрать вещи и отправиться по дорогам куда угодно - в Трахтемиров, в Канев, в Тростянец или в Глинчу. Но зачем? Дороги влекли меня, когда я еще не нашел сердце этих гор. Теперь я постоянно нахожусь в нем и поэтому больше не хочется никуда идти. Лежать на песке и созерцать маленький цветок, пестрые крылья бабочки или камень - этого оказывается вполне достаточно, чтобы запредельный дух волшебных гор входил в мою душу.

По утрам, пока было не жарко, по мокрой от росы траве я шел в яры, в отроги Голубого каньона. В то лето я увлекся эзотерической геологией и носил с собой книги, посвященные строению этих гор, считая, что места силы связаны с геологическими разломами и деформациями пластов.

Когда солнце поднималось выше, я возвращался к своей палатке и день проводил на берегу. Там у меня была любимое бревно, лежавшее на камнях у самой воды, сидя на котором я видел синеющую вдали вершину Марьиной горы в Каневском заповеднике.

Часами сидя на бревне под жарким солнцем, я одевал наушники и слушал плейер.


<< предыдущая страница   следующая страница >>