Аладжалов С. И. Георгий Якулов. Ереван, 1971. 319 с. Предисловие Рубена Симонова - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Аладжалов С. И. Георгий Якулов. Ереван, 1971. 319 с. Предисловие Рубена Симонова - страница №1/16

Аладжалов С. И. Георгий Якулов. Ереван, 1971. 319 с.

Предисловие Рубена Симонова 5 Читать

К читателю 11 Читать

Глава 1. Под сенью Арарата 15 Читать

Глава 2. Жорж 30 Читать

Глава 3. Якуловизация театров 62 Читать

Глава 4. «Двадцать шесть» 90 Читать

Глава 5. «Эпоха — это Я» 104 Читать

Глава 6. Эривань. «Венецианский купец» 132 Читать

Глава 7. Эривань. «Кум Моргана» 161 Читать

Глава 8. Тифлис. «Карменсита» 175 Читать

Глава 9. Париж. «Стальной скок» 188 Читать

Глава 10. Последний из богемы 205 Читать

Глава 11. Москва. «Красавица с острова Люлю» 219 Читать

Глава 12. «Дилижанские пейзажи» 232 Читать

Глава 13. Палата № 3 246 Читать

Глава 14. Прощай, Жорж Великолепный 264 Читать

Глава 15. Посмертный подарок 281 Читать



Примечания 292 Читать

Основные даты жизни и творчества Г. Б. Якулова 303 Читать

Список иллюстраций 316 Читать

{5} Книга заслуженного деятеля искусств Армянской ССР С. И. Аладжалова о Георгии Богдановиче Якулове рождалась благодаря большому труду, проделанному автором, с любовью собравшим материал о замечательном художнике, стоящем на рубеже двух эпох, чье творчество с особой силой расцвело в первые годы становления советского театра.

Книга рассказывает о жизни своеобразного, самобытного русского советского художника, сочетавшего в своем творчестве влияние европейского и восточного искусств.

Перед автором стояла сложная задача: собрать материалы о художнике, умершем сорок лет назад — в 1928 году, имя которого несправедливо забыто. Сложность усугублялась тем, что многие из деятелей театра, с которыми работал Георгий Якулов, ушли из жизни. В последние годы творчества Георгия Богдановича С. А. Аладжалов был рядом с мастером, что помогло автору книги вписать в нее много интересных страниц.

Время, когда создавались первые работы Якулова — предреволюционные годы. Это период упадочнических настроении {6} многих художников, уходивших в замкнутый мир «искусства для себя», рождавших первых художников-абстракционистов — Кандинского в России, на Западе — основоположника футуризма Маринетти, провозгласившего в «Манифесте» о своем разрыве со всем прошлым, что создала человечество в искусстве.

Якулов избежал влияния модных идей в силу самобытности своей артистической натуры. Его мысли об искусстве были также программными, но более конкретными и реальными. Как чуткий художник, он прекрасно понимал значение революции и посвятил свой труд народу. Когда в 1925 году известный деятель балета С. Дягилев, создавший знаменитый сезон русского искусства в Париже, показавший миру Анну Павлову, композитора Игоря Стравинского, художника Л. Бакста, приглашает С. Прокофьева и Г. Якулова для постановки в Париж, Якулов сам пишет либретто балета на современную тему о жизни Советской страны под названием «Стальной скок» и оформляет этот спектакль.

Книга С. Аладжалова знакомит нас со всеми основными работами художника как в области станковой живописи, так и в театрально-декорационном искусстве, и в неожиданной для художника области — архитектуре, со знаменитым памятником 26 ти бакинским комиссарам, получившим на выставке в Париже так же, как и оформление к «Жирофле-Жирофля», высшую награду — почетный диплом «Вне конкурса».

Неуемный творческий темперамент мастера стремился охватить как можно больше сторон искусства. Образы, рожденные фантазией художника, требовали себе места на земле, и Аладжалов раскрывает нам в своей книге сложный процесс их выполнения.

Достоинство книги в том, что она написана художником, {7} сделавшим много интересных работ в русском и армянском театрах. Поэтому мы точно представляем себе зрительный образ, хотя и не видим самого произведения.

Так, чтобы передать образ, созвучный предреволюционным настроениям, Аладжалов, описывая картину «Человек толпы», обращается к прекрасным стихотворениям Александра Блока из цикла «Пляски смерти».

