«Все начинается с малого » - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
"День Святого Валентина" 1 136.03kb.
Мкоу дод куртамышского района «Дом детского творчества» Воспитательное... 1 111.83kb.
Финансирование и кредитование малого бизнеса в России: правовые аспекты 13 3744.71kb.
Предоставления микрозаймов субъектам малого и среднего предпринимательства... 1 294.35kb.
Прочтите текст и выполните А1 —А7; В1 — В14 1 74.72kb.
Семинар «Векторность Лидера в бизнесе» (для частных предпринимателей... 1 18.14kb.
Закон приморского края о краевой целевой программе "развитие малого... 2 453.79kb.
Закон о развитии малого и среднего предпринимательства в 1 121.23kb.
Закон о развитии малого и среднего предпринимательства в 1 122.26kb.
Анна Каренина Главные герои романа 1 12.63kb.
Путешествие в смоленск наше знакомство со Смоленском начинается с... 1 90.36kb.
Анонс XXVI международного фестиваля классической музыки 1 71.64kb.
- 4 1234.94kb.
«Все начинается с малого » - страница №1/2

Пьеса известного польского драматурга и прозаика Ежи Шанявского «Мост» (1933) — одна из лучших в его творческом наследии. Она недавно переведена на русский язык и поставлена в Москве, в Драматическом театре имени К. С. Станиславского.

«Все начинается с малого...»

В 1970 году в возрасте восьмидесяти четырех лет скон­чался Ежи Шанявский — драма­тург и прозаик. В многочислен­ных некрологах, появившихся на страницах газет и журналов, его единодушно называли «Нестором польской драматургии». Созда­вавшиеся на протяжении полу­века пьесы Шанявского—важ­ная страница истории польского театра. Трудно предугадать, вой­дут ли они спустя десятки лет в «классический репертуар», но сейчас о лучших его пьесах мож­но сказать, что с годами они не стали принадлежностью лишь драматической литературы, а продолжают регулярно появ­ляться на сценах Польши. С не­которыми ролями из этих пьес накрепко связались имена выда­ющихся польских актеров: Ос-тервы, Ярача, Зельверовича. Не раз пьесы Шанявского ставились и за рубежом; в Советском Со­юзе в разные годы шли, пожа­луй, самые из них значительные («Мореход» в Театре на Малой Бронной, «Два театра» в ленин­градском БДТ — оба спектакля поставлены к фестивалю поль­ской драматургии в СССР в 1969 году; «Мост» в Театре име­ни К С. Станиславского).

Чем же привлекли и привлекают эти пьесы режиссе­ров, читателей, зрителей? Почему каждая новая постановка звучит не менее актуально, чем звучала в свое время, подчас несколько десятилетий назад? В чем секрет такой живучести? Разумеется, большую роль тут играет ма­стерски выстроенная конструкция, сценичность пьес. Но известна судьба блестящих пустячков, ко­торые, как яркие бабочки-однодневки, промелькнули на сцене и, несмотря на сегодняшний успех, назавтра уже не вызывали инте­реса. Блеск пьес Шанявского другого, рода. Он не сразу бро­сается в глаза. Театр Ежи Ша­нявского многослоен, потому и интересен всем, кто бы с ним ни соприкоснулся по ту или другую сторону рампы, взяв на себя благодарный труд проникнуть в глубину содержания. С одной стороны, этот театр ясен по фор­ме и реалистичен, к нему впол­не применимы произнесенные в пьесе «Два театра» слова: «Те­атр ваш существует в трех из­мерениях, умных, практичных, целенаправленных... Люди в нем четко очерчены и выразительны, говорят ясно и толково». И вме­сте с тем, сколь подробны и до­стоверны бы ни были реалии быта, содержание того, что в)тих реалиях разыгрывается, по­дружено в недра человеческого :ознания, а потому не может 5ыть однозначным, как не одно­значны и порой загадочны про­явления человеческой сущности. При этом автор охотно и отваж­но прибегает к оружию симво­лики, но делает это так дели­катно, что символы словно бы из реальности вырастают и с ней переплетаются. А вдобавок Ша-нявский частенько иронизирует над своими персонажами и их поступками, дабы избежать лож-норомантического пафоса и на­зидательности. Вот под такими напластованиями, «под семью замками и семью печатями> — цитируя ту же пьесу «Два теат­ра» — автором скрыт философ­ский смысл того, что он хочет выразить. (Сам Шанявский го­ворил: «Мой реализм не конча­ется там, где кончаются конкрет­ные понятия, доступные органам чувств».) И постижение этого смысла — процесс увлекательный и воспитывающий наш художест­венный вкус.

В полном собрании сце­нических (у Шанявского есть еще и радиопьесы) произведений писателя напечатаны полностью пятнадцать пьес и отрывок из пропавшей во время войны пье­сы «Крыся». Девять из них ав­тором названы комедиями. Но ни одну, даже наиболее выдер­жанную в своем жанре, нельзя упрекнуть в чистой развлекатель­ности, а уж тем более назвать традиционной «комедией положе­ний». Разве что в этих пьесах острее вообще свойственные Ша-нявскому ирония, смелая фанта­зия, иногда гротеск. Такие же «комедии», как, например, «Два театра>, наводят на мысль о че­ховском понимании этого слова. Но для всех них характерно, в какой бы обыденной обстановке ни оказывались герои, в какие бы банальные или забавные си­туации ни попадали, — результа­том их поведения и взаимоотно­шений становится острый конф­ликт, вскрывающий существова­ние злободневной проблемы. Из малого, смешного, нелепого вы­растает большое, серьезное. Как говорит один из персонажей комедии «Вертопрах»: «Все начи­нается с малого. Мал круг от брошенного в воду камушка. Но потом круги все увеличиваются, увеличиваются. Головка у спич­ки маленькая, а может спалить целую деревню». И в драмах Шанявского тоже постоянно воз­никают серьезнейшие конфликты: между правдой и мифотворчест­вом, ложью («Мореход», «Куз­нец, деньги и звезды»), действи­тельностью и фикцией («Кры-ся»), чувством долга и эгоисти­ческими побуждениями («Ева», «Мост», «Наводнение» — вставная одноактная пьеса из «Двух те­атров»), .серой повседневностью и мечтой, а подчас желанием эту повседневность разрушить («Вертопрах», «Птица»), под­линными ценностями и мнимыми («Рояль»), наконец, конфликт между реальностью и иллюзор­ностью в искусстве («Два теат­ра»).

