Судьба и совесть - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Судьба и совесть - страница №1/2

СУДЬБА И СОВЕСТЬ
Не жалей меня, дорогой читатель! Сам я считаю себя счастливым человеком. Будут ли счастливы те, кто предал свой народ, и бросил нас в тюрьму, кто отдал нас под суд?

50 лет я положил на алтарь служения Отечеству и моему Великому народу.

В августе 1941 года ушел защищать Родину и вместе со сверстниками защитил, а в августе 1991 года тоже выступил в защиту нашей Родины — против распада Советского Союза, но предатели меня посадили в СИЗО "Матросская тишина". Так что юбилей слу­жения Родине я отпраздновал в камере;

...Посадили за якобы допущенную мною измену Родине. Витала 64-я расстрельная статья.

Но моим утешением jb тюрьме было множество писем, которые поступали из разных уголков страны. Российская прокуратура оформляла дело " за измену Родине", а в письмах чистосердечно меня убеждали, что я прав, подняв голос во имя защиты страны от распада, экономики и армии — от развала, народа — от обнищания, кровопролития и преступности. Один работник прокуратуры мне откровенно сказал: "В будние дни, Валентин Иванович, Вас вызыва­ют на допросы, а по воскресным дням мои близкие приходят к стенам "Матросской тишины" на митинги, чтобы вызволить Вас из тюрьмы. Вот так и живем...".

Все произошло пошло и хрестоматийно: в три часа ночи (как они любят ночь!) мне позвонили по телефону. Мужской голос в учтиво - хамской манере сообщил, что никак не мог дозвониться весь вечер и просит меня "отворить потихоньку калитку".

Я пошел встречать "дорогих гостей", которых, конечно, не ожи­дал. Наивно думать, что будет все по закону - учитывая мою депу­татскую неприкосновенность, вызовут в Верховный Совет и разберутся...

Их было шестеро здоровых и крепких молодцов, как говорят - кровь с молоком (им бы Родину защищать). Все в штатском. Старший, скорее всего, в чине полковника.

— Я Вас знаю, Валентин Иванович, по Афганистану, — попытался он завести разговор. — А сейчас вот поручили доставить Вас в след­ственный изолятор.

Сказал также, что уже есть постановление об аресте. Но чье, благоразумно не уточнил. Ордера на арест ввиду отсутствия такового не предъявил. Поинтересовался, есть ли оружие. Еще бы не было табельного оружия!

— Что лучше одеть? Штатское? — спросил я, опустив афганскую тему в нашем разговоре.

— Да, штатское. Не будет так броско, — ответил полковник.

До центра города доехали спокойно. Затем полтора часа чего-то ждали в машине. Полковник и его сотоварищи, скорее всего, оформляли документы, потребные для нахождения их подопечного за решеткой. Так ранним утром 23 августа 1991 года я переступил порог ставшей всемирно известной ныне тюрьмы со странным лирическим названием "Матросская тишина".

Меня часто спрашивали, дескать, а желание возмутиться и выска­зать э т и м ... у Вас было? А зачем? Работа есть работа! Они же выполняли приказ. Другое дело, что наш советский человек к арестам совершенно неподготовлен: не знает, что с собой брать, не знаком с законами (в том числе с Уголовным кодексом, с Уголовно-процессуальным), не знает, как себя вести, чтобы ненароком себя же не оговорить. Это сейчас я, можно сказать, прошел "академию" правоведения, а тогда даже и понятия не имел, как, что и зачем. Захватил с собой лишь чемоданчик, с которым вечно в командировки ездил.

Подчеркиваю, народ наш в вопросах прав и обязанностей крайне наивен и совершенно не просвещен, как, кстати, и во многих других вопросах. И никто этим толком в стране не занимается, а, может, и не хочет заниматься. Да и какие уж тут "права человека"! Видно, не нужен просвещенный и грамотный народ. Как же тогда манипу­лировать им, если он будет все знать?