«В красновато-желто-черной мерцающей гамме изображены извилистые улицы города-спрута:

Ночь, улица, фонарь, аптека,


Бессмысленный и тусклый свет,

бросает мертвенно-бледные тени на тротуары, сплошь заполненные душевно опустошенными людьми. Они, словно призраки, черными силуэтами, мечутся на фоне освещенных витрин, в безумных поисках своего иллюзорного счастья.

Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.

И вся эта праздная, полуночная толпа торопится заполнить кроваво-красные интерьеры игорных домов и ночных клубов, жаждущая острых ощущений в “Плясках смерти”, совершает свой фантастический кругооборот с неотвратимой судьбой обреченных,

Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Так живопись Якулова перекликалась с поэзией Блока, В этой гамме социального умонастроения написаны “Монте-Карло”, “Бал Булье”, “Город”, “Ночной кошмар”, “Декоративный эскиз” и много других картин».

{8} С. Аладжалов дает нам не только описание изобразительной стороны полотна, но и то настроение, которое владело художником в часы создания картины.

Якулов вместе с Аладжаловым, которого в своей автобиографии он называет, в числе других, своим учеником, оформляют первый спектакль в театре-студии под моим руководством «Красавица с острова Люлю» С. Заяицкого.

В дни пребывания Георгия Богдановича в Армении С. Аладжалов помогает ему в работах над «Венецианским купцом» Шекспира и «Кумом Моргана» Ширванзаде. В книге мы находим интересные страницы об этом творческом периоде, когда мастер, как бы предугадывая раннюю свою смерть работает не покладая рук, отдавая народу все новые и новые талантливые произведения искусства живописи, театра, скульптуры.

В книге мы знакомимся еще с одной стороной творчества на редкость богато одаренной натуры художника. Это — его теория происхождения стилей, основанная на «разноцветном солнце» и проблема «Восток — Запад». Якулов развивал свои мысли об искусстве в статьях и выступлениях на частых, в тот период жизни советской интеллигенции, диспутах. Тогда выступали блестящие ораторы — Луначарский, Маяковский, Мейерхольд, Якулов. Их выступления были ценны тем, что в острой форме дискуссий, горячих споров, где требовалась находчивость, остроумный, разящий противника ответ, они выигрывали бои, привлекая аудиторию на свою сторону. Их выступления звали в будущее, были перспективными.

В книге мы видим, как внимательно и бережно относился нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский к Якулову. Он дважды делегирует Якулова в Париж — в 1925 году с его картинами на Всемирную художественно-промышленную выставку, одновременно предлагая ему организовать {9} в столице Франции свою персональную выставку, и в 1927 году для постановки балета у Дягилева.

Георгий Богданович любил жизнь, много ездил, был интересным собеседником, добрым и отзывчивым товарищем. Это привлекало к нему интересных, талантливых людей. Хорошо известна его дружба с замечательным русским поэтом Сергеем Есениным. Кто знает, может быть их жизнелюбие рождалось от ощущения недолговечности жизненного пути, так рано трагически завершенного друзьями.

Книга Аладжалова появляется вовремя. Растет интерес в Советском Союзе к жизни и творчеству талантливого художника.

Недавно из Армении я получил письмо с просьбой поделиться своими воспоминаниями о Георгии Якулове. Такое же письмо я получил из Парижа от организатора «Общества друзей Георгия Якулова» художника Р. Херумяна.

Пусть книга С. Аладжалова положит начало дальнейшему изучению творчества Георгия Якулова, выдающегося художника, работавшего в первые сложные и бурные годы становления советского искусства и посвятившего свой труд народу.

Хорошую, нужную книгу написал С. Аладжалов.

Рубен Симонов,

народный артист СССР,


лауреат Ленинской премии
Июль 1968 г.
г. Москва

{11} К читателю


Получилось так, что последние два года своей жизни, за небольшим исключением, Георгий Якулов провел вне Москвы.

За это время он осуществил художественное оформление пяти спектаклей в четырех городах — Ереване, Тбилиси, Париже и Москве. Почти все эти работы по своему стилю явились принципиально новыми в творчестве Якулова.

