Внезапно спал ветер, и вода стала мельчать - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Внезапно спал ветер, и вода стала мельчать - страница №1/1

АЛЫЙ БЕРЕТ

Внезапно спал ветер, и вода стала мельчать.

— Полтора фута! — с тревогой кричал матрос с шестом. — Фут с четвертью!

Теперь уж точно надо искать глубину в «Озере свежей воды». Адмирал Буазо отдал приказ перей­ти на фарватер канала. Его было видно по одино­ким деревьям и прибрежным кустам. Вода станови­лась все мельче. То там, то здесь выступали бугорки.

— Адмирал! — крикнули с носа. — На мосту испанцы!

— Вижу, — процедил Буазо.

Прямо против нас, не дальше чем в полумиле, висел над каналом мост. За ним открывалось озе­ро. На мосту и сбоку по обе стороны канала чер­нели ряды пехоты. Солдаты стояли прямо в воде и на полосках выступающей земли,

— Проклятье! — прорычал Буазо. — Их слиш­ком много!

Испанцы, видно, понимали, что по мелкой воде нам озеро не обойти. Они встречали нас, как го­ворится, на «узкой тропинке».

Буазо вызвал всех капитанов и сказал:

— Попробуем атаковать в лоб. Другого пути нет. Мартене, Хендрикс и ван Харен ударят по флангам с легкими лодками и пешими. Что делать, ребята! Придется размять свои косточки!

Испанцы начали первыми. С моста ухнули пуш­ки. «Дельфтский ковчег» развернулся и тоже уда­рил двумя стволами. Потом повернулся другим бор­том и дал новый залп. Одна пушка была спарен­ной, стреляла скованными цепью ядрами. Такой снаряд сметал много солдат при попадании, а в общем-то был предназначен для разрушения сна­сти морских кораблей. Ударили и другие пушки.

Гёзы с криком кинулись на испанцев, но те стояли твердо, их было не меньше трех тысяч. Я не люблю долго рассказывать про бои, где не бывает удачи. А этот кончился плохо; Мы отка­тились, потеряв несколько судов и не знаю уж сколько матросов. Одно ядро начисто снесло дере­вянную русалку на носу «Дельфтского ковчега».

Адмирал Буазо был в отчаянии. Он кричал, что не умеет воевать в блюдце с водой, его стихия океан! Многие суда уже сидели днищами на земле, но тут неожиданно задул зюйд-вест и вода стала прибывать.

Какие-то люди потребовали встречи с Буазо. Оказалось, это жители деревни Зутермеер. Они посоветовали сделать обход вправо. Плотина там низкая, а испанские гарнизоны слабее. Но и до их совета адмирал уже наугад поворачивал флоти­лию. Через час мы уже атаковали гарнизоны Зутермеера и Бентейзена. Испанцы бежали. Плотина здесь действительно небольшая, и проходы в ней сделали быстро. Горели Бентейзен и Зутермеер, а мы по красной от пожара воде шли молча на сле­дующий испанский заслон у деревни Норт-Аа.

Схватка была короткой и ожесточенной. Ис­панцы снова не устояли. Теперь перед нами рас­кинулась последняя большая плотина Кирк-вее, но тут вода опять резко спала.

Уже видны шпили Лейдена. Несколько раз над городом взлетали ракеты, давая знать, что город нас слышит и ждет освобождения.

Потом с последних судов раздались радостные крики и по цепочке передали весть: из Роттердама приехал Молчаливый.

— Да здравствует принц! — кричали уже со­всем близко, и скоро по мокрым сходням, пере­брошенным с борта на борт, на наш корабль пере­брался принц Оранский.

Самое интересное, что вместе со свитой прин­ца на корабль прибыл, я не ищу другого слова, именно прибыл Рыжий Лис. От важности он, по-моему, слегка свихнулся и даже на меня посмот­рел свысока.

Лис намекнул, что вылечил принца целебным напитком из сахара, вина и пива по собственному рецепту. Потом он и вовсе пустился врать, что те­перь первый советник у принца, а когда освободят Голландию, принц, может, подарит ему целый го­род — например, Лейден.

Я быстро сбил с него спесь рассказом про встречу с папашей. Узнав, что папаша еще не рас­стался с мыслью поймать дорогого сыночка, Лис приуныл.

— Ну ничего, — утешил я Лиса. — Ты правая рука принца, а он тебя в обиду не даст.

— Какая там правая рука, — вздохнул Лис. — Просто я на побегушках у Брунинка. Любишь ты, адмирал, приукрасить... Ты знаешь, Эле нашла сво­его Версту. Длиннющий такой!

— Ну да? — я обрадовался. — А где он?

— Не знаю, — сказал Лис. — Он в гёзы со­бирался. Может, уже здесь.

— А Эле?

— Тоже не знаю. С ним Эле была и Пьер. Про Караколя и Эглантину Лис ничего не слы­шал. Тут мы принялись обсуждать затею Слимброка.

— Как думаешь, правда он знает что-нибудь про отца?

— Тю! — свистнул Лис. — Какой ты, адми­рал, наивный! Да их специально учат, чем головы людям морочить. Пропавшие отцы, помершие ма­тушки, богатые тетки с наследством — все в дело идет. Скажут какому-нибудь сироте, что у него родители живы, тот им последнюю рубаху отдаст за одно обещание разыскать. Не ты первый, адми­рал, не ты последний.

— И все-таки, Лис, почему он раньше об этом молчал? Вдруг только недавно узнал?

— Ты что, адмирал, на самом деле хочешь ме­ня обменять?

— Да нет. Лис, я просто вслух рассуждаю. Тут из каюты Буазо вышли офицеры, а среди них Молчаливый. Они стали смотреть в подзор­ную трубу на Кирк-вее. Вдруг адмирал Буазо огля­нулся и сказал:

— Вот, Ваша Светлость, юный голландец, ко­торый посчитал нам все пушки и мушкеты Ламмена. Принц посмотрел на меня.

— Да мы ведь знакомы. Корнелис Схаак? Ты и

в Ламмене успел побывать? Считаешь, сильные там укрепления?

— Сильные, Ваша Светлость!

— В лоб не возьмем?

— Возьмем, Ваша Светлость!

— Вот это ответ!

Принц выглядел сейчас много лучше, чем то­гда в Роттердаме. Высокий, в простом темном кам­золе, стальном нагруднике, с пистолетом за поясом.

— Флорент, — сказал он слуге, — в моем бауле на самом дне лежит алый берет, принеси.

Флорент ушел, а принц начал расспрашивать меня об укреплениях Ламмена. Но вот слуга вер­нулся, в руках ярко-красный бархатный берет, очень красивый.

— В древние времена, — сказал принц, — от­личившимся храбрецам надевали на голову алый берет. Пока у меня нет другой награды, Кеес, но после войны сочтемся. Теперь же я дарю тебе этот берет, знак доблести. Не думаю, чтоб он был тебе очень велик, мне сшили его еще в детстве. С тех пор, как видишь, вожу его с собой чуть ли не как талисман. Тем выше ты должен ценить мой подарок.

И он надел на меня алый берет, а все кругом одобрительно засмеялись.

КИРК-ВЕЕ

Над алым беретом Лис сразу стал потешаться.

— Ой, адмирал, не могу! — кричал он. — Ты похож на дятла... или нет, на гриб мухомор! Те­перь ты первая мишень для испанских мушкетов, каждый захочет сшибить твою красную башку!

Я обиделся:

— А может, твою? Она у тебя всегда красная. Алый берет — это знак доблести. Так принц сказал. Но Лис не унимался:

— Мало ли чего он сказал! Просто надоело таскать с собой молью изъеденную тряпку, вот и сунул тебе. А знак доблести, если хочешь знать, не красный берет, а синий, такой, как у меня, я давно его получил!

С этими словами Рыжий Лис вытаскивает из кармана дырявый синий берет и напяливает на себя.

— Вот! Если хочешь знать, мне этот берет по­дарил не твой затрепанный принц, а сам король Франции... Да еще с королем Англии! Вместе под­несли этот берет за одно дело!

— Какое еще дело? — уныло спросил я.

— Спасение королевских наследников, понял? Я у разбойников их отбил, тем самым спас коро­левский престол Франции... и Англии! Двух на­следников я отбил, понял?

Всегда я удивлялся нахальству и ловкости Ли­са. Ну откуда, например, взялся у него синий бе­рет? И чего на меня накинулся? Наверное, от за­висти. Во всяком случае, алый берет я решил надевать только по праздникам, иначе от Лиса про­ходу не будет.