Валентин Иванович, по свидетельствам очевидцев, эпохаль­ным событием 19 августа было то, что Ельцин влез на танк. Все думали, что его "снимут" автоматной очередью. Но Ельцин, зачитав леденящий душу, манифест о признании гэкачепистов врагами народа, слез с танка и ушел. А танковая колонна, призванная-де! штурмовать Белый дом, после его речи, ушла восвояси. Были ли во время войны подобные случаи, когда танковую армаду противника прогоняли столь экзотическим образом?


- Согласен, все это выглядит очень странно. В период действия Закона "О правовом режиме чрезвычайного по­ложения" предусматривается (кроме подразделений МВД и КГБ) силами войск ВС усиление охраны важных объек­тов от действий экстремистов и преступных элементов. Так было и в Москве. Мне самому эту картину наблюдать не довелось — находился в Киеве. Но знаю, что и Кремль, и Дом Советов РСФСР, и Моссовет, и другие объекты уси­ленно охранялись, и ни у кого, за исключением Лужкова, это не вызывало никаких вопросов. Последний же позво­нил командующему Московского военного округа ге­нерал-полковнику Н.Калинину и сказал, что мэрию и Моссовет будет охранять только милиция, а прибывший батальон из Таманской дивизии можно снять! Что и было сделано! Хотя буквально через час Г.Попов потребовал вернуть батальон обратно.

— Попов потребовал вернуть батальон обратно? Мили­таризовать Москву? Что-то не похоже на столичного "де­мократа"...

— Почему же? Ведь, угораздило же мэра Лужкова на­гнать в свое время к стенам Кремля мощные машины с бетонными блоками на борту, чтобы взять в плотное коль­цо Кремль, где заседал 7-ой съезд народных депутатов России. А эта западня для военных машин в районе Смо­ленской площади? Кто ее подготовил? Для чего и для кого потребовалась гибель трех парней? Ведь боевые машины пехоты или БМП продвигались по Садовому кольцу вдали и в противоположном от Белого дома направлении. Но самое парадоксальное в том, что экипажи этих БМП, от­бившись от наглых хулиганов, забросавших их железными прутьями, камнями, бутылками с горючей смесью, — на­шли убежище... у Белого дома.

Блеф о штурме Белого дома, созданный в его же стенах, пошел гулять по Москве. Он же пришел и в Министерство обороны, в КГБ, МВД, в Кремль. Но штурмующие так и не появились, потому что штурм НЕ ПЛАНИРОВАЛСЯ. Велся разговор о разоружении боевиков, представлявших угрозу для народа, но не штурм. Это была ложь на госу­дарственном уровне, как и снайперы, которые якобы нахо­дились на всех близлежащих к Белому дому зданиях и яко­бы хотели кого-то "снять". Ложь создавала ореол величай­шей опасности, ответственности момента.

Что касается опыта войны — нигде никогда ничего похо­жего не было. Об этом даже неудобно говорить.

Через три месяца мне предъявили постановление об аресте за подписью бывшего Главного прокурора "бывшего СССР" Н. Трубина. И то, как говорится, со скандалом. К тому времени Н. Трубина самого чуть "не замели". Столичная пресса обвинила его в "гэкачепизме": прокурор что-то не то сказал 19 августа на Кубе. По тем временам грех тяжкий. Н. Трубин начал оправдываться, моя, кубинцы дали ошибочный перевод, все это неправда. И новая власть позволила Генеральному прокурору исправиться, проявила лояль­ность. Последним "подвигом" Н. Трубина стало увольнение своего заместителя Виктора Илюхина, возбудившего уголовное дело против М. Горбачева.

Риторический вопрос: "А как же парламентская неприкосновенность?" Да никак! Как и по другим обвиняемым.

Например, по премьеру В. Павлову в парламенте вообще голосование не проводилось. Лишь Указ Горбачева возвещал об отстранении В. Павлова от должности по причине возбуждения "Прокуратурой Союза ССР у головного дела за участие в антиконституционном заго­воре". Хотя в его действиях, как у ГКЧП в целом, ничего АНТИКОН­СТИТУЦИОННОГО не было. Наоборот, все ратовали именно за Конституцию.

