В. И. Сальников кандидат исторических наук - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
В. И. Сальников кандидат исторических наук - страница №1/1

Революционные процессы: социокультурный и политико-антропологический аспекты

В.И. Сальников

кандидат исторических наук

доцент кафедры политологии и политического управления

Российской академии государственной службы и народного хозяйства

при Президенте РФ (воронежский филиал)


Революционные процессы с культурологической точки зрения представляют собой диалектическое сочетание бунта против ценностей и институтов старой культуры и созидания культуры новой через реализацию революционного проекта. Базовыми событиями здесь являются революции – социальные, политические, технологические, мировоззренческие и др., которые отличаются в зависимости от исторического и социокультурного контекста.

В эпоху Премодерна (в традиционных обществах) такого понятия как революции в современном смысле не существовало. Народное недовольство проявлялось в форме бунта и восстаний, направленных не против социального строя в целом, а против недостойных его представителей. Правда существовали различные «ритуалы бунта»1, которые, также как «обряды перехода»2 и «ламинальные соообщества» - «коммунитас»3 помогали нейтрализовывать энергию недовольства и направлять ее на сохранение общественной стабильности.



Революции эпохи Модерна (буржуазные и социалистические) уже представляли собой революции в современном смысле этого слова и отличались от бунта наличием четкого проекта революционного преобразования общества и лучшей организацией. Как правило, сопровождались насилием и носили затяжной характер. Их объединяла укорененность в утопии эпохи Просвещения, а отличало то, что буржуазные революции делали акцент на реализации гражданских, политических и экономических прав и свобод, а социалистические – на обеспечении прав социальных и культурных. Буржуазные революции свергали господство феодализма с его сословной структурой и клерикализмом. Социалистические революции были ответом на тяжелое положение народных масс, их отчуждение от власти, культуры, собственности на начальной стадии развития капитализма. Однако в силу ряда причин энергия социалистического революционного процесса к 80-м гг. ХХ века иссякла. Режимы государственного социализма утратили революционность и трансформировались в авторитарные, а энергией революционного протеста овладели представители враждебного лагеря, чтобы использовать ее для продвижения своих геополитических интересов4.

Что касается капиталистического мира, то он, выбрав эволюционный путь развития, создав условия для разрешения социальных конфликтов политическими средствами, совершив научно-техническую революцию, нейтрализовал негативные последствия революционных процессов, предоставив возможности создавать и реализовывать новые проекты общественного развития и порождать новые учреждения и ценности, сведя при этом применение насилия к минимуму. Опираясь на методологию «перманентной революции», делающей ставку на организованные меньшинства, поддержанные извне, и используя политические технологии, позволяющие управлять протестной энергией масс, современный Запад, вступив в эпоху Постмодерна, осуществляет «экспорт демократии» в страны «второго» и «третьего» мира через «экспорт революций», которые имеют ярко выраженный политтехнологический, «карнавальный» характер. При осуществлении этих революций сознательно не допускается переход революционного процесса на стадию аналогичной стадии якобинского террора. Однако далеко не всегда обходится без кровавых жертв – революция в Сербии в 2000г., в Киргизии в 2005 и 2010 гг., на Ближнем и Среднем Востоке в 2010-2011гг. показали, что в условиях относительной прочности институтов традиционного общества осуществление «цветных революций» зачастую идет не по «бархатному» сценарию.



При этом большинство революций, особенно революций эпохи Модерна, роднит общая закономерность – они часто становятся «симптомом нарастания иррациональных сил»5 – когда свержение существующего строя ведет не к немедленной реализации революционной мечты, а к одичанию нравов и к экономической разрухе.

Объяснения данного феномена у большинства теоретиков и практиков революции зачастую сводятся к пресловутому сопротивлению «противников революции» и «косной мещанской среды», которое можно и нужно сломить во что бы то ни стало. Эти попытки загнать насильственным путем миллионы людей в «светлое будущее» приводили к огромным жертвам и нередко кончались крахом. Чтобы выйти из этого порочного круга – необходимо дать научное объяснение тому, почему рациональные цели часто приводят к иррациональным результатам. Для чего необходимо значительно расширить методологию исследования революционных процессов за счет привлечения научных дисциплин, исследующих не только экономические, политические, социокультурные причины революций, но и генетику их протекания, особенно «реверсные» (возвратные) механизмы. В частности, за счет применения методологии политической антропологии.