Премьера пьесы «Мост», о которой в свое время было сказано, что ею Шанявский «пе­ребросил мост на другую, более полнокровную сторону своего творчества», состоялась 28 ян­варя 1933 года на лучшей вар­шавской сцене — в Театре На-родовы. Замечательно сыграли в ней известные актеры тех лет; Юноша-Стемповский (Перевоз­чик), Бродзинский (Агент), Венг-жин (Томаш). Затем пьеса мно­го раз ставилась самыми круп­ными польскими театрами, а 1 февраля 1963 года, в 30-ю го­довщину премьеры, была сыгра­на на малой сцене того же Те­атра Народовы (впоследствии спектакль был перенесен на большую сцену) и стала «теат­ральным бестселлером» — сто де­вяносто пять представлений при полном зрительном зале. В этой пьесе мы находим все те же из­любленные автором темы и кон­фликты. Это и тема развития цивилизации, технического про­гресса, который в своем бурном движении сметает различные формы старого, зачастую не­вольно становясь причиной тра­гедии отдельных людей, ковер­кая их судьбы. И всегда живой вопрос о моральной ответствен­ности: можно ли подвергать риску жизнь одного человека во имя даже высоких целей, кото­рые, по их достижении, быть может, осчастливят многих? И столкновение между проявлением чисто человеческой жалости к виновнику преступления, сколь ни понятны и даже простительны движущие им мотивы, и опас­ностью из сочувствия к винов­ному несправедливо осудить не­винных. И, наконец, противопо­ставление таких разных харак­теров, как нерешительный, вяло­ватый архитектор Томаш и его энергичная, четко представляю­щая себе свои цели и безогляд­но идущая к ним невеста Елена. И опять-таки Шанявский избе­гает многословия — недаром он славился своей неразговорчиво­стью, беседы с ним представля­ли собой монологи собеседника, изредка прерываемые краткими, но всегда необычайно меткими замечаниями писателя, •— и ди-дактичности, он очень сдержан в изобразительных средствах. При­том «Мост» — вещь идеальная по композиции, построенная в со­ответствии с лучшими драматур­гическими канонами. В пьесе соблюдено классическое триедин­ство действия, места и времени. Драматизм ситуации нарастает от акта к акту. Знаменитый кри­тик Тадеуш Бой-Желенский вско­ре после премьеры назвал «Мост» самой зрелой пьесой Шанявско­го, высоко оценив ее как произ­ведение, которое «пусть даже начавшись с прохладцей, посте­пенно разогревается от трения слов и характеров, чтобы в кон­це вспыхнуть ясным пламенем». А другой известный критик и драматург Адам Гжимала-Сед-лецкий, вторя ему, называет «мощный финал «Моста» гордо­стью польской драматической по­эзии». Характерно, что эта пье­са одной из первых вернулась на театральные подмостки в ос­вобожденной Польше. В сентяб­ре 1946 года она была сыграна в Люблине и затем прошла по многим еще сценам к своему «юбилейному» апофеозу 1963 го­да.

К. Старосельская

Ежи Шанявский

Мост

Драма в трех актах





Действующие лица

Отец — перевозчик на реке.

Т о м а ш — его сын, архитектор.

Елена — невеста Томаша, студентка.

М а р ы с я — сестра Томаша.

Янек.


Посетитель.

Шофер.


Действие происходит в Польше в двадцатые годы XX века.


Акт первый

Просторная комната в старом кирпичном доме, который некогда был корчмой. Здесь сходились путники, чтобы обо­греться у огромной печи или поесть до сих пор сохрани­лась стойка, а также буфет с остатками стекла и фарфо­ра. Можно было здесь и заночевать на второй этаж, в комнаты для гостей, ведет внутренняя лестница. В помещении •два окна: одно большое, венецианское, с видом на реку, текущую неподалеку, другое выходит на дорогу. Одна дверь во двор, другая в кухню, третья в одну из комнат первого этажа.

И в постройке и в обстановке ощущается некая доброт­ность, достаток, но одновременно и запустение: закоптелые стены, потеки, местами отвалившаяся штукатурка. На од­ной из стен старый, почерневший образок. В другом ме­сте сделанный прямо на стене рисунок: карета, запряжен­ная четверкой лошадей. Сейчас это помещение служит обитателям дома и столовой и комнатой для работы. Здесь даже временная мастерская архитектора: у огромно­го окна стоит стол, на котором разложены бумаги, линей­ки, угольники, циркули.

Архитектору явно недостаточно света от старинного фо­наря: он повесил на стене рядом со своим рабочим местом два кухонных бра, а на стол поставил керосиновую лампу. Вечер. Слышен шум ветра и ливня.

Т омаш чертит. Янеке усмешкой присматривается к то­му, что делает Томаш. М ар ыс я подбрасывает дрова в огонь.

То маш (оторвавшись от работы, Янеку). Ну что? Нра­вится тебе такая работа?

Янек. Дак нешто это работа?

Т о м а ш. А что же это? Работа. Труд.

Янек. Тоже... труд...

Т о м а ш. Вот те на! Я же не сижу сложа руки.

Янек. Какие там руки...

Т о м а ш. Что значит «какие»?! Видишь, какие — людские.

Янек. Какие они там людские...

Т о м а ш. Не людские?!

Янек. Панские.



Т о м а ш. Ах, так? Панские, говоришь... (Снова принимает­ся чертить.)

Янек. Кто работает — у того другие руки.

Т о м а ш. Да пойми же ты, братец: если работать этими инструментами, а не косой или веслом, то ру­ки могут быть глаже твоих.

Янек. Дак нешто это работа?



Томаш (отказавшись от спора). Знаешь что?.. Набей-ка несколько папирос. Дай мнр. и сам закури. (Чертит.)

Янек берет коробку с табаком и набивает гильзы.



М а р ы с я (штопая белье). Коли брат говорит, что он ра­ботает, — значит, работает... К чему ты перечишь?

Янек. Я не перечу, а только ежели кто пан, дак ведь работать не станет.



Томаш (не отрываясь от чертежа). О, видно, и ты, Ма-рыся, не совсем уверена, что я занимаюсь делом.

Марыся. Я в этом ничего не смыслю... Вы, братец, го­ворите, будто из этих вот ваших рисунков... дом по­лучится...

Янек. То-то плотник над этим домом попотеет!

Томаш. Плотник... (Вздохнул. После паузы.) Ну и льет, а?

Марыся. Уже третий день такой дождь. В кухне проте­кает — кругом вода на полу.

Янек. Гонт прогнил — вот и протекает.

Томаш. А почему не заделаешь?

Янек. В одном месте залатаешь — в другом протечет.

Томаш. Так нужно и в другом чинить.

Янек. Покуда я все дырки залатаю — и дождь пере­станет.