Нынешний уровень "законности" сопоставим лишь с 1937 годом. И чем больше разговоров о "правовом государстве", тем круче беспредел. Даст Бог, доползем к концу "реформ" лишь до уровня сталинской законности. О брежневской можно только думать.
Валентин Иванович, в свое время вы подписали "СЛОВО К НАРОДУ" — документ явно пророческий. После этого в горбачевских средствах массовой информации началось шельмова­ние "подписантов". Что Вы можете сказать о "Слове"?
- Обращаясь к советским людям со "Словом", мы опирались на подлинное состояние нашего народа. Подпи­савшие знали жизнь не понаслышке. "Слово" было обращено к рабочим, крестьянам, трудовой интеллиген­ции, учителям, врачам, ученым, к армии, к православной церкви, мусульманам, буддистам, верующим всех конфес­сий. "Слово" было обращено к партиям большим и малым, к либералам и монархистам, к центристам и земцам, ко всем певцам национальной идеи. И, конечно, особо — к женщинам, продолжающим род наш.

"Слово" призывало всех к объединению, чтобы добить­ся стабилизации обстановки, не допустить развала страны и ее экономики, государственных структур, выполнения Конституции и указов Президента, пресечь все межнаци­ональные конфликты и беспредел преступности, разложения нашей молодежи. Вот с какими словами обратились мы к народу: "Начнем с этой минуты путь к спасению государства. Создадим народно-патриотическое движение... Сплотимся же!", "Советский Союз — наш дом и оплот, построенный великими усилия­ми всех народов и наций, спасший нас от позора и рабства в годы черных нашествий! Россия — единственная, ненаг­лядная! — она взывает о помощи".

Неспроста у многих россиян это "Слово" получило на­звание "Плач Ярославны". Приходится только сожалеть, что оно оказалось пророческим. Но нет пророка в своем Отечестве. Руководство к "Слову" не только не прислушалось, но и натравило на него и его авторов средства массовой информации. Омерзительная акция! Однако травля возымела свое действие. Следователь Леканов, снимавший с меня допрос, не преминул отметить, что и я подписал это "Слово", на что я ему заметил: "Доведись, я вновь подписал бы это обращение к соотечест­венникам".

Тяжелое это испытание — наша тюрьма. А когца знаешь, что посажен безвинно, по чьей-то прихоти — еще тяжелей. Надолго запомню и дикие методы следствия. И все-то отличие от 37-го года, что только не избивали. Пока не бьют... Но зато живуча метода Вышинского морально-психологического давления. Кроме того, в первое время нас регулярно переводили из камеры в камеру. Это тоже гнет. Так удобней проводить незаконный без присутствия арестованного обыск. Нетрудно догадаться, что в ваше отсутствие можно сделать все что угодно.

Спецназовцев, охранявших узников "Тишины", привозили осо­быми "комсомольско-молодежными бригадами" из разных городов России - Новосибирска, Ростова, повезло и Екатеринбургу!

Видно, специалисты посчитали, что три месяца — это тот срок, за который суровые охранники не успевают превратиться в сторонников ГКЧП. Увы, они ошиблись. Уже где-то к середине срока каждой вахты отношения между нами и охраной становились более чем доброжелательными, почти дружескими.

Молодым парням, приехавшим из глубинки, были хорошо извест­ны новейшие достижения новоявленных реформаторов. Некоторых узников даже спрашивали, во что следует вкладывать свой ваучер. Остроумный премьер В.Павлов, интеллигентнейший человек, спе­циалист №1, томящийся в застенках — читал ребятам из охраны лекции по экономике.

Итог подобной ротации охранных подразделений может оказаться неожиданным. Россиянам, которые общаются со спецназовцами, бу­дет весьма интересно узнать побольше об узниках "Тишины", особенно в условиях "углубления реформ". И поскольку сказать что-либо плохое о "гэкачепистах" будет грешно, то с охранников, в целях предупреждения нежелательных эксцессов, скорее всего, возьмут подписку о "неразглашении".