Политическая антропология – это наука, изучающая установки людей в отношении политической деятельности, генезис политического в преполитарных (догосударственных) обществах, а также действие преполитарных институтов и практик (харизматический культ, мифо-ритуальный комплекс, системы табу и инициатических обрядов, дихотомия «свой»-«чужой» и др.) в политических процессах современных обществ6. Какое отношение она имеет к революционным процессам? Как свидетельствует история – самое непосредственное:

Во-первых, революционная идеология Нового времени (XVII – нач. ХХвв.) – периода кульминации революционного процесса и одновременно периода формирования теории революции, – в качестве позитивных идеалов использовала не только образы светлого будущего, но и в значительной степени различные мифологемы т.н. «золотого века», под влиянием которых сформировались такие новоевропейские идеологемы, как обладающий «естественными правами» «естественный человек» Ж.-Ж. Руссо, базовое понятие феминистской идеологии – «матриархат», «первобытный коммунизм» Ф. Энгельса и др. То есть, сокрушая «старый мир», революционеры, осуществляя для начала «революцию в умах», готовились создавать «новый мир» на архаическом фундаменте. Недаром, революция означает в переводе с латыни «переворот, обращение сфер»…7

Во-вторых, согласно методологическим принципам этой дисциплины, архаические структуры, «вытесняемые» модернизацией, не исчезают бесследно, а через структуры бессознательного воспроизводятся в сознании и поведении последующих поколений. В первую очередь это характерно для переходных эпох, когда временной зазор между разрушением старых институтов и созданием новых заполняется проявлением архаического в политике, экономике, социальных практиках, особенно, если активным участником политического процесса становятся «народные массы», вырвавшиеся из-под власти сдерживающих норм. Как считает ряд исследователей революций, начиная с Э. Берка и А. де Токвиля, именно в силу участия масс в революции та приобретает иррациональный характер, а общество архаизируется (примитивизируется социальная структура и система экономических отношений, резко возрастает степень насилия, усиливается иррациональное в поведении масс – разрушение и осквернение могил, уничтожение сакральной символики прежних эпох, рост влияния мифо-ритуального комплекса и т.д.)8.

В-третьих, если в XVIII-XIX вв. движущей силой революционного процесса, который был локализован в границах западного мира, выступали буржуазия и пролетариат (городские слои), то по мере его распространения в ХХ веке за пределы Запада, усиливается антикапиталистический характер революционного процесса, что дает основание охарактеризовать данный процесс как реакцию традиционного общества на модернизацию или бунт «Мировой деревни» против гегемонизма «Мирового города». Движущими силами революционного процесса на данном этапе становятся маргинализированное крестьянство (из среды которого нарождается пролетариат, еще не сформировавшийся в «класс для себя»), маргинальная интеллигенция (полунациональная-полузападническая), разоряющиеся помещики, армия, криминал (бурно расцветающий в смутные времена), спаянные этническими, семейно-родственными, эзотерическими и инициатическими связями, которые являются предметом исследования политической антропологии. Авангардом мирового революционного движения ХХ века становится Советский Союз, образовавшийся на обломках Российской империи, оказавшейся в силу вышеуказанных факторов, «наиболее слабым звеном в системе империализма», где в 1917 году победила Великая Октябрьская социалистическая революция. Именно СССР через структуры Коминтерна способствовал распространению революционного движения не только на находящиеся в колониальной и полуколониальной зависимости страны Азии, Африки и Латинской Америки, но и на страны Запада. Революционный натиск был настолько силен, что изменил ментальность революционного сознания, вызвав мощные ориенталистские симпатии как у т.н. «консервативных революционеров»9 в лице итальянского фашизма и германского национал-социализма, так и у левацких революционных экстремистов (анархисты, троцкисты и др.), которых, несмотря на серьезные идеологические разногласия, роднили неприязнь к ценностям буржуазного общества и повышенный интерес к незападным странам10. Нацисты пытались опереться на наследие древних ариев и на мистику Востока, а европейские крайне-левые, разочаровавшись в революционной миссии «обуржуазившегося» пролетариата развитых стран, симпатизировали маоистскому Китаю и социалистическому Вьетнаму, кровавому режиму Пол Пота и боготворили латиноамериканского революционера Че Гевару. Да и современные политтехнологи, осуществляя «демократические революции», направленные на свержение авторитарных режимов, в значительной степени используют этноконфессиональные противоречия, существующие в данных странах11.