Томаш (размышляет вслух, продолжая работать). Это точно... зачем латать... зачем латать...

Молчание.

Марыся. Отец сказал, что после этих дождей сразу ударит мороз.

Янек. Ну дак и ударит. Как наш пан скажет, завсегда то и будет... Летось наш пан только глянул на норы кротов да кочки, что они насыпали, и сказал: «Бу­дет мягкая зима».

Том а ш. Ну и что? Была мягкая?

Янек. Должна была выдаться мягкой, потому как наш пан сказал, что будет мягкая.

Марыся. О, отец не ошибся.

Томаш. Отец еще не спит?



Янек. А чего ему делать? Спит. Работы нынче никакой — вот и спит. (Взглянув в окно.) Огни какие-то... Кто-то идет.

Марыся взглянула вопросительно. Томаш прервал работу, смотрит в окно.

Томаш. Да, действительно... О, черт! Нужны мне сейчас чужие люди!

Сильный стук. Янек. Кто там?

Слышен женский голос: «Откройте, пожалуйста, свои...»

Томаш (пораженный). Открой!

Янек приоткрыл дверь. Входит Елена, за ней шо­фер.

(Изумлен, едва не перепуган.) Елена!

Елена (весело). Я! Не прикасайся ко мне, иначе уто­нешь. Первым делом помоги мне снять плащ.

Томаш. Откуда?! Что?! Как?!




1 /Ч


2 л е н а. Сейчас, сейчас! А теперь можем и поцеловаться. (Целует Томаша.) И стягивайте с меня боты. (Са­дится.)

Томаш и Янек стаскивают с нее забрызганные грязью резиновые боты. Шофер поставил два чемодана, га­сит прикрепленный к пуговице электрический фо­нарик.

Томаш. Где это тебя угораздило? Вроде бы ты ехала в машине? Не понимаю.

Елена. Все узнаешь. Но прежде всего: есть тут у вас какие-нибудь лошади?

Томаш. Лошади?

Елена. Лошади нужны, чтобы тянуть машину.

Томаш. Лошади — машину? А где машина?

Елена. Увязла в глине сразу же за мостом.

Томаш. И от самого моста ты шла пешком?

Шофер. Мы никак не могли сдвинуться с места.

Томаш. Лошадей здесь нет.

Янек. Нет здесь лошадей.

Елена. Может, несколько человек...

Янек. Человек-то здесь только один.

Елена. Один?

Янек. Только я.

Елена. Ну, я вижу тут и других. Вот если бы мы все взялись, так, может, мы бы и...

Шофер. Пойду к машине и там переночую. Нужно подо­ждать до утра. Только вот найду ли?



Томаш. Янек вас проводит. (Янеку.) Возьми фонарь. (Шоферу.) Но вам надо чем-нибудь подкрепиться.

Шофер. Большое спасибо, у меня там свои запасы. Мы пойдем, а то еще кто-нибудь наскочит и разобьет машину.



Янек (зажег большой фонарь). Ну дак пошли.

Елена (шоферу). Значит, завтра вы найдите где-нибудь в деревне подмогу и сразу же возвращайтесь. Отец просил обязательно вернуть машину: он должен ку­да-то ехать.

Шофер. Не беспокойтесь. Может, я еще сегодня отсюда выберусь. До свидания.

Елена и Томаш. До свидания.

Шофер и Янек выходят.



Елена (вслед шоферу). Скажите дома, что все в луч­шем виде. Отлично доехала. Вернусь поездом.

Шофер. Хорошо. Спокойной ночи.



Томаш. Марыся, дорогая, пойди на кухню и приготовь что-нибудь поесть. (Заметив, что Елена обратила сейчас внимание на Марысю.) Это моя сестра.

Елена. Сестра! А я — невеста! (Искренне целует Мары­сю) . Мы ближе познакомимся и наверняка полюбим друг друга.

Марыся выходит.

Томаш. Теперь рассказывай!

Елена. Сейчас. С чего начать? Прежде всего: как себя

чувствует твой отец? Томаш. Спасибо. Уже здоров. Елена. Это действительно была опасная болезнь?

Томаш. О, да!



Елена (подойдя к столу с проектами). Что это? Ты еще не выслал?

Томаш. Кончаю.

Елена. Не успеешь!

Томаш. Успею. Я рассчитал с точностью до одного часа. Вышлю, правда, в последний момент, но успею.

Елена. Ты должен выслать в срок. Я прослежу. Но ведь-сегодня уже двенадцатое. Пятнадцатого декабря ра­бота должна быть на месте.

Томаш. Пятнадцатого она должна быть заштемпелевана на почте. Тогда конкурсное жюри извинит даже не­сколько дней опоздания. Но пятнадцатое — это уже-крайний срок.

Елена. Ах, значит, в последнюю минуту...

Томаш. Ну да, я не мог иначе. Сама знаешь, что мне помешало. Но увидишь, я успею. А теперь расскажи: о своем путешествии. Не ожидал я, что i сегодня ве­чером мы будем вместе.

Елена. Что тут рассказывать? Одно только приключе­ние, да и то незначительное. Ехали-ехали и вдруг — увязли.

Томаш. Надо же! И захотелось тебе ехать вот сюда...

Елена. «Сюда»! Хорош! С тех пор, как ты внезапно вы­ехал к больному отцу, я получила от тебя всего-лишь одну весточку. На протяжении нескольких не­дель я так и не дождалась второй открытки, и тог­да — села в машину и прикатила узнать, что тут у вас, уважаемый, слышно. Вы, любезный друг, не­довольны?

Томаш. Ну что ты, я рад... Решил для себя, что уже тут-работу и завершу — поэтому не возвращался. Мас­терская несколько примитивная, но терпимая. Окна-большие. Вечером, правда, с освещением хуже, но как-то справляюсь. Собирался через несколько дней:, вернуться. Я рад, что вижу тебя, но...

Елена. Что «но»?

Томаш. Но... Через несколько дней мы бы и так увиде­лись.



Елена (весело). Нда... не скажу, чтобы ты был очень-гостеприимным!

Томаш. Вот, кстати, по поводу гостеприимства... В отеле-с такими удобствами, как здесь, ты наверняка пер­вый раз в жизни.

Елена. Прежде всего — это не отель, а твой отчий дом. «С милым рай и в шалаше!» Я уже вторую посло­вицу сегодня цитирую. А когда шла сюда, то сказала1 себе: «Для милого дружка семь верст — не околица».

Томаш. Вот-вот, такими прибаутками человек обычно утешает себя, когда ему плохо. Даже в самый кри­тический момент, когда уже все потеряно, он го­ворит...