Из этих пяти постановок три, в том числе и последнюю, свою лебединую песнь «Красавицу с острова Люлю», Георгий Богданович осуществил с моим участием.

Это обстоятельство, очевидно, налагает на меня особую ответственность и нравственный долг рассказать о последних годах жизни Якулова и все то, чего не знает теперь уже никто.

Вместе с тем стало необходимым, хотя бы коротко, напомнить о всей жизни художника, чье творчество теперь для одних оказалось позабыто, для других, а их большинство, уже незнакомо.

Поэтому я просто не мог не написать этих записок.

{12} Это не анализ творчества Якулова и, тем более, не исследование его сложного художественного и литературного наследия.

Задача моя — не объяснять Якулова, а представить его таким, каким он был.

Я убежден, что талантливое творчество Якулова будет изучаться специалистами-искусствоведами. В Ереване к этому стремятся Институт искусств Академии наук Армянской ССР и Армянское театральное общество, а в Париже — организованное в 1967 году «Société des amis de Géorqes Jakoulov».

Отрадно заметить, что Государственная картинная галерея Армении дважды, в 1959 году и более обширно в 1967 году, организовывала выставки произведений Якулова.

Предлагаемые читателю записки написаны частью по личным воспоминаниям, а частью по письмам и статьям Якулова, а также других о нем.

Давно позабытые факты бурной театральной жизни двадцатых годов отыскивались и уточнялись с помощью сотрудников библиографического кабинета Всероссийского театрального общества, которых искренне благодарю.

Особенно энергично помогал в этом, покойный директор кабинета, лично знавший Якулова, Артавазд Аганбекян.

В записках многое публикуется впервые.

Это то, что мне хотелось сказать предварительно — остальное в книге.

Итак, знакомьтесь — Георгий Якулов.

С. Аладжалов

Ереван — Москва
1966 – 1968

{13} Да, вы поставлены на грани

Двух разных, спорящих миров

И в глубине родных преданий

Вам слышны отзвуки веков.

Валерий Брюсов


{15} 1. Под сенью Арарата


Эй, отчизна-джан, как прекрасна ты.

А. Исаакян

Осенью 1926 года начинался очередной сезон 1 го Государственного театра Армении, ныне театра им. Г. Сундукяна.

Это был уже пятый сезон, и молодой театр готовился торжественно отметить свой первый юбилей. Предстоящие в январе юбилейные спектакли придавали особенно энергичный и праздничный характер всей работе театра. Помимо этого, в декабре намечалась неделя памяти Акопа Пароняна (35 летие со дня смерти), и театр готовился отметить эту дату новой постановкой его комедии «Багдасар-ахпар». Чуть позже должны были состояться гастроли и прославленного Ваграма Папазяна, которого все с нетерпением ждали.

Все эти спектакли, а также новые текущие премьеры предвещали разнообразный и интересный репертуар в новом сезоне.

В 1926 году в Эривани был только один театр и этот единственный театр помещался в старом здании бывшего парламента, приспособленного кое-как в годное для постановок помещение. С тех пор люди и события сделали это {16} здание историческим. На сцене театра в двадцатых годах висел знаменитый занавес, собственноручно написанный Мартиросом Сарьяном. Занавес этот, ставший уже легендой театра, ныне находится в экспозиции Государственной картинной галереи.

Никто тогда, конечно, не предполагал еще об одном событии сезона, оставившем глубокий след в истории театра, — о работе в театре Георгия Богдановича Якулова.

О приезде Якулова в Эривань я впервые узнал… Впрочем, расскажу об этом по порядку.

Сбор труппы театра прошел оживленно. Загорелые и отдохнувшие собрались все в зрительном зале послушать сообщение директора о предстоящем репертуаре.

5 й юбилейный сезон начался. Первой премьерой намечалась пьеса М. Паньола и П. Нивуа «Торговцы славой». У меня были готовы эскизы оформления спектакля, и я принес их показать режиссеру-постановщику Левону Калантару. Он в фойе оживленно беседовал, покачивая по привычке в такт головой и мягко улыбаясь, с круглолицым и круглоглазым администратором театра Аршавиром, который из-за своей своеобразной внешности, как типаж, не раз перевоплощался в киноактера. Узнав, что я хочу показать эскизы, Левон Александрович увел меня в кабинет директора.