А тут еще Мудрила объявился. На маленькой лодке он чуть не волоком притащил из Дельфта пу­шечный ствол, собрал кучу гёзов и стал выступать:

— Друзья! Я смотрю, у вас пока только десять пушек, но и это неплохо. Я привез вам еще одну! Стало быть, одиннадцать. Еще десять мы отобьем у испанцев — двадцать одна! Я договорился с од­ним человеком, который продаст нам еще пять пушек. А сколько пушек в других странах? Даже в московитских землях, по нашим подсчетам, не од­на. Я бросаю призыв: собирайте пушки! Человек из Кампена научит вас жить! Меняйте пушки на коров и одежду! Все пушки земли соберем в одно

место и так шарахнем, что земля содрогнется, встрях­нет ваши души, и вы успо­коитесь! Вы перестанете резать друг друга, рвать глотки из-за Святой Трои­цы и римского папы! Нету никакой троицы, нету рим­ского папы, это мудрый че­ловек вам говорит, мудрый человек из Кампена! Соби­райте пушки, дети мои, чугунные головы! Нет дру­гого средства прекратить безобразие на земле! Ура!

— Ура! — кричали гёзы и подбрасывали Муд­рилу в воздух.

— Народ меня любит и понимает, — говорил Муд­рила и вытирал благодарные слезы.

— Да как тебя не любить, дурака такого! — отвечали гёзы. — Мы ведь и сами не семи пядей во лбу.

Мудрила поведал, что нашелся Помпилиус. Его водили с собой бродячие циркачи. Мудрила криком и угрозами отбил Помпилиуса, а теперь поручил его заботам своего брата, доктора меди­цины Иеронимуса Дустуса. По мнению Мудрилы, Помпилиуса нужно сейчас откормить, потому что предстоит большая работа: таскать собранные пуш­ки. Мудрила есть Мудрила, что тут поделаешь...

Смеркалось. Принц Оранский уехал в Роттер­дам, там у него много дел, а наша флотилия гото­вилась к штурму дамбы Кирк-вее. Она стояла пе­ред нами дугой, огромная широкая дамба, запол­ненная испанскими солдатами.

— Опять нас отбросят, — сказал Сметсе

Смее. — Ночью нужно атаковать, не ждать утра. Они на земле, мы в воде; они выше, днем пере­бьют нас, как щенят.

Адмирал Буазо думал. Как видно, и он скло­нялся к ночной атаке. Ландсхейденскую дамбу тоже штурмовали ночью, но тогда испанцев заста­ли врасплох, теперь на это рассчитывать не при­ходилось. Кроме того, вода по-прежнему держала уровень меньше фута. Большинство судов сидело на мели, атаковать же дамбу пешими и без пушек было почти невозможно.

Вот Буазо и думал: стоит ли ввязываться в ноч­ную драку, не подождать ли утра, — может, поду­ет ветер?

Но ветер пожаловал раньше. Ночью он нава­лился с такой силой, что разом запахло морем. Вода резко прибывала, и вот уже «Дельфтский ковчег» слегка закачался на волне.

Адмирал Буазо просигналил фонарем атаку. Флотилия медленно подкралась к дамбе, на лодках не горело огней, а на плотине вовсю полыхали ис­панские костры.

Только у самой дамбы в черное небо вонзилась ракета, и гёзы с криком ринулись на штурм. Сразу во многих местах рвануло, грохнуло, загорелось.

Скажу вам, такого ада не видел я никогда. По воде заметались отблески пламени, тени. Ис­тошные вопли со всех сторон. Огромным костром вспыхнуло что-то на дамбе, взорвалась и занялась пожаром барка. В мерцающем, то мутно-красном, то ярко-желтом зареве предстала панорама отча­янной схватки.

Повсюду на колеблющемся блеске воды зло­веще чернели трубы полузатопленных ферм, сбив­шиеся в кучки сады. Поплыли мертвые тела, — они торчали то спиной, то лицом вверх. Бой шел на дамбе среди костров и в воде под факелами го­рящих лодок. Это уже не сражение армий!



Спутавшись в один клубок, бой распадался на сотни, ты­сячи поединков. Люди сошлись врукопашную, вце­пились друг другу в горло, в ход шли ножи, кула­ки, любые обломки. Грохот, крики, стоны, прокля­тья, даже, казалось, скрежет зубов раздирали крас­новатую мглу этой ночи.

Я видел гарпунщика Ворста. С поднятым гар­пуном он гнался по воде за испанцем и, наконец, прошил его насквозь. Мало того! Он прыгнул на него, схватил за горло, и вместе они исчезли под водой. Он вынырнул один, окровавленный, гарпун снова в руке, и кинулся на другого.

Какой-то солдат, я даже не понял, свой или вражеский, брел прямо к нашей барке закинув го­лову и крича. Лицо — сплошь кровавая маска. Он

не дошел до «Ковчега», упал и исчез. Тут же по пояс в воде появился капитан Северейн. Он дер­жался за грудь. Когда он достиг борта, я увидел, что на бледном его лице блуждает странная улыб­ка. Его втащили, он сел, прислонился к мачте и тут же испустил дух.

А бой не утихал. Не утихали крики и стоны, пламя не унималось. Испанцы уже подались назад, кое-где побежали, но гёзы кидались за ними, хва­тали за горло, душили, всаживали ножи... Какой-то могучий испанец с огромной оглоблей не под­пускал к себе: он взмахивал, ударял, и гёзы с воп­лями отлетали. Многие так и оставались на земле. Но вот появился Дирк Ворст и швырнул свой гар­пун. Гарпун попал испанцу в плечо и, кажется, снес его начисто. Но тот не сразу упал. Мелькну­ла оглобля, и вот уже Дирк Ворст навзничь валит­ся с дамбы, а за ним и испанец. Оба, видно, отда­ли Богу души, только кровь разошлась пятном...

С ужасом смотрел я на эту резню. Руками вцепился в борт. Неужто и это называется вой­ной? Той самой, на которой мечтал отличиться Ад­мирал Тюльпанов?

Мы взяли Кирк-вее. Занялось пасмурное утро, горизонт на востоке подплыл розовым пятном. Это небо впитало в себя избыток крови, пролитой ночью.

На палубу вылез продрогший Лис и прогово­рил, стуча зубами:

— К-кошмарная ночка б-была, как в п-пре-исподней... А я видел Версту, он лихо крошил ис­панцев. Наверное, и Эле где-то поблизости...

А я думал о том, что приближается еще одна ночка. Ведь завтра кончаются две недели после разговора со Слимброком.

У СТАРОЙ МЕЛЬНИЦЫ В ПОЛНОЧЬ

Про Эле и Версту скажу дальше. А сейчас хо­чу чуточку забежать вперед и сразу перенести вас в старый заброшенный дом мельника, что по доро­ге на Валкенбург.

Как я добрался туда и что было до этого, вы еще узнаете, а пока спешу рассказать самое глав­ное. Итак, дом мельника, тот самый, где я под­слушивал разговор Слимброка и Железного Зуба.

Полночь. Трепещет свеча. Я дожидаюсь Адри­ана Слимброка, брата Герциано, Огневика или ко­го там еще.

Вы удивились? Вы думали, я не пойду? Вы спросите, что за отчаянный шаг? Зачем я поддался козням Слимброка? На это не так-то легко отве­тить, особенно сейчас, когда дело и самому не яс­но, когда я не уверен до конца, что Слимброк при­дет, когда неизвестно, какие припас он козыри. Когда ничего, ничего до конца не известно, и толь­ко осталось ждать, только надеяться на свою звез­ду, а она горит на небосклоне, моя зелененькая — звезда, которую я давно выбрал и назвал своей.

Вы спросите: «Неужели ты, Кеес, глупый маль­чишка, надеешься снова увидеть отца?» А вы не спрашивайте, ничего не спрашивайте! Вон моя зе­лененькая, камешком острым висит у окна, а мол­чит. Значит, чего-то знает. Я верю звездам, по ним находят дорогу.

И вот далеко за полночь послышалась мягкая поступь копыт. Кто-то подъехал. Потом дверь от­ворилась, и вошел Слимброк. Один, с ним не было никого. Не было отца! Он сел за стол перед свечой и посмотрел на меня.

— Я знал, что ты придешь, Кеес.