Елена. «Двум смертям не бывать, а одной не мино­вать»!

Томаш. Да.



Елена. И вовсе мне не плохо. (Осматривается.) Так это и есть дом, в котором ты родился... Ты когда-то упо­минал о нем... Однако оригинальное жилище...

Томаш. Ну, моя ученица, будущий архитектор, поста­райся хотя бы приблизительно определить, что это за помещение.




1/0


Елена. Это вроде бы какая-то... корчма не корчма...

Т о м а ш. Отлично. Да, это так называемый перевоз. Точ­нее — был. Когда-то, до появления тут моста.

Елена. Того, деревянного, по которому я сюда ехала?

Т о м а ш. Да, того... Так вот, когда не было еще моста, при­езжало сюда множество людей, чтобы переправить­ся на другой берег и попасть в город. У отца моего водились лодки, паром и было здесь оживлен­ное движение. А в доме часто останавливались и но­чевали проезжие. Сейчас это все замерло.



Елена (задумавшись). И как бы дремлет под паутиной... Да, интересный дом... Гм... корчма... перевоз... (Ве­селее.) В этом есть даже что-то романтическое... Мо­жет, здесь есть и призраки?

Т о м а ш. Для полноты картины тут должны быть и при­зраки... Я их, правда, не видел. Может, я выживаю отсюда духов проектами современных зданий. У ме­ня впечатление, что духи не любят железа и бето­на, плоских крыш, где нет порядочного чердака со множеством закоулков... Впрочем... преследуют меня здесь образы детства... Какие-то тени порой запол­няют этот дом...

Елена. Те люди, которые приезжали сюда, когда еще не было моста?

Т о м а ш. Да. (Размышляя вслух.) И эта графиня...

Елена. Графиня?



Томаш (очнувшись от воспоминаний). Посмотри: здесь на стене — рисунок.

Елена. И правда — рисунок! Да какой замечательный! Мчится карета... четверка лошадей... Кто же это ри­совал?

Т о м а ш. Видно, какой-то проезжий художник. Запечатлел момент, когда появлялась здесь прекрасная, богатая дама, чтобы переправиться на другой берег. А когда эта дама приезжала, я помню, в нашем до­ме начиналось большое волнение. «Графиня едет», — кричал тот, кто первым ее завидит.

Елена. Это было давно...



Т о м а ш. В моем детстве... (Тише, размышляя вслух.) Есть мост, а она и теперь приезжает на перевоз...

Елена. Приезжает?



Т о м а ш (улыбнулся). Приезжает... потому что когда я сидел около больного отца, он в жару кричал: «Го­товьте паром, графиня едет!»

Елена (сосредоточенно). Я заметила нечто любопытное: нахожусь здесь не больше четверти часа, а уже не­сколько раз было произнесено слово «мост». О чем бы мы ни заговорили, обязательно свернем на мост.

Т о м а ш (бросил взгляд на Елену). О, ты наблюдатель­ная и тонкая. Уловила, что в этом доме... Уж по­скольку вспомнили о духах, то можно сказать, что в этом доме пребывает... дух моста.

Елена. Дух моста?



Т о м а ш. Я так выразился невольно... Немного сгустил краски... В действительности все просто, ничего та­инственного, мистического. (После паузы.) Даже де­ти знают, что железная дорога отнимает хлеб у воз­ниц, обувная фабрика — у сапожников, телефон — у гонцов... Не буду множить примеры — вещь из­вестная. Не один пострадал от новшеств, но и не один понял необходимость перемен. Та же история и здесь: мост убил паром и лодки. Отец мой был че-

ловеком зажиточным, а теперь обеднел. После по­стройки моста сделался угрюмым, чудаковатым. Де­вятилетним мальчишкой я убежал отсюда куда глаза глядят: не мог находиться в этой тягостной обста­новке.

Елена. А давно здесь появился этот мост?

Т о м а ш. О, уже лет двадцать тому назад.

Елена. Ну, значит, отец уже, наверно, смирился со своей судьбой?

Т о м а ш. Нет.

Елена. До сих пор?

Т о м а ш. Вот именно, нет... Приехал я сюда как-то уже семнадцатилетним. И подобно эдакому ученику-отличнику стал вещать отцу, что мост — это прогресс, всеобщее благо, а частные интересы должны подчи­ниться •— помню, я именно так и выразился: «подчи­ниться!»—общим интересам, и так далее, и тому подобное... Отец тогда все это выслушал...

Елена. И что?

Т о м а ш. И сказал, что я дурень.

Елена. И только-то?

Т о м а ш. Этого мне было достаточно, чтобы обидеться. Я обиделся и снова ушел куда глаза глядят. Когда я теперь появился, то застал отца в горячке. Из слов, сказанных в бреду, я сделал вывод, что до сих пор его мучит и гнетет этот мост.



Елена (задумчиво). Интересно...

Т о м а ш. Интересно? Не знаю, так ли... Быть может, для тебя это все интересно... Тогда слушай: траге­дия моего отца — постройка моста — это не только вопрос денег, богатства. Нет. Может, в отце гово­рит и амбиция: он уже меньше значит, чем прежде, он, некогда хозяин на перевозе... Ну и... (После пау­зы..) Уж поскольку ты проявляешь интерес... Только что ты познакомилась с Марысей...

Елена. Очень милая.

Томаш. Это моя сводная сестра.

Елена. Ах, так? Не родная? Ты никогда не упоминал об этом.

Томаш. Я вообще очень мало рассказывал тебе о моей семье.

Елена. Да, верно.

Томаш. У моего отца была вторая жена. Красивая жен­щина. По всему — он очень ее любил. Когда отец обнищал, она всех бросила, даже собственную дочь, и ушла к другому. И как раз к тому человеку, ко­торый благодаря строительству моста внезапно раз­богател. И этого удара, мне кажется, отец также не может пережить.

Елена. Да?!!

Томаш. О, я вижу, сейчас твой интерес усилился!

Елена. Еще бы! Если тут замешана любовь... Я, очевид­но невольно, навострила уши. Я слушаю, продолжай.

Томаш. Что тебе еще рассказать? В общем, я не знаю точно, какова главная причина. Достаточно, что этот мост — смертельный враг моего отца.

Елена. А скажи мне... Ну да, конечно... это можно по­нять: постройка моста — важное событие в жизни твоего отца. Важное, печальное, почти трагическое... Я понимаю. Но в этом доме произошли такие пере­мены, которые, вероятно, твоего отца утешили. Его сын выдвинулся, стал архитектором. Может, отец




I/O


даже не знает о твоих необыкновенных способно­стях, но, во всяком случае, его наверняка радует твое общественное положение.