А если принять тезис, что первые революции произошли еще в архаические времена, когда поддержанные молодежью вожди восставали против власти родовой верхушки и жречества, а затем на протяжении многих веков воспроизводились, как в «вытесненной» форме (через ритуал), укореняясь в коллективном бессознательном, так и вновь реализуясь при отстранения от власти «незаконного» вождя12, то не остается сомнений в том, что революционные процессы вполне могут быть описаны методами политической антропологии. На взгляд автора, опирающегося на методологию данной дисциплины, они имеют следующие политико-антропологические основания:

1. В основе экстремистского сознания вообще и революционного сознания в частности лежит «манихейское» представление о двух мирах – «чистом», которое олицетворяем «Мы» – борцы за «светлые идеалы», и «нечистом», которое олицетворяют «Они» (самодержавие, реакционеры, «Система» и т.д.), восходящее к архаическим представлениям о том, что собственно людьми является только наше племя, за представителями же других племен такое право не признается.

2. Для революционного сознания и связанной с ним психологии экстремизма характерны «подростковый» максимализм в восприятии мира, отсутствие склонности к компромиссам, уважение к силовым поступкам, идущие из глубины столетий из психологических установок воинских союзов и инициатических братств, состоящих, главным образом, из неженатой молодежи, живущей в особых условиях, одновременно сочетающих элементы игры и экстремальности13. Наверное, поэтому революция так привлекает молодежь, как биологическую, так и социальную14.

3. Атмосфера инициатических братств, связанных инициацией (Посвящением) в «общество избранных», порождает особое отношение к жизни – воспевание героизма, презрение к повседневности («мещанству»), отрицание семьи, нелюбовь к всевозможным системным устоям. Так родился образ безбытных и бесстрашных борцов с «Системой», исповедующих своеобразный культ, сочетающий дионисейство и танатизм – Праздник Революции, Праздник Террора15.

4. Революционеры притягивают к себе мир искусства, чьи представители, воспевая «безумство храбрых», своим художественным творчеством оживляют героические мифологические сюжеты, в которых «Герой» через убийство хтонического чудовища и сотворение жертвы (нередко в жертву приносится он сам) избавляет мир от зла16. Эти сюжеты, накладываясь на архетипы коллективного бессознательного, в свою очередь, оживляют мифологическое сознание масс, которые, вовлекаясь в политический процесс, способствуют его архаизации и радикализации.

5. Утопизм революционного мышления в сочетании с маниакальной решимостью претворять утопические идеи в жизнь, ведущие свое происхождение от гностических и милленаристских средневековых сект, верящих, что через личные усилия адептов можно, если не низвести на землю Царствие Небесное, то хотя бы приблизить Апокалипсис17.

6. Столкновение аполлоновского (фаустовского) и дионисейского начал18, проявившееся, применительно к революциям, в тоталитарных и анархических тенденциях. На этапе революционного подъема эти тенденции находятся в синергии. Однако на этапе институциализации нового революционного режима данные тенденции вступают в противоборство (во время русской революции большевики боролись с анархистами и психологически близкими к ним эсерами, а во время испанской революции 1930-х гг. противостояние анархистов и коммунистов было настолько серьезным, что анархисты даже открыли фронт франкистам, посчитав их меньшим злом). Борьба этих двух тенденций, способствуя тому, что революция «пожирает собственных детей», во многом ведет к преодолению революции – когда на смену якобинскому террору приходят Термидор, Брюмер и возможно Реставрация19.

Вышеуказанные основания конституируют нечто похожее на матрицу революционных процессов, которая позволяет описать в общем виде универсальный механизм их протекания. А политическая антропология, изучающая причины того, почему «новизны рыгают стариной», используя понятие архетипа, применение которого позволяет анализировать генетически наследуемую структуру накопленного человеческого опыта, сможет внести свой вклад в исследование этих процессов, которые, затихнув после поражения СССР и его союзников в «холодной войне», вновь начинают усиливаться. Правда, обретая новые формы, революционные процессы сохраняют свою суть, привлекая людей, обладающих определенным типом сознания и поведения.