Регулярно узникам "Тишины" тюремная администрация передавала для "ознакомления" демократическую прессу. Для нас главной газетой России была определена "Известия". Читая ее, со­здавалось впечатление, что на воле все свихнулись.

Очень полезной в камере показалась мне книга Валерия Абрамкина "Как выжить в советской тюрьме". С удовольствием прочитал "Плевелы" и "Каторгу" В. Пикуля, "Дипломатию Петра Великого" Н. Молчанова. Уже потом родные и близкие стали передавать "День", "Советскую Россию", "Русский вестник", "На­шу Россию", "Правду", "Гласность", "Народную газету", "Патриот", содержание невзоровской передачи "600 секунд". Огромный успех имели у членов ГКЧП книги В. Илюхина "Обвиня­ется президент" и "Князь тьмы" Б. Олейника. Олег Шенин метко сказал об авторах: "Слава Богу, есть еще в стране нормальные люди. Не все с ума посходили". В. Илюхин и Б. Олейник сбросили всю ми­шуру с "Цезаря" (так звали Горбачева обладатели телефона-вертушки), показали всему миру настоящее лицо президента.

Правда, 11 апреля 1992 г. с трибуны VIII внеочередного съезда народных депутатов Российской Федерации прозвучали удивитель­ные слова: "Если бы Горбачева избирали всенародно, а не две тысячи народных депутатов на съезде, то и Советский Союз существовал бы по сей день..." Не гром ли это с ясного неба? Да нет, конечно. Это -продолжение политических игр.

В связи с этим появилась необходимость кое-что пояснить.

Во-первых, выборы Горбачева в Президенты СССР именно и проводились на съезде народных депутатов, потому что к этому времени, то есть к 1990 году, народ уже ненавидел его, а поэтому не только не избрал бы, а просто высмеял. А съезд давал шанс. Горбачев на съезд протащил своих. Помог случай. Рыжков снял свою кандида­туру, и Горбачев получил 57 % голосов. Могли бы избрать Рыжкова...

Во-вторых, прозвучавшие на VIII съезде народных депутатов РФ слова - это очередная попытка отвести внимание общественности от истинных виновников развала Советского Союза. Надо прямо ска­зать, что подобный маневр еще раз убеждает народ в том, что истоки развала нашего государства были заложены уже в 1985 году, в первом шаге преступной перестройки.

В-третьих, даже если считать перестройку не преступлением, а благом, то фактически она закончилась в августе, а физический распад Советского Союза начался в сентябре (когда разогнали Съезд народных депутатов СССР и келейно выделили из состава Советско­го Союза прибалтийские республики).

К сожалению, вирус смертельного распада захватил и другие республики. Поэтому всенародно ли избрали Горбачева президентом или на съезде - роли не играет. У съезда народных депутатов СССР хватило бы воли и разумения лишить Горбачева президентства. Но грянул август, псевдодемократы добросовестно реализовали тайный заказ спецслужб Запада, их гильотина прошлась по живому телу съезда - рекой полилась кровь в бывших республиках Союза.


Валентин Иванович, уже стало "достоянием улицы", что перестройку осуществляли сверху по указке ЦК КПСС руками аген­тов ЦРУ. Ярчайшие примеры — всевозможные народные фронты и их лидеры. Но эти мероприятия не имели бы успеха, если бы их не поддержали верхнее и среднее звенья партийного и госу­дарственного аппарата. Почему же стало возможным массовое предательство государственных интересов со стороны тех, кто был призван блюсти их и кто даже имел выгоду от их соблюдения?
- Никакого массового предательства! Налицо — четкая система подчиненности, которая в обычные дни фактиче­ски не позволяла сделать ни одного шага влево или вправо от намеченной Политбюро линии. А в Политбюро, к сожа­лению, все смотрели в рот Горбачеву. Последний же, как автомат, излагал мысли Яковлева, получая от него посто­янную подзарядку. Ну, а Яковлев, разумеется, "подпиты­вался" от хозяев, о чем хорошо сказано у В. Крючкова в статье "Посол беды".