После обсуждения эскизов, выполненных под влиянием кубизма, они были Калантаром утверждены.

Я вышел из театра полный радужных надежд, с легким сердцем, с хорошим настроением, какое может быть у молодого человека, у которого все впереди, которому улыбалась жизнь и которого окружало золото чудесной осени.

Стоял ноябрь у двора.

Мне хочется отметить еще одно, пожалуй, главное чувство, {17} которое владело всеми нами — эриванцами двадцатых годов.

Все, что мы тогда делали, мы чувствовали, что наша работа — вклад, большой или малый, но вклад в строительство новой Отчизны. Это необыкновенное чувство владело нашими сердцами и придавало особую гордость нашему сознанию.

Я веду свой рассказ о той эпохе, — о старом, почти ушедшем Эривани, от которого осталось очень мало, разве что здание театра, из которого я вышел, да урезанный сквер напротив театра, в который я вошел. Там шустрые смуглые мальчуганы, олицетворяя первобытный «сервис», кричали «сари-джур, сари-джур» и угощали вкусной свежей родниковой водой.

В сквере я встретил одного из строителей новой Родины, высокого, сухопарого человека с характерным четким профилем, в темных очках. Это был академик Александр Иванович Таманян — архитектор, автор генерального плана нового Еревана, председатель комитета по охране древних памятников Армении.

С Таманяном меня познакомил мой друг архитектор Марк Григорян.

Я почтительно приветствовал Александра Ивановича и мы пошли вместе. Таманян возвращался из Горсовета, где делал очередное сообщение о генеральном плане города. Мы тут же, в сквере, зашли в павильон-ротонду выпить по чашечке ароматного черного кофе. Отпивая мелкими глотками кофе, Александр Иванович стал рассказывать о главнейших аспектах своего плана нового Еревана и сказал, что уже начато строительство университетского городка.

На мой вопрос о самом заманчивом для нас, театралов, о будущем театре, которого так нам не хватало, Александр {18} Иванович ответил, что земельные участки, на которых будет построен Народный Дом, уже оформлены, а скоро будут рассмотрены конкурсные проекты театра.

Описывая рукой полукруг, Александр Иванович сказал:

— Вот, отсюда, где мы сидим, начнется будущая площадь. Она займет место двух этих ветхих кварталов. Уже начались первые работы. Пойдемте, посмотрим на первенца застройки площади, там уже началась кладка фундамента здания Наркомзема, — предложил Таманян и, поднявшись, мы вышли к улице Абовяна.

Оставив справа кинотеатр «Пролетар», мы прошли мимо двухэтажного домика под громким названием гостиница «Франция» и повернули направо по бывшей Назаровской, прошли около дома Пионера и вышли к улице Налбандяна. Отсюда, напротив бывших егиазаровских бань, начиналось строительство площади. Конфигурация фундамента здания Наркомзема геометрически точно прочертила начало восточного овала площади.

Читатель, если ты только ереванец и никогда не был эриванцем, тебе может показаться, что я веду тебя по улицам незнакомого города. Ныне нет ротонды-павильона, нет «Франции», нет двух глинобитных кварталов, — ничего этого нет, как нет и старого названия города — Эривань!

На месте ветхих домишек широким овалом раскинулась площадь Ленина, застроенная с трех сторон зданиями из цветного чуда-камня, туфа акварельно-светлых тонов.

Облик нового современного уже вырастал повсюду. И вдруг, издалека, послышались убаюкивающие, ритмичные звуки колокольчиков.

Монотонный звон приближался, становился все звучнее и через мгновение нас перенесло в восточную древность. Сверху по улице спускался караван.

{19} И шел, колыхаясь, как в море челнок


Верблюд за верблюдом, взрывая песок.

С величавым видом, с полузакрытыми глазами невозмутимо смотрели на нас свысока верблюды, нагруженные с двух боков ульями с янтарными сотами, и в сопровождении своих погонщиков, важно, шлепая своими широкими ступнями на тощих и длинных ногах, прошли мимо нас, вниз на эчмиадзинскую дорогу. Это была последняя экзотика старого мира.

Александр Иванович поглядел вслед каравану, потом повернулся к прорабу, что-то ему сказал, указывая по чертежу. Затем мы вернулись на улицу Абовяна и пошли по направлению к его мастерской.