— Я тоже вас ждал, хозяин.

— Так где же мои Мартин?

— А где мой отец?

Слимброк посмотрел с кривой улыбкой.

— Здесь Мартин?

— Как договорились, хозяин, поблизости. Но­чует недалеко в шалаше. Но пока не увижу отца, не поведу к Мартину.

Слимброк вздохнул.

— Отец твой уже на свободе. Я крепко держу слово. Но сюда он не успел добраться. Отца ты увидишь завтра, но только после того, как отдашь мне Мартина.

— А если не поверю, хозяин?

— Тебе не остается ничего другого. Теперь уж я не выпущу тебя, пока не покажешь, где Мартин.

— А потом отпустите?

— Конечно.

— А если не поверю, хозяин?

— Послушай, Кеес, ведь я без тебя могу обы­скать окрестности. Уж как-нибудь да найду шалаш.

— А если он не в шалаше?

— Слушай, Кеес, я знаю, что ты привел Мар­тина, иначе бы не пришел. А главное, что ты не уйдешь, пока не покажешь мне Мартина.

— Хозяин, откуда вы знаете, что Мартин со мной?

— По глазам вижу. Ну, мне надоела твоя бол­товня. Поговорим о деле.

Слимброк вынул из-за пояса нож.

— Если через полчаса не увижу Мартина, ты убедишься, что нож этот очень острый.

— Ой, я боюсь, хозяин!

— Правильно, что боишься.

— Ладно, ладно, согласен. Только потом отпус­тите меня.

Я сунул два пальца в рот и коротко свистнул. В дверях появился Рыжий Лис. Не глядя на своего отца, он прошел и сел рядом со мной.

— Вот так-то лучше, — процедил Слимброк. — Здравствуй, сынок. Что-то давно не виделись.

— Здравствуй, папаша, — смиренно сказал Рыжий Лис — Мартин. А сам сидит бледный — как видно, волнуется.

— Ты что-то, сынок, загулял. Вышел на улицу погулять и вот уже целый год гуляешь.

— Полтора, папаша, — аккуратно поправил Рыжий Лис.

— Подрос, подрос... Ну, собирайся в дорогу.

— Далекая дорога? — спросил Лис.

— Далекая, ох, далекая, сынок!

— А я хочу с Кеесом, мне с Кеесом жалко рас­ставаться.

— И Кеес пускай собирается, вместе пойдете. Лис глянул на меня и пояснил:

— Папаша думает нас на тот свет проводить. Хоть и волнуется Лис, но всегда что-нибудь брякнет. Слимброк посмотрел подозрительно.

— Что-то вы, друзья, героями держитесь. Уж не затеяли какой-нибудь пакости? Но вам-то меня не перехитрить.

— Что вы! — сказал я почти с отчаянием. —

Хозяин! Ничего мы не затеяли. Забирайте своего Мартина, а меня отпустите, только скажите, где завтра увижусь с отцом!

— Ну ладно, хватит играть в прятки, парень. Неужто не понял еще, что знать ничего не знаю я о твоем отце.

— Знаете!

— Не знаю, — мрачно сказал Слимброк. — Сгинул твой отец, давно сгинул.

— Я ведь предупреждал тебя, Кеес, — сказал Рыжий Лис. — Папаша умеет морочить головы насчет пропавших родственников. Правда, папаша?

— Никак не пойму, чего они петушатся? — пробормотал Слимброк.

— Значит, вы обманули меня? — сказал я горько. — Значит, отец не придет?

— Нету твоего отца. Давно сгинул, — ответил Слимброк.

В эту минуту дверь отворилась. Колыхнулось пламя свечи. Кто-то огромный вошел пригибаясь и встал у порога. Слимброк оглянулся и онемел. За­мерли и мы.

— Здравствуй, Адриан, — простуженным ба­сом глухо сказал вошедший. — Давно я тебя ищу.

— Ты?! — чуть ли не шепотом выдавил Слим­брок. — Дьявольщина... проклятье...

— Дьявольщины нет никакой, — сказал чело­век. — Просто я вернулся, Адриан. — По-преж­нему он оставался в тени. — Пора нам теперь рассчитаться.

— Дьявольщина... — снова пробормотал Слим­брок. — Ну так даже лучше... Люди! — крикнул он. — Эй, кто там? Сюда!

В сторожку ворвался Железный Зуб. Он со­пел, озирался. В руках у него пистолеты.

— Где остальные? — быстро спросил Слимброк.

— Дом окружили.

— Тогда... — Слимброк криво усмехнулся. —

Этих мальчишек связать, утопить. И того... — Слимброк кивнул на стоящего в тени. — Чтоб не выки­дывал дьявольские штучки...

— Да ведь, хозяин... — Железный Зуб почесал затылок и плюнул смачно на пол. — Я бы, как го­ворится, рад... Только... того, наоборот мне прика­зано. Тебя вроде связать...

— Что ты мелешь? — процедил Слимброк. — Свихнулся? Мало тебе денег заплачено? Ублюдок!

— Так ведь деньги, хозяин, они, конечно, деньги... Только приказано... А я... того... — Железный Зуб опасливо показал пальцем в потолок. — Ду­шу, стало быть, продал... Сам говоришь — дья­вольские штучки. Выходит, сегодня я не тебе под­чиняюсь, а его святейшеству, то есть... тьфу! — Железный Зуб снова показал в потолок. — Стало быть, его преосвященству, т-ссс... — он приложил палец к губам.

— Измена, — глухо сказал Слимброк и вдруг метнулся к столу, где лежал его нож.

Но раньше из темноты выступил человек и крепко схватил его за руку.

Отец!


ОТЕЦ

Да, это был он, мой отец. Корабельный плот­ник Питер Схаак из города Лейдена, пропавший три года назад во время наводнения. Вы, может, уже догадались, а если еще не догадались, то подскажу, что встречу в сторожке мы подготовили и разыграли, а Слимброк остался в дураках. Своего же отца я видел раньше. Вышло это так.

После штурма Кирк-вее начали рушить прохо­ды в плотине, подбирать раненых и готовиться к нападению на Зутервуде, где еще оставался испан­ский гарнизон.

Вы помните, Лис мне сказал, что во время ноч­ного боя заметил Версту. Мы тут же решили по­искать Эле. На здоровенном обломке сгоревшей барки с чьим-то копьем вместо шеста мы стали объезжать суда флотилии.

Эле нашли довольно скоро, она спала на корме лодки, завернувшись в большой плащ. Тут же си­дел Пьер. Он нас первый заметил и залаял.

Эле нам очень обрадовалась, да и я, как оказа­лось, по ней скучал. Эле сразу защебетала про своего Версту, сказала, что он работает на проло­ме дамбы, и тут же забралась на наш неуклюжий плот. Мы отправились знакомиться с Верстой.

На дамбе с кирками, лопатами и ломами рабо­тало много людей, но среди них выделялся один очень высокий. Эле окликнула, человек бросил лом, подошел, и что-то очень знакомое, до боли знакомое поразило глаза... Человек тоже, не отры­ваясь, смотрел на меня. Вдруг кинулся, схватил меня, поднял. Отец!..

Не буду рассказывать вам, что почувствовал. Может, ничего не почувствовал, потому что сна­чала все онемело, жизнь обернулась сном. А уже через час казалось, что никогда я с отцом и не расставался. Голландец Верста, тот самый, о кото­ром не раз я слышал от Эле, оказался моим отцом! Стало быть, Эле теперь мне сестренка! Вот уж и вправду такое случается в жизни, что нарочно не придумаешь!

Подробности о возвращении отца вы еще уз­наете. А пока о Слимброке. Конечно, я и не по­мышлял идти в заброшенный домик мельника, на что мне было тогда рассчитывать? Правда, все вре­мя чувствовал, что об отце он все-таки что-то знает.

Теперь же, когда отец был со мной, все изме­нилось. Еще из рассказа Эле я знал, что у Версты, то есть моего отца, крупные счеты с Адрианом Слимброком. За отцом — как за каменной стеной.

Теперь идти на Слимброка нам было не страшно. Уж больно много грехов скопилось у этого челове­ка. Кроме того, не забывайте о взрыве. Кто знает, может, со дня на день рухнет городская стена, ис­панцы ворвутся в город и прахом пойдут наши жертвы: затопленная земля, разрушенные дамбы, гёзы, погибшие в отчаянных схватках...