Т о м а ш. Казалось бы, так: для перевозчика сын-архитек­тор — все-таки «пан инженер». Однако, судя по все­му, это мало его трогает.

Елена. А отца не интересует твоя работа, которая проте­кает на его глазах?

Т о м а ш. Работа? Да разве это работа? Как раз за ми­нуту до твоего появления Марыся, сидя у огня, что-то шила, а Янек, которого ты тут видела, ну тот, что пошел с шофером, присматривался к тому, что я делаю.

Елена. И не удивлялся?

Т о м а ш. Не в том суть, что не удивлялся, — он даже не считал мое занятие работой. Так, барская заба­ва. Впрочем, Янек немного придурковатый, но Мары­ся — девушка неглупая. Однако и она не очень ве­рит, что это—-работа. Отец... да, отец — самый ум­ный из них, но мне кажется, он тоже мои чертежи за работу не признает.

Елена. А его не заинтересовало... не объяснял ли ты ему, что собой должно представлять это здание?

Т о м а ш. Да, я ему говорил про конкурсный проект, объ­яснил, что это такое, и сказал, что сейчас речь идет о здании для Лиги Друзей Человека.

Елена. Его не заинтересовала Лига Друзей Человека?

Т о м а ш. Он выслушал о Лиге с некоторым интересом. Мнения своего не высказал. Но у меня тогда созда­лось впечатление, что он улыбается чуть скептически.

Елена. Да? Скептически... И он также?

Т о м а ш. Эх, да что об этом толковать! (Задумался. Мол­чит. Как бы очнувшись, весело.) Так что же? И ты вроде призадумалась...

Елена. Я думаю о том, что ты говоришь, и... (После паузы.} Послушай... Скажи мне откровенно: ты ведь не очень обрадовался, когда увидел меня тут. По­чему?

Т о м а ш. Разве не обрадовался? (После паузы.) Правиль­но: ты точно уловила.

Елена. А, значит, признаешь...

Т о м а ш. Я уже пытался тебе раньше объяснить: ну... от­сутствие удобств для такой «панны с автомобилем»...

Елена. О, на это я тебе уже ответила. Что еще?



Т о м а щ. Остальное ты могла понять из всего нашего разговора. Зачем тебе входить в эту жизнь? Ведь если бы тут была еще так называемая народность: пестрые костюмы, венки из колосьев, домотканые коврики, крашеные яйца, песни да пляски, — тогда можно было бы на все это посмотреть и даже в ме­ру позабавиться. Но здесь... серо. Будь хоть богатырская сила какая, исконное здоровое начало, что ли, •— ну... (слабо улыбнулся) можно бы предпо­ложить, что «рафинированная панна» инстинктивно тянется к этому живительному источнику, ощущая потребность в обновлении... Словом, старая история...

Елена (засмеялась). Действительно — не новая! Как если бы вдруг зашелестели страницы давнего романа. Какая-то отжившая проблема — некий мезальянс. Будь это больше десяти лет назад, наблюдающая нас романистка прежде всего ухватилась бы за то, что я родом из богатых мещан. Отважная, эксцент-

ричная панна в схватке с мещанскими предрассуд­ками! А сейчас? Ничего подобного! Т о м а ш. Это верно: ничего подобного. Елена. Когда мы познакомились, нам было безразлично, чем занимаются наши родственники. Меня не инте­ресовал твой папа-паромщик, тебя не интересовал мой папа — преуспевший изготовитель эмалирован­ной посуды. Круг наших интересов, безусловно, шире. Мы встретились в высшем учебном заведении — вот наша среда.

Входит испуганная Марыся, не решается заго­ворить.

Томаш (заметил ее). Ну, Марыся, что скажешь?

Марыся. Братец, отца нету.

Т о м а ш. Как это «отца нету»? Ведь он спал.

Марыся. Я хотела разбудить, вошла, гляжу — кровать пустая.

Т о м а ш. Когда он мог выйти?

Марыся. Видать, уже давно, покуда мы тут сидели. Еще эта пани не приехала. Может, уже часа два ми­нуло, как он вышел. Только мы не слыхали.

Т о м а ш. Не понимаю, куда он мог так надолго уйти?

Елена. Ты беспокоишься?

Томаш. Ну, конечно... после такой тяжелой болезни...

Марыся. И весло взял.

Томаш. Весло?

Марыся. Да. Возле кровати стояло весло, а теперь нету. Как я это увидала, то побежала к лодкам... И... од­ной лодки нету...



Томаш (с возрастающим беспокойством). Так что? Ты думаешь, отец отправился по реке?

Марыся. Да... по реке...



Томаш (беспокойно). Ничего не понимаю! (Подходит к окну.) Темно. И еще этот Янек не возвращается... Нужно что-то делать, искать!

Елена. Стоит ли так уж волноваться?

Томаш. Ну подумай... восьмидесятилетний старик через несколько дней после тяжелой болезни, в такой вот вечер, бог знает зачем отправляется по реке. Ну за­чем? Зачем?

Елена. Может, он хотел проведать каких-нибудь сосе­дей, друзей.



Томаш (нетерпеливо, почти сурово). Нет у него никаких друзей!

Марыся. И раньше отец, бывало, так исчезал... На пол­дня, а то и на дольше... Никто не знал, куда и за­чем... Никто не смел спрашивать...



Томаш. Да, понимаю, что-то толкало его вперед... (Пос­ле паузы.) Если бы эту боль, которая так безжалост­но точит его много лет, он старался утопить в вине, то я мог бы подумать, что и сейчас он поехал на другой берег, в город. Но нет, я знаю, он не пьет. (После долгой паузы.) Кто-то идет.

Все посмотрели на двери. Входит Янек.



Янек (смеясь). Ну вот я и показал дорогу. Получил пач­ку папирос. Веселый мужик. Он рассказывал, как это...

Томаш (прерывает). Не гаси фонарь! Идем искать отца. Возьми весла.


Янек. Весла?

М а р ы с я. Отца нету. Он взял лодку и куда-то поехал.



Янек (с возрастающим удивлением и испугом). Взял

лодку?


Томаш (поспешно надевает теплую куртку). Ну, быстрее! Янек. Но где искать? Может, пан поехал вверх по реке,

а мы поедем вниз. Вода сейчас большая... темно... Томаш (сердито). Так что ты предлагаешь? Не искать?! Янек. Не знаю... я могу ехать... но... М а рыся. Я поеду... (Томашу.) Не к чему вам, братец...

На воде только мешать будете... не знаете всего

этого... Томаш. Может, взять какой багор и эту...веревку?