Шли мы прямо, посередине мостовой. В то время езда по главной улице была запрещена и вся мостовая была предоставлена эриванцам под тротуар. Транспорт мог эту улицу только пересекать.

Вот и сейчас мимо нас проехал пароконный фаэтон.

Кучер крикнул «хабарда» — берегись. В экипаже картинно сидел мужчина с красивым лицом, с маленькой бородкой-эспаньолкой и светлыми глазами. Он был в коричневом костюме, в крахмальном воротничке с отогнутыми уголками и внешне очень походил на Степана Шаумяна. Это был филолог и переводчик, занимательный собеседник, Яков Самоонович Хачатрянц. Увидев Таманяна, он улыбнулся и в знак приветствия приподнял свою фетровую шляпу.

У Дома культуры Александр Иванович остановился, указал тростью в сторону маленького летнего сада, сказал, что здесь, вот, пройдет Северный проспект, прямо на выход к центральному входу будущего театра.

На месте, откуда должен был начаться проспект, стоял {20} домик, в котором мы с Марком Григоряном жили в первый год приезда в Эривань. Во дворе этого домика мелькала черноокая и чернобровая, гибкая, как лоза, Зарик. Ничего этого тоже не осталось. На месте домика выросла громада универмага, а черноокая и чернобровая стала уже бабушкой и живет в Москве.

Справа от нас «три гордых» тополя росли, но и они, прожив век, доживали последние дни. Таманян так увлекательно рассказывал о будущем городе, рисовал такие фантастические и заманчивые перспективы, что жаль было расставаться с ним, когда мы подошли к Докторской, где на углу в двухэтажном доме находилась его проектная мастерская.

Будущий город, нарисованный Таманяном, существовал {21} пока в идее, жил на планшетах, в планах и чертежах. Вокруг журчали арыки, проложенные вдоль мостовых. От многовековой пыли Эривань казалась безрадостно серой.

Рядом с проектной мастерской соседствовали две религии — христианская церковь Петра и Павла и мусульманская мечеть в голубовато-синих изразцах. Две эпохи — два мира и на грани их стоял точно маг и волшебник зодчий и, опираясь на богатое прошлое, сегодня создавал лучшее будущее. Тогда-то задал я Таманяну вопрос, который, вероятно, он слышал уже в тысячу первый раз:

— Когда все это сбудется? Сколько времени понадобится, чтобы построить новый город?

Александр Иванович быстро ответил:

— Если не будет задержки в деньгах, то лет через 15 построим новый Ереван, совершенно новый и большой. Ну, а ваш театр — наверняка!

Когда ты молод 15 лет кажется длинным путем, но Таманян сказал пророческие слова: через 15 лет в новом театре проходили уже просмотры оперных постановок первой декады армянского искусства.

— Вот там, — продолжал Александр Иванович, указывая влево в сторону караван-сарая, где виднелись густые сады, — построим театр. Скоро собирается жюри, рассмотрит конкурсные проекты. Из Москвы приедут архитектор Щусев и ваш коллега Жорж Якулов — слышали — чудесный художник, самый современный из всех современных. Постарайтесь привлечь его в театр. Это фейерверк в декоративном искусстве. Ждем в октябре. Желаю успеха. До свидания.

Известие о приезде Якулова было неожиданным и еще больше радостным. Известный художник, автор нашумевших и блестящих театральных постановок, грандиозного проекта монумента «26 ти» скоро будет в Эривани.

{22} В жизни человека неожиданные события, не связанные прямо с его основной работой, косвенно отражаются в его биографии и иногда оставляют глубокий след в его судьбе.

Таким событием в жизни Георгия Якулова было посланное ему ЦИК Армении приглашение «участвовать в составе жюри на конкурс по созданию проекта Народного Дома Армении в городе Эривани»1.

Срок (представления проектов истек в час дня 25 августа 1926 года и теперь надо было их рассмотреть.

{23} Для этой цели создали жюри во главе с председателем ЦИК Арташесом Кариляном. В состав жюри вошли: наркомпрос Асканаз Мравян, академик Александр Таманян, художник Мартирос Сарьян, архитектор Торос Тороманян и двое приглашенных из Москвы — архитектор Алексей Щусев и художник Георгий Якулов.