Мы решили рискнуть, и действовать приходи­лось одним. Буазо не дал бы ни одного человека, все на счету. Тем более, что предстоял штурм Зутервуде.

Он начался сразу после того, как сделали про­ходы в дамбе, и наша флотилия вышла на затоп­ленные низины Рейнланда. Атака была короткой и успешной, испанцы бежали по дороге на Гаагу, а та, хоть и приподнята была над местностью, быст­ро исчезала под водой. Не многие из испанцев спаслись, большая часть гарнизона нашла свою гибель под неглубоким слоем голландской воды.

Отсюда до старой мельницы кружным путем мили четыре. Это слева от Лейдена. Слимброк знал, какое выбирать место: там хозяйничали ис­панцы. Правда, теперь, когда у Кирк-вее и Зутервуде они потеряли не меньше полка, вряд ли мож­но было ожидать, что есть хоть один испанский пост до самого Валкенбурга.

Мы взяли лодку и по затопленным польдерам добрались до Воорсхотерского канала, а там по­шли прямо в нужное место. Воды здесь уже не было, держали нетронутые плотины. По дороге ре­шали, что делать.

Конечно, если Слимброк придет, то придет не один. Поэтому в доме его дожидаться не было смысла. Мы рассчитывали устроить засаду около дома, — может, удастся в темноте отделить его от телохранителей. В общем, сначала решили все хо­рошенько разведать.

Но нам повезло сразу. До мельницы мы добра­лись еще засветло, и Лис из кустов увидел Же­лезного Зуба. Тот зашел в домик мельника и при­нялся накачивать себя пивом. Теперь стало ясно:

Слимброк рассчитывает на разбойника. Только вряд ли, конечно, он велел ему появляться здесь в та­кую рань.

Мы применили старый способ. Лис вторгся к Железному Зубу, опять его насмерть перепугал, махал перед носом распиской, по которой тот про­дал мне душу, а потом передал распоряжения от имени «Его Святейшества» Сатаны. Железный Зуб мигом перешел к нам «на службу».

Ну, остальное вы знаете. Добавлю только, что Слимброка связали и на лодке тем же путем при­везли в Зутервуде. Здесь мой отец обещал ему справедливый суд, и если Слимброк найдет, чем защищаться, то может надеяться на спасение...

Железному Зубу Лис приказал убираться из Голландии, но помнить, кто его господин. Желез­ный Зуб поклялся, что так и будет.

Напоследок он сделал признание. Железный Зуб, которого многие боялись, вовсе не он, а его брат. Братцу он очень завидовал. В конце концов украл у того страшенный шлем со стальным рогом, собрал шайку и решил попытать счастья под его именем. Только все время не везло. Разбойник спро­сил у Лиса, не потому ли и не везет, что Его Свя­тейшество Сатана отправляет удачи настоящему Железному Зубу? Не поменять ли поэтому имя, чтоб не было путаницы в дьявольской канцелярии?

Лис глубокомысленно задумался, а потом при­своил самозванцу имя Оловянного Зуба. С тем его и отпустил, обещал кучу денег и бессмертие...

Когда я рассказывал, как отец вошел в дом мельника, то, кажется, назвал его огромным. А ведь он просто очень высокий, но никак не огромный, даже худой. Но тогда он и вправду показался мне огромным, больше всех на земле. Меня до сих пор распирает от гордости, что у меня есть отец. Эх,



вам того не понять, если не довелось побыть сиро­той. Да и не стану вам особенно надоедать тем, как счастливы были мы, что нашли друг друга. Этого никакими словами не расскажешь. Оттого, может, и глава получилась короче, чем я рассчи­тывал.

Но вас ожидает следующая.

СУД

Слимброка судили на «Дельфтском ковчеге», среди гёзов нашелся бывший судья, он и взялся за дело. Одетый в черный плащ, судья устроился на



шкафуте около мачты. Здесь же сидел Слимброк и все мы. Гёзы нас окружили кольцом, многие со­брались с других кораблей, чтобы послушать суд. Начал отец:

— Господин судья! Друзья! Я расскажу вам мою историю, потому что немалую роль в ней сыграл человек, которого мы сегодня судим. Вы помните то большое наводнение, которое случи­лось четыре года назад?

— Помним! — сказали гёзы.

— Тогда я на лодке спасал утопающих, но лодка перевернулась, меня унесло далеко в море. Там подобрал меня корабль купца Адриана Слимброка. Вы видите его перед собой. На корабле был еще один купец по имени Винтеркениг. Этот человек владел фабрикой голубого сукна, он знал сек­рет голубой краски. А как вам известно, голубое сукно в Голландии редкость... Друзья! — говорил отец. — Я буду рассказывать коротко, вы не уста­нете. Так вот, обессиленный, я пролежал на ко­рабле несколько дней. Тем временем мы пришли в порт Вардегус, на самом севере Скандинавии. Уз­нав, что я корабельный плотник, Адриан Слимброк обещал мне скорую дорогу домой, если я помогу строить дощаники, для того чтобы развозить товар по рекам. Так я попал в московитские земли.

— О! Это очень далеко! — сказали гёзы.

— Так чем же собирался торговать Адриан Слимброк в московитских землях? Вы думаете, трюмы его корабля были полны товаром? Ничуть не бывало! Товар он получил только в Вардегусе от фогта Вардегуса Эриха Мунка. Слышал кто из вас об Эрихе Мунке?

— Слышали! — закричали гёзы. — Знаем мы Эриха Мунка! Пират и грабитель! Он сбывает на­грабленный товар!

— Точно такой товар получил Адриан Слим­брок! Он повез его на острова Белого моря и в глубь московитских земель. Но это еще ничего! Он убил своего собрата Винтеркенига, а подстроил так, что обвинили местных жителей. Он убил Вин­теркенига, чтобы украсть из его шкатулки перга­мент с описанием состава голубой краски, стать единственным обладателем секрета. В Лейдене, как мне сказали, он открыл мастерскую голубого сукна. Я был невольным свидетелем убийства Вин­теркенига, поэтому мне пришлось бежать с кораб­ля Слимброка. Я добрался в русский город Новго­род, чтобы найти голландский корабль, но и там столкнулся со Слимброком. Он пытался убить ме­ня. Ему удалось похитить вот эту девочку, которая стала мне в русских землях вместо дочери, но Бог хранил ее от погибели.

Отец погладил Эле по голове.

— Что скажет на это Адриан Слимброк? — спросил судья.

— Все это чистейшая клевета, — сказал Слим­брок. — Бред сумасшедшего, у этого человека нет ни одного доказательства!

— Пусть девочка расскажет! — закричали гё­зы. — Детские уста не лгут!

И Эле все подтвердила, но добавила, что Слимброк был огненно-рыжим, за это прозвали его Ог­невиком. Тогда мой отец подошел к Слимброку и сдернул с его головы поддельные черные волосы, но под ними не оказалось ничего. Слимброк был обрит наголо. Он закричал:

— Я всегда был лысым! Вы убедились, что это наговор, как и все остальное! Тут все заговорили:

— Он увертлив, как ящерица! Допрашивать пыткой! Несите клещи, мы раскалим их и пощупа­ем ему бока!

Тут же появились клещи и жаровня. Очень бледный, глядел Слимброк, как опускают в огонь железо, и вдруг закричал:

— Нет! Не надо! Я признаю!

— Но это не все, — сказал мой отец. — Ведь я только начал, другие продолжат. Вы не знаете главного, господин судья. Этот человек состоит тайным членом Иезуитского Ордена, изгнанного из всех городов Голландии. Спрашивается: что он де­лает на нашей земле?

— Неправда! — сказал Слимброк. — Я нико­гда не состоял в Ордене!

— Здесь его сын по имени Мартин, — сказал отец. — Может быть, послушаем его?

— Вы не имеете права учитывать показания моего сына! — закричал Слимброк. — Он может позариться на наследство!

— Это правда, — сказал судья, — родствен­ники — плохие свидетели в суде.

— Тогда послушайте моего сына. Кееса.

— И он не имеет права свидетельствовать! — закричал Слимброк. — Этот мальчик работал в моей мастерской, и, может по недосмотру, я ему недоплатил! Он захочет мне отомстить!

Я подтвердил, что работал у него.

— Твои показания также могут быть неспра­ведливыми, — сказал судья. — К тому же ты сын обвинителя, и твои слова все равно что его.

— Да разве не видно, какой это негодяй! — закричали гёзы. — Повесить без всяких показа­ний! Хватит заниматься крючкотворством!