(Берет клубок веревки.) Или еще что? М а р ы с я. Для чего? Томаш (быстро идет в кухню). Где ты был, отец?

сти, но стоять тут в бездействии не могу. Случилось

что-то необычное.



Янек. Сдается, кто-то вошел в кухню. М а р ы с я (заглянула в кухню). Это отец. Томаш (быстро идет в кухню). Где ты был отец?

В испачканных сапогах, промокшей куртке выходит из кухни хмурый старик, видимо, не замечая при­сутствующих. За ним Томаш.

Где ты был?

Вид старика вызывает у всех чуть ли не ужас. Ста­рик долго не отзывается. Все ждут.



Отец (мрачно). Где был — теперь нету.

Томаш. Как ты мог, отец, сразу после болезни...



Отец. Я уже здоров. Любого пересилю. А это что же — неволя? Я должен отчет давать? (Смотрит на Елену.)

Томаш. Приехала моя невеста.



Елена (смело подошла к отцу, протянула ему руку, улы­бается). Вы не сердитесь, что я приехала?

Отец (подал Елене руку с некоторым почтением и с до­стоинством. Внимательно посмотрел). Невеста... (Чуть мягче.) Пошто мне сердиться? Милости про­сим... Наверху есть комнаты для гостей. Раньше на­езжало сюда много разного люду. И дамы из города... (После паузы.) Пошто мне сердиться... Милости про­сим... (Задумался.) Пойду я... Покойной ночи...

Елена (тихо, глядя вслед уходящему отцу). Спокойной ночи.

Долгое время все стоят неподвижно, находясь под впечатлением последних событий.

Томаш. Да... Видишь, тут невесело.

Елена (в задумчивости). Да... невесело. Но... (Очнулась от задумчивости и печали.) Я приехала сюда не раз­влекаться. (Подходит к работе Томаша, прибавляет в лампе огня.) Ты тоже здесь не для забавы. Срок приближается. Жизнь этого дома будет тлеть по-прежнему... А все твои мысли должны обратиться к новому — который ты воздвигаешь.

Томаш. Да... Однако я вижу: вопреки всем моим уве­рениям, с отчим домом я связан крепко. Не чуждо мне все, чем он дышит.

Елена. Быть может. Но садись, кончай работу. Срок приближается.

Акт второй

То же самое помещение. День. Еще светло. Отец сидя чинит рыбацкие сети. Томаш и Елена у стола запаковывают проект. Часы бьют три.

Елена. Слышишь? Три.

Томаш. Слышу. Кончаем.



Елена. Придержи-ка здесь, а я запечатаю сургучом. (После паузы.) Одевайся, я надпишу адрес. Не те­ряй времени.

Томаш. Не бойся. Успею. До моста дойду за двадцать минут, потом — еще двадцать, около четырех буду на почте. Я рассчитал точно: до закрытия почты у меня остается час двадцать. (Смотрит в окно.) Од­нако же лед валит! Отец вроде бы предсказал, что после этих дождей ударит такой мороз...

Елена. Послушай, Томаш, у меня уже все готово, а ты еще не собрался в дорогу.



Томаш (глядя в окно). Иду... Ну и льдище... Может, ночью уже река станет... Вид плывущих льдин меня всегда притягивает: манит и пугает. В детстве — не знаю, помнит ли отец, — я тонул, когда шел лед. С тех пор, признаюсь, я не могу без страха войти в лодку. Вроде бы и не трус, а вот только этого всегда боюсь... (Стоит, в задумчивости глядя на ре­ку.)

Елена. Все. Адрес написан. Прошу тебя, не теряй вре­мени. Иди уже. Сделай это для меня. Ведь остался какой-нибудь час.



Томаш (очнулся от раздумий). Иду, будь спокойна. Я мог бы еще три раза пройти туда и обратно. (Поднимается по лестнице наверх.)

Елена еще что-то вытирает на упаковке. Вбегает перепуганный Янек.

Янек. Мост сорвало!

Елена, еще не понимая, вопросительно смотрит. Отец на мгновение прервал работу, взглянул на Янека и снова опустил глаза, продолжая чинить сеть.

Елена. Мост сорвало? Какой мост?

Янек. Ну да этот... тут другого нету. Все уже об этом говорят. Люди идут поглядеть.

Вбегает Map ыс я.

М а р ы с я. Отец, вы знаете? (Елене.) А вы? Мост сор­вало!

Елена. Как же это могло произойти?

Янек. Дак... мост на слабых сваях... лед надавил — вот и сорвало. Уже по весне люди болтали, что может сор­вать. Собирались тут строить железный мост, да вышла проволочка — и не построили. Теперь — вот вам!...

По лестнице спускается Томаш, одетый в дорогу. Томаш. Что там такое?




Елена. Слышишь? Мост сорван!

Т о м а ш. Мост сорван?

Елена. Что теперь будет? Как ты пойдешь?

Т о м а ш. Гм... (Думает.) Ну так что же? Я не пойду.

Елена. Как это? Ты должен быть на почте.

Т о м а ш. Но если мост сорван — как я доберусь?

Елена. Все равно, ты должен быть сегодня на почте! Где тут ближайший мост?

Т о м а ш. Мили за три отсюда... Я не дошел бы и к но­чи.

Янек. К ночи — не дойдет... Тут будет добрых четыре мили.

Елена. Ах, зачем я отослала машину!.. Но надо что-то предпринимать. Ведь и на этой стороне реки должна быть какая-нибудь почта.

Т о м а ш. Я даже не знаю, где она... Пожалуй, ближай­шая— в Замковицах. А это также по меньшей мере три мили.

Янек. До Замковиц — мили три. А то и четыре.

Елена. Нужно немедленно нанять лошадей!

Т о м а ш. В пять закрывают почтовое отделение. Не успе­ет и четверка лошадей.

Янек. Не доехать и четверкой... А я даже не знаю, захо­тел бы кто на ночь глядя ехать. Вскорости темно бу­дет... Ехать надо по лугам, по торфянику. Недолго вместе с лошадьми завязнуть.

М а р ы с я. Летось тут один тоже с лошадьми завяз — едва его...

Елена. Боже, боже, что делать? Я начинаю верить, что какой-то злой рок постоянно мешает тебе. И сейчас, в такой момент... Казалось бы — пустяк, несколько часов опоздания, а тем не менее...



Отец (не отрывая глаз от работы). Раньше моста не было, и люди тут как-то жили. Сорвало мост — и сразу столько болтовни.