Приезд Якулова в Эривань открывал новую главу в его творчестве и, как оказалось, последнюю в его жизни.

Началась она в тот осенний багряный день, когда Якулов впервые сошел с поезда на перрон старого малюсенького эриванского вокзала.

Было это 20 октября 1926 года. Этот день запомнился навсегда. Через два дня разразилась ленинаканская трагедия — сильнейшее землетрясение много разрушило в городе и его окрестностях. В знак траура в Эривани были закрыты все зрелищные учреждения. Немедленно, со всего Союза, широким потоком шла братская помощь. Но жизнь текла по своему руслу, работа жюри продолжалась в залах Картинной галереи, где конкурсные проекты ждали решения своей судьбы.

К счастью, секретарем жюри был директор нашего театра Мамикон Геворкян и он пообещал познакомить меня с Якуловым, для чего я должен был явиться на выставку до начала работы жюри.

В назначенный час, не без волнения, я был в галерее. В залах еще никого не было. Вскоре в сопровождении Геворкяна вошел стремительной походкой, выше среднего роста, худощавый брюнет. Скорее угадал, чем узнал Якулова.

Он был одет в темно-серый костюм, элегантно, но вместе с тем с той артистичной небрежностью, которая определяет формулу «человек в костюме, а не костюм на человеке». Густые черные слегка волнистые волосы были расчесаны на {24} прямой пробор и две передние пряди непокорно спускались на лоб. Бросающейся особенностью внешности Якулова были его глаза. Под широкими дугами бровей, будто закрашенные тушью, искрами блестели черным лаком выразительные глаза.

Много времени спустя я понял особенность якуловских глаз; они постоянно улыбались своим добрым выражением, своей беззлобностью, улыбались своим живым остроумием. Глаза его как будто «швырялись звездной пургой».

Якулов улыбался всегда, даже тогда, когда жизнь терзала его. Умирая он улыбался и так с улыбкой и застыл. Посмертная маска запечатлела этот поразительный факт.

Директор познакомил нас. Знаменитый мастер просто без тени какого-либо высокомерия к своему младшему собрату по искусству, улыбнулся глазами и протянул мне руку. Якулов обходил развешанные проекты и делал какие-то записи на полях проспекта условий конкурса.

Вдруг он, неожиданно, резким движением взял стул, вскочил на него и стал рассматривать макет театра сверху, как бы с птичьего полета.

Это был не только эффектный жест, как думали некоторые очевидцы, признаюсь, вначале и я так подумал.

Эпатировать окружающих Якулов любил, но было и другое. Как опытный и чуткий художник он знал, что существует какая-то неуловимая связь между фасадом и планом, что творчески хилый, неудобный план почти всегда сопутствует вычурному фасаду, а их гармония говорит о высоком мастерстве зодчего.

Осмотрев макет сверху, Якулов получил полное представление о сооружении в целом, о всех конфигурациях плана, причем, в объеме, чего не видно в чертежах.

{25} Постепенно подошли остальные члены жюри и я, нехотя, ретировался.

Жюри предстояла большая работа — надлежало рассмотреть 8 проектов — почти 100 листов ватмана и среди них отметить лучшие.

Премии получили: по закрытому конкурсу — художник-архитектор Николай Бунятов и по открытому — 1 ю премию гражданский инженер В. Г. Самородов и 2 ю премию — гражданский инженер Б. С. Аразян.

{26} Среди подписей членов жюри стоял и размашистый автограф Якулова.

Попутно с работой жюри, наши гости знакомились с достопримечательностями города и республики.

Они совершили поездки по древним местам Армении, осмотрели Гарни, Гегарт, Звартноц, Рипсиме и Эчмиадзин. Побывали гости и на Севане, перебрались и на его островок.

Якулов как юноша ходил по руинам Гарни и Звартноца, восхищался строгой простотой Эчмиадзинского храма. Он потом говорил, что понимает и сам разделяет любовь художников к чудам природы — вечно белоснежному Арарату и величественной зеркальной глади Севана, гарного озера, про которое поэт Аветик Исаакян сказал: «Севан так красив, что хочется утонуть в нем».

Георгию Богдановичу нравились темпераментные гостеприимные и простые в обращении люди и больше всех среди них его высококультурный гид и радушный хозяин — сам Александр Таманян.