Да, действительно, выгода от соблюдения госу­дарственных интересов верхним и средним звеном, каза­лось, была очевидна. Но дело в том, что суть этого процесса определялась Горбачевым. Он же обязан был делать то, что ему определяли "друзья по новому мышлению" из-за океана. Вот и вся маска, вся схема.

Возьмем факты влияния на нас извне. К примеру, Прибалтику, а более конкретно — Литву. Сделали из Прунскене агента КГБ. Кто сделал? Ландсбергис с "Саюдисом". С чьей помощью и для какой цели? С помощью ЦРУ и для того, чтобы убрать с пути препятствие, которое мешало Ландсбергису полностью порвать с СССР. А это было главной целью неофашиста Ландсбергиса, его клики, и под эту цель он получал и финансовую, и ма­териальную, и моральную, и политическую, и даже кадровую поддержку американского руководства (уже в 1990 году в аппарате Ландсбергиса работали американские эксперты). Конечно же, эта поддержка усиливалась по­ддержкой Москвы в лице Горбачева и особенно Яковлева.

Лично с Прунскене я не знаком. Но это истинная литовка (в отличие от Ландсбергиса, который добавил к своей фа­милии окончание "ис", чтобы выглядеть литовцем), с присущей ей националистической оболочкой.

Прунскене — умный, классический аналитик-эконо­мист (не музыкант), прекрасный организатор, не­заурядный администратор, пользующийся высоким народным авторитетом. Она прекрасно понимала, что сразу разорвать с СССР нельзя и не надо, хотя была за выход Литвы из состава Союза. Она умело находила кон­такты с союзным правительством в интересах решения всех проблем во имя Литвы. Это не вписывалось в программу Ландсбергиса. Вот почему, такие, как Прунскене, любыми методами убирались с пути. Этим до­стигалась еще одна цель — отвести внимание народа от подлинных виновников тех несчастий, которые постигли республики СССР. Если быть точным, то ныне преданы все те, кто не устраивает руководство Запада. За исключе­нием, может быть, республик Средней Азии, где псевдоде­мократия не пустила глубоких корней. Правда, кое - где обстановка начинает выправляться, например, в той же Лит­ве, где на выборах "Саюдис" потерпел сокрушительное поражение.

Но всякое предательство начиналось с Горбачева. Его путь к явным и тайным рычагам государственной власти пролегал в загадочных обстоятельствах.

Точно чья-то невидимая и беспощадная рука в назначенный и отмеренный бесплотными силами срок приводила в исполнение свой черный, не подлежащий обжалованию приговор.

Внезапно скончался только что достигший высшей власти Андропов — самая яркая и сильная фигура того времени.

Черненко, бывший, по признанию работников западных спецс­лужб, на 1982 год самым здоровым членом Политбюро, всего за два-три месяца превратился в развалину.

Был удален от дел Романов, неосторожно раскрывшийся американским эмиссарам, прощупывавшим потенциальных претендентов на главное кремлевское кресло.

Не было смертельного диагноза, но скончался Устинов. На том роковом пленуме ЦК голоса "за" и "против" Горбачева разделились поровну. Но Горбачев проголосовал за себя и стал генсеком. А те, кто поддерживал его, предусмотрительно не пустили в Москву на это голосование ни Кунаева, ни Щербицкого. Это тоже повлияло на исход дела.

Перед кончиной Черненко Горбачева пригласили в Лондон, где он встретился с "железной леди". Визит в Лондоне "обеспечивал" по линии КГБ, похоже, сам О. Гордиевский, бывший наш резидент в Париже, но уже работавший на англичан. Незадолго до пресловутого "путча" Горбачев сделал широкий жест: простил Гордиевского. И даже предложил вернуться на Родину, пообещав ключи от квартиры. Разведчики, повидавшие все на своем веку, были возмущены этим жестом Горбачева.