Елена (порывисто, с нотками гнева). Ах, вы не пони­маете! Вы не понимаете, что сейчас произошло. Вы вообще не понимаете, кто такой ваш сын и что имен­но он здесь создал. Мне кажется, я знаю о нем больше вас. Скажу только, что ваш сын долгие го­ды пробивался сквозь нужду, голод, мытарства, по­ка, наконец...

Т о м а ш (сидит в стороне, задумчивый, прерывает тихо, мягко). Елена, оставь...

Елена. Вы должны знать, кто ваш сын! Ваш сын взял­ся за создание крупного проекта. Тысяча архитек­торов в разных странах света трудились над этим сооружением. И быть может... я даже уверена, что его проект — наиболее совершенный. (После пау­зы.) Ах, только жизнь ему, наконец, улыбнулась, как снова, перед самым окончанием проекта — поме­ха: поездка сюда. Однако и тут уладилось... А те­перь вдруг — этот мост... За что над ним издевается судьба? За что?

Тишина. Отец, который, слушая Елену, продолжал чинить сеть, сейчас оставил работу. Пауза.



Отец. Я повторяю: раньше не было моста, и люди управ­лялись. (Встает.) Марыся! (После паузы.) Принеси мне кожух и шапку — эту, новую.

Марыся. Отец, вы уходите?



Отец (видимо, не любит вопросов, повторяет тверже). Принеси мне кожух и шапку — новую.

Марыся послушно и быстро выходит.



Янек! (После паузы, так же, как до этого, сурово,

лаконично и отчетливо.) Возьми тряпку и оботри

мне сапоги. Янек. Вы... уходите? Отец. Повторяю: возьми тряпку и оботри мне сапоги.

(Ставит ногу на табуретку.)



Янек (берет тряпку). Я чистил сегодня сапоги. Отец. Почистишь еще раз.

Янек вытирает сапоги. Входит Марыся с кожу­хом и барашковой шапкой.

Т о м а ш. Отец, ты куда-то собрался?

Отец (не отвечает; не торопясь, после паузы Мары-се). Давай сюда.

Марыся помогает надеть кожух.

А теперь ступайте с Янеком и возьмите под наве­сом «душегубку». Тащите ее на берег.

Марыся (перепуганная, удивленная). «Душегубку»?

Отец. Слышите, что я сказал? Или вы не слыхали?

Испуганные Марыся и Янек выходят.

Т о м а ш. Не понимаю... Что ты затеял, отец? Зачем тебе «душегубка»?

Отец. Затем, чтобы добраться до города.

Елена (радостно). Что? Вы хотите ехать на почту?

Отец. Да.



Т о м а ш. Как это? (Елене.) Послушай, ты понимаешь, что такое «душегубка»? Это одноместная лодчонка, сби­тая из тонких досок. И по стоячему-то пруду на ней проехать — целое искусство.

Отец. А что ж я, баржой поеду в такой ледоход? Я те­бя, может, не научу строить избы, но и ты меня не научишь плавать по реке. Эти бумаги нужно отдать на почте и взять квитанцию, так ведь? Справлюсь. Никакой премудрости тут нету.

Т о м а ш. Ты не можешь ехать, отец.

Отец. Я сказал — еду.

Входит Марыся, за ей Янек.

Марыся. Мы вынесли «душегубку» на берег. Но... лед так и валит... Как вы, отец...

Отец. Это мое дело — как.

Т о м а ш. Янек! Ты ведь в этом тоже разбираешься. Мож­но сейчас плыть на тот берег?

Янек. Я еще не видал, чтобы кто решился в такой ледоход.

Отец. Сейчас увидишь. А может, ты со мной бы поехал, э? (Смотрит на Янека, который под этим взглядом на­чинает дрожать. С презрением.) Перепугался, глу­пый. Шуток не понимает. Думал, я хочу его смерти.

Марыся. Нет... отец... отец... Вы не можете ехать.




Отец. Здесь еще я распоряжаюсь! А сейчас... чтоб никто отсюда на берег не выходил. Понимаете — никто! Никто мне не поможет, ежели будет глядеть, а толь­ко помешает. И ты... (Марысе) никаких криков с бе­рега... никаких бабьих причитаний. Я этого не люблю. И это, повторяю, делу не помогает. (Берет подби­тое жестью весло, под мышку посылку.) Я пошел.

Марыся плачет, всхлипывая.

(Немного мягче.) Сказано было — без причитаний. Доплыву. Ну... я пошел.

Елена схватила руку отца и поцеловала.

(Пронзительно посмотрел на Елену.) Да, иду... ну и... (Мягче и значительно.) Оставайтесь с богом. (Вы­ходит.)

Какое-то время все стоят неподвижно. Первым под­ходит к окну Янек. Потом Марыся. Подошла и Еле­на. Томаш остается на месте.



Янек. Пан шагнул в лодку. (После паузы.) Еще не от­чалил...

Марыся. Смотрит в верх реки... Может, видит, что не совладает...

Томаш приблизился к окну, смотрит. Тишина. Янек. Э, нет... оттолкнулся..

Продолжительная тишина. Еще упирается веслом в дно. Долгая пауза.



Плывет вверх... Ну ясно... надо что есть мочи — против воды. (После паузы.) Когда лодка так идет, как вот у пана, то лед ничего не сделает... Только бы не напирало сбоку — тогда и лед нипочем...

Тишина.


Марыся. Сейчас отцу вроде тяжелее...

Янек. Потому как теперь плыть будет все трудней...

(После паузы, с удивлением.) Эге... наш пан-то —

не вода его, а он воду...

Томаш. Ты говоришь, что отец... что отец хорошо едет? Янек. Да... едет... Но езда тяжелая, ох, тяжелая...

Продолжительная тишина.

Марыся. Янек, отец будто слабнет... его сносит... Янек. В этом месте и должно сносить.

Молчание.

М
Ох,
арыся. Янек...

Янек. Тут вовсю лед прет... течение... Тут тяжело., тяжело...

На лицах возрастающее беспокойство. Янек пере­крестился.

Марыся. Отец! Отец! (Упала на колени.)

Томаш закрыл лицо рукой. Отошел от окна, при­слонился к стене. Елена реагирует иначе: спокойная, волевая, суровая, она следит за стариком с огромной сосредоточенностью и напряжением. Держит себя в узде и как бы старается вселить свою волю в стари­ка, борющегося со смертью.



Янек (лицо его, выражавшее безмерный страх, становит­ся спокойнее). Выбрался... (Громче, Марысе.) Наш пан... Смотри... не бойся... смотри...

Марыся (поднимается с колен. Смотрит в окно). Отец уже недалеко от берега. (Радостно.) Совладал!

Е
Томаш не


лена стоит по-прежнему неподвижно, меняет положения, не смотрит.