Ведь революционаризм как особый стиль жизни и особая психология поведения никуда не исчезает – он только меняет формы. В архаическую эпоху его носители восставали против геронтократии и господства традиций. В классовых обществах революционаризмом были одержимы борцы против национального и религиозного гнета, против социального неравенства. В эпоху «массового общества» и идущего ему на смену «постиндустриального» общества, когда последствия социального неравенства, основанного на отношении к собственности, было сведено к минимуму, революционаризм охватывает всех тех, кого беспокоит реализация т.н. «постматериалистических ценностей» – сексуального, национального, творческого освобождения, обретения «гендерного равенства» и поиск новых более гуманных форм социальности. Именно на людей с революционаристской психологией ориентируются теоретики и практики т.н. «перманентной революции»20, чьи адепты (наследники анархистов и троцкистов), ориентируясь на «прямое революционное действие» и возможность «экспорта революции», отрицают объективные и субъективные предпосылки революции, а также необходимость ее прекращения после завоевания политической власти. Активизировать их деятельность можно через специальные политические технологии, обильно применяемые в эпоху «информационного общества» – использование политических и социальных сетей, PR- и интернет-технологий, управление ситуацией через нарративы, различные манипулятивные технологии и др.21 Данные технологии активно применяются не только при осуществлении т.н. «бархатных» или «цветных» революций» с целью относительно мирного отстранения от власти авторитарных режимов, но и для управления протестной энергией, а также снятия социального напряжения через использование «ритуалов бунта», «обрядов перехода» и «лиминальных сообществ» - «комунитас», которые неплохо выполняли эти функции в условиях традиционных обществ22. Только «бархатные» и «цветные» революции используются для внешнего применения23, а использование «ритуалов бунта», «обрядов перехода» и коммунитарных, лиминальных сообществ – для распыления протестной энергии через масскультуру, протестное голосование на выборах, перфомерсные акции типа «Occupy Wall Street!», сквоттерство, молодежные субкультуры, уход в виртуальность, в наркотики, различные формы самовыражения – для применения «дома» в условиях полицейского государства, рядящегося в тогу правового…



Однако возникает два вопроса. 1. Насколько Постмодерн преодолел Премодерн? 2. Насколько политические технологии могут управлять политико-антропологической матрицей революционных процессов? Как показывает современная революционная практика – за пределами постиндустриального Севера революционный процесс довольно часто идет по кровавому сценарию. И научному сообществу неплохо было бы обратить на это особое внимание.

1 См.: Gluckman М. Order and Rebellion in Tribal Africa: Collected Essays. London, 1963.

2 См.: Геннеп А., ван. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов. М.: Восточная литература, 1999. 198 с.

3 См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. М.: Наука, 1983. 277 с.


4 См.: Куренной В. Перманентная буржуазная революция // Концепт «Революция» в современном политическом дискурсе. СПб.: Алетейя, 2008. С.216-231.


5 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. С.106.

6 См.: Баландье Ж. Политическая антропология. М.: Научный мир, 2001. 204 с.; Крадин Н.Н. Политическая антропология. М.: Логос, 2004. 272 с.; Бочаров В.В. Политическая антропология // Журнал социологии и социальной антропологии. 2001. №4. С. 35-67 и др.

7 См.: Арендт Х. О революции. М.: Европа, 2011. 464 с.

8 См.: Бёрк Э. Защита естественного общества, или рассмотрение несчастий и бед, навлекаемых на человечество всеми видами искусственного общества // Эгалитаристские памфлеты в Англии середины XVIII в. М.: Наука, 1992. С.41-111; Токвиль А. де. Старый Порядок и Революция. М., 1911. 308 с.; Кобанес О., Насс Л. Революционный невроз // Революционный невроз. М.: Ин-т психологии РАН : КСП, 1998. С. 251-568; Антропология насилия. Сб. статей / [отв. ред. В.В. Бочаров и В.А. Тишков]. СПб.: Наука, 2001. 531 с.; Сальников В.И. Дискурс экстремизма в правосознании переходных обществ / В.И. Сальников // Вторые Всероссийские Державинские чтения (Москва, 9-10 ноября 2006 г.) : сб. ст.: в 8 кн. Кн.1 : Проблемы теории и истории государства и права. М.: МПА МЮ РФ, 2007. С. 316-319 и др.

9 См.: Дугин А. Консервативная революция. М.: Арктогея, 1994. 352 с.

10 См.: Коваль Б.И. Революционный опыт ХХ века. М.: Мысль, 1987. 542 с.; Уоддис Д. «Новые» теории революции: Критический анализ взглядов Ф. Фанона, Р. Дебре, Г. Маркузе. М.: Прогресс, 1975. 521 с. (а также работы критикуемых в данной книге левых европейских интеллектуалов) и др.

11 См.,напр.,: Овчинский В. «Мистерии арабских взрывов…». URL: http://zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/11/902/41.html (дата обращения: 10.03.2011).