— Так. стало быть, ты отрицаешь, что состо­ишь тайным членом Иезуитского Ордена? — спро­сил судья.

— Отрицаю! — сказал Слимброк.

— Подвергнуть пытке! — заорали гёзы. — Щипцы раскалены!

—Хорошо! Не отрицаю! — выкрикнул Слим­брок. — Но вождь ваш Оранский запретил пре­следовать за принадлежность к любому ордену! Судите за дела, а не за веру!

— А чем ты, иезуит, занят сейчас в Голлан­дии? — спросил судья. — Ваша деятельность в Голландии запрещена.

— Я занимаюсь только своей мастерской, — ответил Слимброк. — Я крашу сукно и продаю торговцам. Разве за это судят? Всё, в чем обвиня­ют меня, произошло в московитских землях. Да, я убил Винтеркенига, но вовсе не из-за голубой краски! Просто мы поссорились. В остальном на меня наговаривают. Я честный человек. Я даже признаюсь, что плавал в московитские земли не для того, чтобы нажиться. Я плавал по поручению Ордена, который еще не имеет своих коллегий в тамошних местах! Я должен был выяснить, как русский народ относится к католичеству. Я даже искал встречи с русским царем Иваном, но этого

не удалось. Как видите, я рассказываю больше, чем меня спрашивают. Я честный человек! Может быть, в чем-то и виноват. Но все это было два года на­зад, притом далеко отсюда! Вы не имеете права судить за то, что случилось не в Голландии. Такое положение записано в судебных законах многих голландских городов!

— Да, такое положение есть, — подтвердил судья.

Слимброк торжество пал.

— Вы только можете выслать меня за пределы Голландии. На это я согласен.

— Пусть даст письменное обещание, что нико­гда не появится в наших местах, —сказал отец.

— Дай обещание, — подтвердил судья. Принесли бумагу, перо, и Слимброк подписал­ся под словами о своем изгнании. Отец взял бумагу и сказал:

— Постойте!

Тут вышел я и показал судье небольшую бу­мажку. Вы ее помните. На ней Железный Зуб дал мне расписку в том, что продал душу. Шарил он по карманам тогда впопыхах и вынул первое, что попалось, не посмотрел на оборотную сторону.

Так вот на обороте расписки Железного Зуба была другая расписка. Та самая, которую он взял со Слимброка за предстоящее убийство Молчаливого. Судья прочитал:

«Дана настоящая расписка жителю Нидерландов Железному Зубу в том, убийство заговорщика Вильгельма Оранского, по прозвищу Молчаливый, не является грехом, а напротив, святым деянием, что подтверждается членом Святого Ордена Адрианом Слимброком с присовокуплением пятисот флоринов задатка.

16 июля 1574 года. Подпись: Адриан Слимброк».
Судья взял только что написанную Слимброком бумагу, посмотрел и добавил при общем мол­чании:

— Почерк и подписи совпадают.

Слимброк помертвел. Ему ли не знать, что за­говор на жизнь принца в Голландии карается жес­токой казнью.

Отец подошел к судье и что-то прошептал ему на ухо.

— Адриан Слимброк! — сказал судья. — Участь твоя решена. Тебе предстоит казнь с переломом рук и ног раскаленными прутьями, а затем четвер­тованием. Но ты заслужишь простого повешения, если сделаешь одно признание.

Тут мои отец подошел к Слимброку, встряхнул его, посмотрел в глаза и произнес:

— Назови день и час взрыва городской стены в Лейдене.

Этот вопрос был приготовлен на всякий слу­чай. Никто уже не верил, что изменникам удастся взорвать стену, ведь освобождение города близко. Как же мы изумились, когда, еле ворочая поси­невшими губами, Слимброк прошептал:

— Полночь на пятое октября.

— Место? — быстро спросил отец.

— У Бургундской башни.

— Сегодня второе число, — сказали гёзы. — Мы освободим город раньше! Смерть заговорщику!

— Смерть! — сказали остальные. — Да здрав­ствует принц Оранский! Да здравствуют гёзы! Славься, Голландия!

ТРЕТИЙ ВЫСТРЕЛ

Адриану Слимброку вынесли смертный приго­вор. Назначили казнь на завтра, а пока принесли ему вдоволь вина и мяса. Но он ничего не ел.

Адмирал Буазо смотрел в подзорную трубу на форт Ламмен.

— Не миновать нам форта, — процедил он. — Вода еще слишком мелка, обойти не удастся.

— Да и нельзя обходить, — добавил Сметсе Смее. — Нам гнать их надо, а если атаковать, то отсюда.

— Атаковать, — пробормотал Буазо. — Хо­чешь, чтоб я полфлотилии положил?

Но все понимали, что иного пути нет. Нельзя даже выжидать. После побед, когда мы так потре­пали испанцев, надо штурмовать Ламмен с ходу, пока они не оправились, не подтянули силы.

— Дьявол! — Буазо стукнул кулаком по бор­ту. — Это самый крепкий орешек! Хорошо еще, знаем силы, а то бы сунулись наобум! Собрать ка­питанов! Завтра будем атаковать, антонов огонь им в глотку!

Потом он направил трубу на Лейден.

— Я приказал послать голубя с просьбой, что­бы лейденцы помогли атакой форта с тыла. В ко­тором часу послан голубь?

— В девять утра, адмирал.

— Так почему они не отвечают, чёрт подери? Что они там, заснули? — закричал Буазо. — Не вижу ни одного человека на стенах! Или город уже взят испанцами, а мы здесь толчемся напрасно?

— Ночью было тихо, адмирал, никаких при­знаков штурма...

— При такой караульной службе, какую сей­час наблюдаю, без всякого штурма можно брать Лейден! Голыми руками!

— Они умирают от голода, адмирал.

— Полгода продержались, потерпят еще пару дней! Так где капитаны, чёрт подери? Я приказал собрать капитанов! Сколько мне ждать?

Буазо нервничал. Он был целиком занят пред­стоящей атакой Ламмена. А я подумывал: вдруг не одолеем форт или задержимся на пару дней? Тогда и ночь па пятое октября взорвут стену у Бургунд­ской башни. Интересно, знают ли испанцы о вре­мени взрыва? Готовятся ли к штурму? Или им не до этого, главные силы они повернули против нас? Если о часе взрыва должен сообщить Слимброк, то он ведь у нас. Но, может, он сообщил раньше? Вопросов много.

Тут нам сказали, что отца зовет Слимброк. Мы подошли. Слимброк сидел прикованный к мачте тя­желой цепью. Лицо его было спокойно. Он сказал:

— Питер Схаак, я большой грешник, но я не зову священника. Не стану перечислять, кого я убил. Это был не один Винтеркениг. Я многих об­манывал, но перед смертью хочу сказать правду и успокоить ваши сердца. Взрыва не будет. Мы дол­го готовили его и думали успеть к пятому. Но нам не хватило пороху. Такой щепотью, какая была у нас, не взорвешь даже забор. Ты можешь послать человека в Лейден и убедиться. У самой Бургунд­ской башни приготовлено место для закладки. Там кирпичи легко вынимаются, но пороха нет. Взрыва не будет. Просто я хотел заработать себе легкую смерть, ведь требовалось признание, а тому, что говорю сейчас, вы бы не поверили. Теперь верьте. Адриан Слимброк другой человек: чем больше мук испытает, принимая смерть, тем больше искупит свою вину напоследок. А теперь уходите. Я буду читать молитву.

— Это хорошо, что ты одумался, — сказал отец. — Но взрыва ведь все равно бы не было. Мы освободим Лейден раньше.

— Мне безразлично, — ответил Слимброк. — Отойдите.

И мы отошли. Тут к борту пристала шлюпка, оттуда крикнули:

— Эй, кто тут Корнелис Схаак? Я подбежал к борту.

— Мы только что из Дельфта, — сказал чело­век в шлюпке. — Доставили пакет от Оранского. Тебе же ведено передать, что какой-то горбун, вроде твой приятель, помирает. В доме Бейсов он помирает. А тебя, если захочешь, ведено прихва­тить в Дельфт. Стало быть, прощаться с тем гор­буном. Все это Эглантина, племянница Бейса. Пе­редай, говорит: мол, горбун помирает!

Я заметался. Умирает Караколь! Почему уми­рает? Почему?

— Так едешь ты с нами или нет? — крикнули со шлюпки. — Через два часа в Дельфте будем, гребцы хорошие!