Обретя власть формальную, генсек был еще слишком далек от власти реальной. На пути Горбачева стоял ЦК. ЦК в послесталинские времена превратился в некий центр, где различные группы давления, оформленные и по горизонтали, и по вертикали, сотрудничали, конкурировали между собой. Они, худо - бедно, созда­вали необходимый баланс общественно - политических интересов, вырабатывая одновременно стратегию и тактику реализации своих долгосрочных и краткосрочных целей. Эта колоссальная по важности структура имела глубокую корневую систему, все мыслимые каналы выхода во внешний мир. В условиях существования института ЦК. никакой военный или иной переворот был попросту невозможен. Кстати, в состав ЦК входило фактически все руководство наших ВС. Вот почему в Уголовном уложении отсутствовала статья "О заговоре с целью захвата власти". Именно ЦК, а точнее - Политбюро ЦК гарантировал коллективное руководство государством. Ни одна из представленных в нем социально-политических групп не имела в своих руках "контрольного пакета акций".

Невозможен был захват и группировками силовых структур - армии и КГБ.

Даже все начальники из КГБ находились под гарантированным контролем созданной аппаратом ЦК системы. Полный контроль над страной теоретически мог перейти лишь к тому, кто порушил бы, взорвал систему и структуру власти ЦК. Однако уничтожение ЦК означало одновременно и полный развал государственного механиз­ма, который Горбачев "одухотворял и направлял". Ликвидация ЦК означала бы и ликвидацию СССР. Это и предпринял Горбачев, о чем скажем ниже.

Решиться на это было нелегко. Сам перестройщик не из храброго десятка, и он постоянно думал о том, как "выйти сухим из воды". Отсюда и версия: этого хотел кто-то другой. Назовем его "теневым генсеком", "теневым президентом".

Горбачев не мог проводить в жизнь план, делая все своими руками, Над ним витала угроза быть разоблаченным. Помогли "чернорабочие". Отныне Горбачев оставался как бы в стороне, на­блюдая смертельную схватку других, пожирающих друг друга.

Сначала Егор Лигачев, выдвиженец Андропова, заменил едва ли не весь партаппарат. Затем Ельцина, не без помощи Лигачева, пригласили в Москву. Горбачев зорко следил за схватками на полити­ческой арене, вовремя убирая "второго". Смена "второго" — это алгоритм выживания любого диктатора.

Сегодня вспоминается, как начиналось все, связанное с развалом и распадом, — с безобидных митингов, на которых недовольные жизнью люди, науськиваемые демвождями, призвали к отмене сакраментальной 6-ой статьи, будто в этом гвоздь программы улучшения благосостояния народа. Вслед за отменой статьи эти же вожди потребовали "свободу и демократию". Потом — разрушения основ "империи зла", а теперь — строительства капитализма.

Горбачев сдавал всех, пытаясь освободить себя из тисков ЦК. Но главная его задача, к чему он шел в своих тайных заговорах с Яков­левым, — это вывести вообще из политической игры ЦК и Поли­тбюро. НАВСЕГДА ВЫВЕСТИ. Для этого и был создан парламент "нового исторического толка". Миссия парламента заключалась в том, чтобы переподчинить генсека Горбачева, как-никак повязанного старыми партийными структурами... Горбачеву лично, который бы через свою креатуру вроде Межрегиональной депутатской группы, контролировал бы сам парламент.

Надо отдать "должное" Горбачеву — он реализовал свой замысел. Парламент, Съезд народных депутатов выбрали его президентом, а президент, разыграв фарс "путча", — разогнал парламент! Так он стал полным хозяином страны, уничтожив ненавистный ему ЦК и особо ненавистное Политбюро. Но это он так думал, что стал хозяи­ном. Но сидел-то он на сгнившем троне.
Валентин Иванович, не думаете ли Вы, что развал и "разбегание" республик СССР продиктован патологическим страхом — опять жить "под этим"?
- Часто в нашей печати появляются статьи, подобные "Плачу по империи", в которых распад Союза представляется не только объективной закономерностью, но и благом, а людей, сожалеющих об этом, авторы статей называют чуть ли не мракобесами.