Якулов был и раньше знаком с архитектором по выставкам «Мира искусств», но за эти несколько дней все больше и больше сближался с Александром Ивановичем и, впоследствии, нашел в нем искреннего, отзывчивого, настоящего друга.

Гости съездили и в Ленинакан, осмотрели печальную картину разбушевавшейся стихии — тяжелораненый город. Побывали и на первой гидростанции на реке Занге. И, конечно, Таманян подробно ознакомил своих именитых гостей со своим детищем — генеральным планом нового Еревана. В то время в старой Эривани не было мало-мальски удобной гостиницы и Якулов остановился у А. Кариняна, а Щусев — у А. Таманяна. Здесь же в мастерской главного архитектора вырос новый город: его центральная площадь и два {27} кольца бульваров, огромный Народный Дом и новая гостиница, главный проспект, прочерченный через весь город зеленой стрелой с запада на восток и стадион, полосы зеленых насаждений и многое другое, грандиозное и заманчивое.

Теперь все это уже осуществлено, это и еще столько же, но тогда первоначальный таманяновский план города произвел {28} сильное впечатление на москвичей. Щусев сказал, что «это прекрасный проект».

Близилось к концу время пребывания Якулова, и он со Щусевым собирался в Тифлис, а самое важное для театра — приглашение Якулова на постановку — было все еще неясным.

Сейчас этот вопрос звучит несколько странно, казалось, чего проще — заказать художнику оформление, но тогда это было довольно трудной проблемой.

Мы знали, что хилый бюджет нашего театра не может обеспечить достаточный гонорар прославленному мастеру.

Кроме того, и это, пожалуй, было главным, мы опасались, что наша крохотная, без какой-либо театральной техники, сцена не воодушевит Якулова, что малые размеры нашей сцены будут тесны для творческого размаха художника. Мы стеснялись предложить Якулову техническую бедность нашего театра.

Много раз мы обсуждали этот вопрос, важный и для театра и для всех нас, режиссеров, актеров, постановочной части и, конечно, больше всех для художника театра. Как-то режиссер Бурджалян предложил самое простое — узнать мнение самого Якулова. Решили, что удобнее всего сделать это мне.

И вот мы сидим в ресторане «Наири» (теперь на этом месте находится ресторан «Арарат») и к моему большому удивлению и еще большей радости Якулов сам затронул вопрос, интересовавший всех нас.

Своими отрывистыми фразами, вперемежку с глотками Красного вина и папиросными затяжками, он выразил удивление позицией театра, не привлекающего его к постановке.

Я заверил Георгия Богдановича, что театр и мы все желаем этого, мечтаем о его работе у нас, но озабочены отсутствием {29} надлежащих постановочно-технических условий и финансовой проблемой.

Блестящие глаза Якулова заискрились ярче, весело улыбнулись, приподнялись плечи и он выпалил:

— Вы чудаки, испугались Якулова, я знаю — мою московскую норму гонорара вашему театру не поднять, но Наркомпрос должен обеспечить какую-то часть. Я разговаривал с Мравяном. Ведь взамен — театр получает мое имя и мои знания… это с лихвой компенсирует затраты… а сборы? Так ведь на декорации Якулова придут смотреть! А ваша маленькая сцена… какие там размеры?

— Ширина около 8 метров, а глубина 9-10 метров.

— Маловато, конечно, но не беда, черт возьми, это не страшно. Я ставил «Зеленый попугай» вовсе не имея сцены, прямо на эстраде кафе «Питтореск». И создал зрелище. Меня интересует как воспримет мое творчество общественность… Это будет первая моя постановка в армянском театре… И не должно быть никаких препятствий… Но жить надо, дорогой друг, надо. Вот вы и поработаете со мной… За нашу будущую работу! — и Якулов поднял бокал.

На следующий день я подробно рассказал в театре о нашем разговоре. А вскоре Наркомпрос, театр и Якулов уладили все вопросы, и мы узнали, что Георгий Богданович будет оформлять у нас в театре постановку.

Так оно и было.

Но прежде, чем продолжить рассказ о том, что и как было, хочется рассказать

«О доблестях, о подвигах, о славе»

Георгия Богдановича Якулова, о художнике, мыслителе, человеке.



следующая страница >>