— Отец!.. Караколь умирает. Я — в Дельфт! Там Караколь умирает! Я скоро вернусь, ты не волнуйся! Лис! — закричал я. — Лис, прыгай в лодку! Ты слышал?

— Я никуда не поеду, — мрачно сказал Ры­жий Лис. — У тебя Караколь, у меня папаша. Как думаешь, должен я проводить на тот свет папашу, какой он ни есть?

Я махнул рукой и прыгнул в лодку.

— Отец! — крикнул я. — Я скоро вернусь! Вечером тут уже буду.

В Дельфт! В Дельфт! Что с Караколем? Мо­жет, не умирает? Может, еще останется жить? Где его угораздило? Я сел на одно весло и греб как ошалелый, ничего не видел кругом, а через два часа мы уже были в Дельфте, который стоял на зеркальной глади затопленной равнины, как остров.

Вот и дом Бейсов, я дергаю колокольчик, от­крывает Эглантина, ведет меня в комнаты. На кровати полулежит Караколь, весь перевязанный, мне улыбается.

— Что такое? — кричу. — Почему умираешь?

— Да я вовсе не умираю, — говорит Караколь.

— Как? Где тебя ранило?

— Да пустяки. Помнишь того лейтенанта Ше­валье? Прежде чем меня отпустить, он еще раз стрелял, только бутылку на плечо поставил. Вот и поцарапал, даже не пулей, а так, бутылка-то вдре­безги разлетелась. Я, брат, и в постели лежать не хочу, все Эглантина заставляет.

Тут Караколь вылез из-под одеяла, стал про­хаживаться по комнате, подпрыгивать и показы­вать мне, что жив и здоров.

— Проклятье! — закричал я совсем как адми­рал Буазо. — Зачем я сюда примчался? Люди там воюют, а вы...

— Да это не я, — оправдывался Караколь. — Это Эглантина.

— Да, я! — сказала Эглантина. — Я тебя вы­звала, Кеес! Как было иначе оторвать тебя от во­инских забот? Да еще, говорят, твой отец нашел­ся. Но ты, видно, забыл, о чем мы беседовали в форте Ламмен? Ты, говорят, был в Лейдене, но даже не передал мне, как там дела! — Лицо Эглантины пылало. — Ты, видно, не знал, чем я рисковала, когда сообщила о взрыве стены! Тебе, а не кому-нибудь другому! Тебе я доверила такой важный секрет... И что же, проходит чуть ли не месяц, я мучаюсь, ночей не сплю, все жду — вот-вот сообщат о взрыве и взятии Лейдена! А ты! Ты в Лейдене побывал, все разузнал и не мог послать мне коротенькой записки!

— Да постои... — начал было я, но Эглантина не унималась.

—Ты думаешь, я на базаре слышала о взрыве? Думаешь, мне это ничего не стоило? — кричала она. — Да, может, вся моя жизнь прахом пойдет, если один человек про это узнает!

Тут дверь отворилась, Эглантина ахнула, и все мы увидели на пороге дона Рутилио. Он не отры­ваясь смотрел на Эглантину. Лицо его исказилось.

— Прошу прощения, — выговорил он с тру­дом. — Я, кажется, пришел не вовремя и, но не­счастью, слышал ваши последние слова.

— Ты?.. — пролепетала Эглантина. — Откуда?

— Еще раз прошу извинения, что не вовремя, — сказал дон Рутилио. — Я спешил к вам, я оставил дела, свои батальоны, и вот на пороге вашей ком­наты я слышу...

Дон Рутилио презрительно посмотрел на меня, на Караколя.

— Опять этот горбун, этот мальчишка... А глав­ное, беседы о взрыве... Стало быть, вы подслуши­вали мои разговоры, сударыня? Узнали тайну, ко­торая принадлежит не вам, даже не мне, а коро­левству... Вы предали меня, сударыня...

— Что ты говоришь! — закричала Эглантина. — Я первый раз слышу, как ты говоришь о взрыве! Я это узнала не от тебя!

— А от кого же? — холодно спросил капитан.

— От Магдалены Моонс! Она ведь моя подру­га. Я встретила се в Лейдердорпе. Она тайно при­езжала к полковнику Вальдесу, так же, как я к тебе! Мне Магдалена сказала!

— Вы и ваша подруга шпионки, сударыня! Вы предали нашу любовь!

— Что ты говоришь, одумайся!

— Разве мы не клялись взаимно, что не ста­нем воевать друг против друга? Оказывается, ваши клятвы сводились к тому, чтобы выведать у меня военные секреты!

Эглантина вспыхнула.

— Вы что, капитан, совсем ошалели? Прости­те такие слова... Я сказала, что не от вас слышала о взрыве, зато узнаю, что к этому взрыву имеете отношение и вы! Так-то вы поняли клятву не



воевать друг против друга? Вы полагали, что я буду сидеть сложа руки, в то время как вы подкупае­те изменников в городе? Я голландка, сеньор!

— А я испанец, и сделал ошибку, доверив­шись голландке. А доверять, как я вижу, следу­ет только истинным хри­стианам! — процедил дон Рутилио.

— Да как вы смеете меня оскорблять! — за­кричала Эглантина. — Вон! Ступайте к ваше­му мерзкому королю!

— Не раньше, чем смою оскорбление, — пробормотал дон Рути­лио. — Не раньше, чем искуплю вину перед оте­чеством!

— Ха-ха! — засмея­лась Эглантина. — Да чем вы собираетесь смывать вину? Уж не моей ли кровью, храбрый капитан?

— Именно, — сказал дон Рутилио, губы его дрожали. Он вынул из-под плаща пистолет. Мой трехствольный пистолет!

— Извольте! — кричала Эглантина. — Храб­рец! Как я рада!

— Шпионка! — сказал дон Рутилио. — Шпи­онка была моей возлюбленной. Проклятье! Он поднял пистолет.

— Вы что? — завопил Караколь. — Эй! Ненормальный! Стойте, вам говорю, стойте!

Он кинулся к дону Рутилио. В ту же минуту грохнул выстрел. Караколь нелепо взмахнул руками,

подпрыгнул и упал. Пуля попала в него. Все онемели. Дон Ру­тилио, опустив писто­лет, смотрел с недоуме­нием. Так продолжалось несколько мгновений. По­том мы услышали голос, чуть ли не шепот дона Рутилио:

— Мадонна, ведь я хотел ее убить...

Он бросил пистолет и вышел, качнувшись.

А Караколь лежал на полу. Пуля попала ему в грудь. Там расплывалось темное мок­рое пятно. Рядом валял­ся трехствольный пис­толет голландской ра­боты, тот самый, кото­рый с неразряженным третьим стволом бросил

Караколь на валкенбургской дороге.

—Третий выстрел... — прошептал Караколь. — Кеес, он и вправду достался мне. Как я рад... Вме­сто нее...

Эглантина просто окаменела. Она сидела ря­дом с Караколем и смотрела ему в лицо.

— Возьми меня за руку, — прошептал Кара­коль. — Кеес, а ты сними горб, неудобно...

Я расстегнул ему куртку, отвязал ремни и ос­торожно вытащил горб.

— Положи под голову, — сказал Караколь. — Сегодня день моего исцеления... Эглантина, — сказал он, — я не смел при тебе снять этот горб, я не смел выбросить любовь из груди... Любовь к

тебе была моим увечьем... Ах, как я рад... Кеес. наклонись ко мне. Я что-то тебе скажу. Я наклонился. Он прошептал:

— Посадишь тюльпан на моей могиле?.. Тот, красный...

— Ты не умрешь, — сказал я. — Не умирай, пожалуйста, не умирай...

— Конечно, не умру. Это когда-нибудь... Кеес... Ты слышишь?

— Я слышу тебя, я слышу...

— Пусть твое сердце будет горячим, как тюль­пан... Давно я хотел это сказать... Адмирал Тюль­панов — это Адмирал Горячих Сердец... Эглантина... — прошептал он и дышал уже очень тяжело.

Она не ответила, только ниже к нему накло­нилась, сжала руку.

Я не выдержал и заплакал. Я сказал:

— Караколь, тебе больно? А он ответил:

— Нет, мне хорошо...

И это были его последние слова.



НА РАССВЕТЕ

Как потерянный бродил я по Дельфту. Караколь умер. Он умер. Куда идти? Эглантина все так же сидит около него и держит за руку, а рука по­холодела. Я вышел на улицу и вот хожу как поте­рянный.