12 См.: Бочаров В.В. Власть и возраст // Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии: В 2 т. Т.1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2006. С.351-359.

13 См.: Антропология насилия. Сб. статей / [Отв. ред. В.В. Бочаров и В.А. Тишков]. СПб.: Наука, 2001. 531 с.; Бочаров В.В. Антропология возраста. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2001. 190 с.; Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX – начало ХХ в.) / [отв. ред. О.В. Будницкий]. М.: РОССПЭН, 2000. 399 с. и др.

14 Под социальной молодежью принято понимать людей не только молодого, но и более старшего возраста, чей образ жизни и занимаемое ими социальное положение не соответствуют их возрастному статусу. Как правило, это люди с «подростковой психологией», постоянно конфликтующие с обществом в борьбе за «правду», убежденные «нонконформисты». Именно из этой среды вырастает революционная интеллигенция, великолепно описанная в «Вехах».

15 См.: Доусон К.Г. Боги революции. – СПб.: Алетейя, 2002. 331 с.; Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: Новое литературное обозрение, 1996. 208 с.; Стайтс Р. Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм, 1860-1930. М.: РОССПЭН, 2004. 614 с. и др.

16 См.: Вехи. Сб. ст. о русской интеллигенции / Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, М.О. Гершензон и др. М., 1909. 211 с.; Кобанес О., Насс Л. Революционный невроз // Революционный невроз. М.: Ин-т психологии РАН : КСП, 1998. С. 251-568; Лимонов Э. Другая Россия. Очерки будущего. URL: http://www.patriotica.ru/actual/limonov_future.zip (дата обращения: 10.10.2006); Майнхофф У. Напалм и пудинг: От протеста к сопротивлению // Иностранная литература. 1994. №3. С. 197-201; Озуф М. Революционный праздник, 1789-1799. М.: Языки славянской культуры, 2003. 416 с.; Рауниг Г. Искусство и революция. Художественный активизм в долгом ХХ веке. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в СПб., 2012. 265 с.; Тураев С.В. Революция во Франции и немецкая литература. М.: Наследие, 1997. 214 с. и др.

17 См. : Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М.: Аспект Пресс, 1999. – С. 23-39.

18 Здесь данные категории культуры рассматриваются с позиций не столько Ф. Ницше, сколько А. Камю, который в своей работе «Человек бунтующий» для характеристики рационального начала вместо «аполлоновское» применил термин «фаустовское», что больше соответствует его концепции эволюции бунта.

19 Термидор – этап Великой Французской революции по названию месяца революционного календаря, когда лидеров якобинцев, на годы правления которых приходится пик революционного террора, отстраняют от власти и казнят, после чего революция, руководство которой провозглашает лозунг «Обогащайтесь!» - идет на спад. Брюмер (по названию месяца революционного календаря) – этап ВФР, приходящий на смену термидору, когда генерал Бонапарт, подавив восстания роялистов и якобинцев, устанавливает личную власть, которую использует ради осуществления синтеза Революции и Империи. Реставрация – период после поражения Революции, когда восстанавливаются полностью или частично дореволюционные порядки (применительно к Франции осуществилась после внешнего военного поражения ВФР).

20 Как писал видный теоретик и практик революционного движения Л.Д. Троцкий, которому приписывают создание данной теории: «…национальная революция не является самодовлеющим целым: она лишь звено интернациональной цепи. Международная революция представляет собою перманентный процесс, несмотря на временные снижения и отливы…» (Троцкий Л.Д. Перманентная революция. URL: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl004.htm#st10). Сторонники теории «перманентной революции» считали очень важным воздействие на массы со стороны творческой интеллигенции и т.н. «критических личностей» с целью их «революционаризации».

21 См.: Почепцов Г. Революция.com. Основы протестной инженерии. М.: Европа, 2005. 532 с.

22 См.: Schröter Susanne. Rituals of Rebellion – Rebellion as Ritual : A Theory Reconsidered. URL: http://www.susanne-schroeter.de/files/rituals_of_rebellion_-_rebellion_as_ritual_kopie.pdf (дата обращения: 27.08.2013).

23 См.: Кара-Мурза С. Г., Александров, А.А., Мурашкин М.А. Революции на экспорт [и др.]. М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. 528 с., Оранжевые сети: от Белграда до Бишкека / [отв. ред. Н.А. Нарочницкая]. Спб.: Алетейя, 2008. 208 с.