Янек. Ну, теперь доберется... Марыся. Столько народу на том берегу... Янек. И глазеют... Такой езды и самые старые не вида­ли. Марыся. Идем! (Взволнованная, убегает.)

За ней выходит Янек. Елена, Доплыл.

Солнце заходит.

(Еще какое-то время смотрит в окно. Наконец, обо­рачивается.) Томаш!

Молчание.

Томаш... отец доплыл.

Молчание.

(Подходит к Томашу, слегка касается его волос. Ти­хо, ласково, осторожно.) Томаш... ты слышишь ме­ня? Отец доплыл... (После паузы.) Что с тобой? По­чему ты ничего не отвечаешь?



Томаш (очень печально). Что ж тебе ответить? Слышу: доплыл.

Елена. Да... недавно были страшные минуты, но все позади... (После паузы.) Томаш... очнись... пойми, опасность миновала.

Томаш (мрачно). Опасность миновала, говоришь? Гм...

Елена (очень внимательно смотрит на Томаша. Снова мягко). Да... миновала... он доплыл...

Томаш. Нет... он все еще плывет. Я по-прежнему вижу его в маленькой лодчонке, этой... «душегубке»... как он работает веслом... Вижу его...

Голос Томаша, его устремленный в пространство взгляд вызывают у Елены беспокойство. Своим то­ном она старается скрыть недобрые предчувствия.


Елена. Томаш... Я понимаю... были тяжелые минуты, но теперь уже все хорошо. Успокойся...

Томаш (с огромной печалью). Я спокоен. Но я вижу его... Все еще его вижу. (После паузы. Посмотрел на Елену, говорит другим тоном колко, неприяз­ненно, злобно.) Что ты так смотришь на меня? Испу­галась? Такой тревожно-вопросительный взгляд я видел однажды у домочадцев, когда кто-то в семье стал проявлять признаки безумия...

Елена. Что ты, в самом деле...

Долгое молчание.

Послушай... давай объяснимся начистоту. Я чувст­вую что-то недоброе для себя... Говори смело.

Томаш. Для тебя что-то недоброе? Может, скорее — для меня... Гм... А может, действительно что-то для нас обоих недоброе...

Елена. Так говори прямо.



Томаш (задумался. После долгой паузы, посмотрев на Елену). Он не должен был ехать.

Елена (в задумчивости). Он не должен был ехать... (Помолчав.) Значит, это тебя терзает?

Томаш. Да. Это меня терзает... Деспотичный старик. Упрямый. Знаю. Но в последний момент я должен был побежать на берег и изрубить топором лодку, чтобы он не смог ехать.

Елена. Не говорит ли в тебе тот особый страх, который охватывает тебя при виде плывущей лодки? Ты не­сколько раз упоминал о нем. У твоего отца такого страха нет. Он знает реку, у него свое чутье, рас­четы...

Томаш. Эта его езда была страшной не только в моих глазах — ты ведь знаешь.

Елена. Поступок твоего отца — это подвиг. Да, слов нет: страшная езда. Но он должен был ехать! Я зна­ла, что он доплывет, обязан доплыть.

Томаш. Откуда ты знала, что он доплывет?

Елена. Что-то мне подсказывало...

Томаш. Ах, «что-то»... Извини, но слишком все важно, чтобы полагаться на какой-то «внутренний голос» или, как бишь его?..

Елена. Он должен был ехать. Твоя работа не могла пойти насмарку только из-за того, что сорван мост. Ценности несоизмеримы: с одной стороны, разрушен­ный дрянной мост — экая местная катастрофа! С другой — огромный труд, красота, благородство-Здание, на которое обратятся взоры всего цивилизо­ванного мира.

Томаш. Вот мы и приближаемся к главному. Допустим: сегодняшняя мечта •— сооружение этого здания — становится реальностью. Здание уже не рисунок, и оно намного ценнее убогого моста — это правда. Но неправда, что оно намного ценнее человеческой жиз­ни. (После паузы.) Давай попробуем в разговоре с глазу на глаз добраться до истины. Постараемся не прятаться в кусты, не прибегать к разным уловкам и обману. Будем откровенны: мы воспользовались какой-то маниакальной амбицией отца и послали его в опасный путь.

Елена. Ты его не посылал.

Т о м аш. Я не посылал, но и не задержал. Ты не оправ­даешь меня тем, что я не сказал отчетливо: «Езжай».

Елена (в глубоком раздумье). Да, это тебя мучит... (После паузы. Другим тоном.) Я — говорю смело, откровенно, прямо — я хотела, чтобы он ехал! Не жалею, что поехал. С моей стороны не было никакой спекуляции, никаких хитростей, никакого потребитель­ства. Категорически отметаю все это. А была во мне некая сила, которая помогла ему решиться на эту смертельно опасную езду.

Томаш. Да, была в тебе сила.

Елена. Я чувствую, что между нами возникло недоразу­мение. Какая-то тень легла на наши добрые отноше­ния...

Томаш. Так давай выяснять... может, выясним. Минуту назад ты говорила откровенно, с каким-то упорством, почти фанатизмом, что он должен был ехать. Я ут­верждаю, что не должен. И не потому, что это мой отец. Если бы то же самое сделал пусть даже Янек, оборванец, подкидыш, дуралей, и тогда я обязан был бы в щепки разнести лодку, чтобы он не поплыл. Так как он — Человек. (После паузы.) В это здание, предназначенное для Лиги Друзей Человека, здание, которое я проектировал, кроме расчетов и техниче­ской работы, была еще вложена моя вера в саму идею. Быть может, вера простого человека. Я по­тому говорю вера «простого человека», что меня всегда коробили ироничные усмешки утонченных скептиков, вызванные словами о любви Человека к Человеку. Но сейчас, в эту минуту я унижен. Иронич­ные усмешки не лишены оснований. Скептики оказа­лись правы.

Елена. А без меня все приняло бы иной оборот? Может... Если я толкнула старика в ту лодку, я за это от­вечаю, не ты. Я должна была... я чувствовала: так нужно! Ни слова больше об этом. Раз выходит, что я способна причинить тебе зло, сбить с выбранного пути — значит, из меня плохая подруга жизни. Тог­да я уйду.



Томаш (после паузы). Уйдешь...

Тишина.


Нет, останься... Ты только постарайся понять. Пред­положим... — ведь всегда можно тешить себя меч­той — предположим, что здание мое возведено. И мы будем вместе смотреть на него. День выдастся пре­красный, погожий, солнечный. Боюсь только, не мельк­нет ли на ясном фасаде этого дома тень плывущего в лодке старика...

следующая страница >>