Не знаю, какую уж петлю сделал около дома, как вдруг увидел Рыжего Лиса. Он совсем запы­хался, он бежал.

— Кеес! — крикнул он.

Впервые назвал меня «Кеес». А я сказал:

— Караколь умер. Капитан Рутилио застрелил его вместо Эглантины. Он грудь подставил. А те­перь умер. Эглантина все там сидит, как будто окаменела. А ты чего?

Тут Лис сел прямо на землю и захныкал. Лис говорит:

— А я папашу своего отпустил. Какой-никакой, а все же папаша. Но я не задаром его от­пустил.

— Мне все равно, — сказал я ему. — Отпус­кай кого хочешь. Какая разница?

— Так я не задаром же отпустил, — говорил Лис и размазывал слезы. — Плохо вы знаете мое­го папашу. Про взрыв он вам все наврал, когда сказал, что не будет.

— Что же ему перед смертью врать?

— Плохо вы знаете моего папашу, — твердит свое Лис. — Я сразу понял, что он морочит вам головы. Папаша мой не такой простак.

— Значит, на суде правду сказал? Про пятое октября?

— Нет, и тогда обманул. Я это видел, глаза у него так блеснули. Плохо вы знаете моего папашу.

— Мне все равно. Это твой папаша, — говорю и чувствую, что голова как опилками набита. Ни­чего не понимаю, зачем Лис плачет, зачем про па­пашу рассказывает. Перед глазами как будто туман.

— Ничего вы не поняли, — твердит Лис. — А я сразу понял. Когда ты уехал, началось сове­щание капитанов. Все ушли в каюту, а папашу от мачты отвязали и посадили в трюм. Там есть ка­морка, снаружи на щеколду закрывается. Я подо­шел и говорю: «Признайся, папаша, что ты про взрыв всем головы заморочил. Сначала про пятое октября сказал, потом отказался, а на самом-то деле взрыв будет, признайся, папаша». А он отве­чает: «Признаюсь, сынок». Тогда я: «Так, может, ты мне скажешь, папаша, про взрыв?» А он: «Конеч­но, скажу, сынок, только сначала отодвинь щеколду. Иначе, сам понимаешь, никак не скажу». Тогда я ему: «Нет уж, панаша, я тебя знаю. Сначала от­веть мне, когда взрыв, а уж потом отодвину». — «Ну ладно, говорит, я тебе верю, сынок. Так слу­шай: взрыв нынешней ночью, если сегодня вто­рое». — «Испанцы, спрашиваю, знают об этом?» — «Нет, отвечает, вчера, когда вы меня сцапали, я должен был встретиться с капитаном Рутилио и назвать ему время. До утра он ждал меня в Ламмене, да вот вы меня схватили. Стало быть, не знают, сынок». — «А вдруг я тебя отпущу, а ты сразу к ним да скажешь?» — «Поздно, сынок. Не успеют они приготовиться к штурму, а кроме того, незачем больше мне там появляться». — «По­чему?» — «Да ведь если я и кинусь, ты-то ведь гёзам все равно сообщишь о взрыве, а они пошлют голубя в город. Все и откроется. Какой же тогда штурм, если стена на месте останется?» — «А где порох заложен, панаша? Ты ведь на суде говорил, что у Бургундской башни место для закладки, а оно пустое!» — «Это сначала мы там хотели порох заложить, место приготовили, а потом решили, что лучше снаружи. Там есть крепостная калитка. Так вот от нее двадцать шагов вправо, у самой воды подкоп. Стена там очень плохая, особенно дальше, где прямо в воде стоит. Известь вся вымыта, в од­ном месте рванешь — все рухнет». — «Ладно, го­ворю, я свое слово держу, папаша. Щеколду сей­час отодвину, сам уйду, а ты выбирайся как хо­чешь. На палубе сейчас никою нет, а на других кораблях тебя никто не знает». Ну вот, отодвинул я щеколду и ушел, а папаша, стало быть, тут же исчез, даже я его не заметил.

— Герой, — говорю. — Ну хорошо хоть о взрыве узнал. Значит, сегодняшней ночью?

— Сегодняшней ночью.

— Голубя в город послали?

— Нет. Я ведь еще ничего не сказал.

— Как так? — изумился я.

— А как я скажу, подумай? Значит, признать­ся, что папашу я выпустил? Вдруг меня за это по­весят? Вот я и кинулся в Дельфт на попутной лодке. Думаю, скажу адмиралу, а тот уж и передаст.

— Да ты понимаешь, что натворил! — закри­чал я. — Скоро темнеть начнет, а мы еще здесь! Засветло не успеем! А в темноте какой голубь!

— Успеем, ничего, успеем, — бормочет Лис, а сам заикается от страха. — Сейчас вот садимся в любую лодку — и туда. Как-нибудь да поспеем.

Мы кинулись на поиски. Беспризорную лодку, правда, быстро нашли, а весла стащили у приста­ни. К лодке очи не подходили, но кое-как мы во­ткнули их в уключины.

Через полчаса мы уже гребли по фарватеру Влита на Лейден. До Зутервуде еще не меньше полутора часов. За это время темно станет — вы­коли глаза. Если не будет луны, так и с фарватера можно сбиться — кругом сплошное море затоплен­ных польдеров.

Вышло — хуже нельзя. Темнота навалилась сразу, небо глухое, ни месяца, ни звездочки. Лис говорит:

— Давай забирай вправо. Зутервуде правее Влита.

Забирали мы вправо, забирали и окончательно сбились. Несколько раз натыкались на незатопленные островки земли. То дом вдруг надвигался из мрака, то дерево. Но ни одного огонька, люди ушли из этих мест. Три раза путь преграждали плотины, и мы долго шли вдоль, чтобы потом свернуть в какой-нибудь канал.

Мы заблудились! Руки истерли в кровь, отчая­лись. Я говорю:

— Эх, рыжий! А вдруг папаша твой сразу к испанцам подался и сказал о взрыве?

— Нет, — говорит Лис. — Я знаю панашу. Он

побоится. Скажет о взрыве, а ею нет. Испанцы за это не помилуют.

— Да как же нет взрыва? Теперь только и слушай, как грохнет.

— Не знают все равно испанцы. Папаша туда не пойдет. Он осторожный. Нет, не пойдет папаша.

Ладони просто горят. Мы отдыхаем, а потом снова гребем. Все ждем — вот-вот покажутся огоньки флотилии. По нашим подсчетам, и пол­ночь давно прошла, но ничего не слышно. А ведь мы крутимся, может быть, милях в двух, а может быть, в трех от Лейдена, так что и выстрел дошел бы до нашего слуха.

Я оторвал кусок от рубашки и перетянул ла­донь, но боль ничуть не унялась, кровь пропитала лоскут. Пускай болит! Пусть поет спина и сводит ноги! Только бы не думать ни о чем! Ни о Караколе, ни о Лейдене, где порох заложен под стену. Лучше я буду вспоминать отца! Вот он, высокий, исхудавший, подходит ко мне, поднимает на ру­ки... У меня есть отец!..

Вдруг слева раздался грохот. Такой утробный, как бы из-под земли. Степа! Мы разом перестали грести.

— Проклятье! — сказал я. — Взорвали!

— Взорвали, — шепотом повторил Лис. Долго мы слушали молча. Тишина. Может, не стену взорвали? Нет, ее. Негромко так рвануло, но основательно, даже лодка слегка качнулась. Что сделают испанцы после взрыва? А горожане? И ши­рокий ли пролом в стене?

Тут показалось, что лодку слегка понесло вбок.

— Течение! — сказал Рыжий Лис. — Мы в реку попали.

И точно. По мелкой воде угодили в глубокую. Какая же это река? Неужто Рейн? Стало быть, мы давно проскочили Зутервуде, сделали такой крюк, и теперь нас несет в Лейдердорп, прямо к полков­нику Вальдесу?

— Это Рейн, не иначе, — сказал Лис. — Ви­дишь, как волокет.

Мы уже собрались бороться с течением и по­ворачивать на Зутервуде, как впереди увидели не­ясное свечение, какое-то мигание.

— Стой, — говорю, — вот дерево, давай при­чалим, залезем и оттуда посмотрим, чтобы не пу­таться больше.

Мы привязали лодку к толстому суку, висев­шему над водой, и по нему перебрались на дерево. Лезть вверх по ветвистому толстому стволу было не трудно — только ноги переставляй. Мы забра­лись высоко, где листья пореже, и увидели вот что.

Далеко в темноте ночи медленно плыли сотни светлячков. Они текли струйками, сливались, вер­телись хороводами, снова распадались и соединя­лись вновь, вытягиваясь в длинное шествие.

— Это души покойников, — шепнул Лис. — Они по ночам бродят со свечками. Видно, сбор у них какой, а может, в другие страны переселяются.

Как зачарованные смотрели мы на рой ночных огоньков. Он раскинулся по всему горизонту, вытягивался все дальше и дальше. Если это души по­койников, думал я, то, может, и Караколь уже среди них со своей свечкой? И Боолкин? Пускай бы они встретились, взялись за руки и вместе по­шли. Так ведь легче.

Долго мы глядели на медленный танец огней. Тут вдруг Рыжий Лис заворочался, сплюнул в во­ду и говорит:

— Слушай, адмирал, а ведь это не покойники...

— А кто же?

— Это испанцы уходят.

— Как испанцы?

— Вот так, испанцы. Уходят, смываются! Мы ведь по Рейну шли, значит, Лейдердорп перед на­ми. А в Лейдердорпе кто? Испанцы! Смотри, сколь­ко огней — куча! И все двигаются в сторону Гаа­ги. Это факелы, адмирал! Все войско испанское снялось и уходит на Гаагу! Ей-богу, адмирал, ты сам посмотри!

Теперь я увидел шествие светлячков другими глазами. Честное слово. Лис прав! Ну и голова у Рыжего! Какие там покойники! Это испанцы так же таинственно, как души умерших, покидают на­ши затопленные земли! Интересно, почему? Неу­жели вода их сильно подмочила? Ведь перед Лейденом есть еще несколько маленьких плотин. Хотя еще два дня хорошего зюйд-веста, и вся их армия стояла бы по пояс в воде. А на воде испанцы пло­хие вояки.

Неужели уходят? И знают ли это наши? Со сто­роны Ламмена вряд ли так видно...

Долго мы сидели на дереве, продрогли совсем. А когда последний огонек переместился на левую сторону горизонта, мы спустились в лодку и изо всех сил стали грести к Лейдердорпу. Течение нам помогало.

Темнота уже посерела, деревья стали темнее неба, утро приближалось. В этом предрассветном

сумраке мы вошли и Лейдердорп, который при­жался к Рейну с обеих сторон.

Пусто. Так и есть! Не видно испанскою флага на ратуше, кругом ни души. В самом Лейдердорпе сухо, держат воду плотины вдоль Рейна, но окрест­ности залиты ровным стеклом воды. Мы с Лисом кинулись в ратушу, где был испанский штаб. Там все вверх дном! Чего только не валяется: солдат­ские каски, копья, котелки, молитвенники, играль­ные кости, какие-то тряпки...

На огромном столе я увидел лист белой бума­ги, придавленный тяжелой чернильницей. На нем что-то написано, не по-нашему. Лис взял бумагу, всмотрелся, — было еще темновато.

— Тут по-латински, — сказал Рыжий Лис. — Нас учили, сейчас разберу.

С грехом пополам Лис понял, что там написа­но. Оказалось, здрасте-пожалуйста. это прощаль­ная записка чуть ли не от самого Вальдеса. А на­писал он вроде того, мол, что прощай моё уютное гнездышко в Лейдердорне, покидаю тебя вовсе не из-за гёзов, а из-за воды, которая уже подмочила мою перину. И подпись: «Маэстро де кампо Вальдес», что означает по-нашему «полковник Вальдес».

Чудной, видно, этот полковник. Кому он оста­вил такую записку? Перед кем оправдывался? Та­щил бы это послание сразу к королю Филиппу, который все равно намылит ему шею за то, что не взял Лейден. А насчет воды он, ей-богу, преувели­чил. В Лейдердорпе еще сухо. Гёзов, наверное, больше испугались.

Я посадил Лиса в лодку и велел ему по кана­лу, что отходит от Рейна, дуть прямо в Зутервуде, поднимать гёзов, если еще не знают о бегстве ис­панцев. А сам решил дойти до Ламмена, прове­рить, все ли в порядке, и там уже встретить ко­рабли.

На прощание Лис говорит:

— Я, адмирал, знаешь почему сразу не сказал гёзам о взрыве? Признаюсь тебе, как на духу. Ведь если б сказал, то папашу бы хватились и поймали:

по грудь в воде далеко не уйти. А все-таки родной папаша, какой-никакой, и я за него ошибочно стра­дал. Теперь сожалею и желаю кровью искупить вину перед государством...

— Ладно, катись, — сказал я и тем оборвал Лисовы признания.

А сам по дамбе, что вдоль Роомбургерского канала, пошел к форту Ламмен. Светало.

Конечно, и в Ламмене пусто. Я посмотрел на Лейден. Мать честная! У самых Коровьих ворот зияет здоровеннейший провал! Наверное, раз в пять шире самих ворот. И никого! Вот уж и вправду все заснули, как говорил Буазо! Знали бы испанцы, что это не пушки палили из города, а рушилась стена, может, они вместо Гааги прямо бы в Лей­ден завернули!

Не знал я в эту минуту, что половина города и вправду спала, но спала вечным сном. Тысяч во­семь умерло с голоду, а другие были так изможде­ны, что и подняться не могли. Ночной грохот еле отозвался в их ослабевших сердцах, они думали, что это гёзы идут к ним на помощь с канонадой пушек.

А испанцы, ожесточенные и тоже уставшие, напуганные атаками гёзов и голландской воды, уже уходили, и грохот упавшей стены только под­стегнул их в спину.

Но этого я не знал. Я возмущался беспечно­стью осажденных. Я обвинял их в трусости, вспо­минал, что не ответили на просьбу Буазо атако­вать форт Ламмен с тыла. Но тут нашел на земле убитого голубя. На лапке его осталась нетронутой трубочка. Оказалось, та самая записка адмирала. Она не дошла до лейденцев. И мне стало ясно, кто подстрелил голубя. Кому, кроме лейтенанта Шева­лье



с его длинноствольной «жанеттой»? Просто для раз­влечения подстрелил, даже не посмотрел, что за голубь.

Я хорошенько осмотрел Ламмен, а потом взобрался на бастион. И тут хочу сно­ва напомнить то место из хроники, с которого начал:

«Когда 3 октября 1574 вода занялся мглистый рассвет, и в Лейдене и в войсках, шедших на помощь, воцарилось тревожное угрюмое ожидание. Осажденные думали, что испанцы готовы к штурму через рухнувшую ночью стену. Шедшие на помощь были уверены, что испанцы уже взяли город, подтверждением тому в их глазах был ночной грохот и зиявший утром провал в стене. Внезапно увидели, как на бастионе форта Ламмен показался мальчик и, сняв шляпу, стал раз­махивать ею...»

Ну, стало быть, это был я. Не надо вам объяс­нять. Добавлю только пару строк из той же книжки:



«В то же время по грудь в воде брел от Ламмена какой-то человек...»

Здесь сразу две ошибки. Во-первых, не чело­век, а полчеловека, да еще с рыжей головой. Зна­чит, Лис. А во-вторых, не от Ламмена, а к Ламмену. С Лисом приключилось такое. Когда он пово­рачивал с Рейна в канал, его ударил здоровенный топляк и перевернул. Лис хорошенько выкупался, а потом дамбой поскакал к Зутервуде. Между Ламменом и Зутервуде он разглядел на бастионе меня и недолго думая свернул, потому что все-таки опа­сался, что гёзы поколотят его за папашу. Но те ничего не знали, а Слимброка и след простыл.

Ну вот и подходит к концу моя история, а ни­чего другого я рассказывать не собирался. Скажу только, что тем же утром гёзы вошли в город че­рез Коровьи ворота. А с ними вместе все мы: Эле, отец. Рыжий Лис да Пьер с нами.

Все, кто еще мог стоять на ногах, вышли встре­чать. Мы бросали на берег караваи хлеба и селед­ку. Я сразу побежал к Михиелькину и нашел его дома. От слабости он даже не смог обрадоваться. Но хорошо хоть, уцелел!

А день-то был какой! Солнце сияло, ветер дул с моря! Это был настоящий день свободы!

И тут я поставлю точку, друзья. Останется только попрощаться. Ну, а для этого я приберег еще пару листков.