Как бы меня ни называли, я никогда не перестану горько сожалеть о свершившейся трагедии и действительно плачу по империи, нашей Великой России. Обратите внимание, с какой сладострастной ненавистью говорят некоторые ав­торы о своем Отечестве, имеющем славную и трудную ис­торию, о Державе, чей авторитет в мире был непререкаем. Какая страна за свою историю сделала столько доброго для других народов, как Россия? Порою некоторые пытаются сравнить Россию с Римской или Османской империями. Но те распались в результате поражения в войнах. Мы же не только укреплялись в борьбе, но и защищали и укрепляли своих друзей и союзников. У нас были со­вершенно разные цели, задачи, идеология.

Говоря об империи, хочу спросить - Соединенные Штаты Америки, увеличившие в результате экспансии за 200 с небольшим лет свою территорию в 4 раза, - это не империя? После 2-ой мировой войны США прямо или кос­венно более 200 раз применяли оружие против других стран - разве это не имперские действия? А претензии США на мировое господство? Конечно, США - это им­перия. Но разве кому-нибудь приходит на ум, что, коль скоро США - империя, то это государство развалится? Например, отделится Юг, который длительное время вое­вал с Севером, или обособится Аляска, или весь экономи­чески самостоятельный Восток? Нет, такая мысль ни у кого не возникает, потому что в империи США строго соблюда­ется Конституция. При малейших отклонениях, как это было в Лос-Анджелесе, беспорядки были пресечены немед­ленно (48 человек убиты, 2000 ранены, 4000 арестованы), и империя через несколько дней продолжила свой размеренный ритм жизни. На пути США была значитель­ная преграда - Великая Россия. Но по причине горбачевско - яковлевского предательства и наивной порядочности окружавших Горбачева людей это препятствие без единого выстрела, особого труда и боль­ших затрат убрали с пути США. Более того, создаются гарантированные условия, чтобы СССР не только не возродился, но и не возникло бы что-то подобное, даже конфедерация (хотя Европа объединяется).

Что касается "разбегания" республик, я лично считаю, что одним из таких факторов было стремление избавиться от Горбачева любыми средствами, так как народ в стране стал его ненавидеть. Презирали Горбачева и лидеры республик. Б. Ельцин патологически его не переносил, хо­тя иногда во имя политической цели делал вид, что простил ему все обиды.

Но, пережив тяжелейшие испытания, многие народы бывшего СССР стремятся ныне к объединению, все зримее и настойчивее пробиваются центростремительные силы. Пример тому - деятельность Н. Назарбаева. Дело не в Мос­ковском царе, дело в обеспечении прогресса, в выработке новых взаимоотношений, а это можно решать только со­обща, а не порознь. Это понимали наши предки Иваны — один из них, прозванный Калигой, а другой - Великим; наши государи - Петр Первый, Екатерина Вторая, открывшие России выходы к морю.

Горбачев с помощью дяди Сэма еще только выстраивал в уме новые комбинации с целью окончательной ликвидации "этой страны", а другие порожденные им фигуры уже сами работали на таинственного "теневого президента". Иногда в средствах массовой информации можно встретить, что, дескать, слишком много предвзятости в оценке Горбачева. Это говорят льстецы! Лучше всего авторитет экс-президента проверить на практике. А что если Горбачеву предложить появиться среди рабочих хотя бы в Москве?

Впервые в мировой истории к власти в одном отдельно взятом государстве пришла порода людей, не стремящаяся БЫТЬ ХОЗЯИ­НОМ в своей стране. Она решила, то лучше найти богатого и надеж­ного клиента, заморского хозяина. Народился в буквальном смысле слова новый антропологический тип российского начальника, дорвавшегося до государственной власти, забывший Христа.

Бесспорно, Горбачев не был бы возможен, не будь в его оперативном распоряжении уже давно — с 60-х годов — внедренные и запрограммированные на разрушение "этой страны" кадры. Эти кадры в сущности и решили все. В августе 91-го Горбачев был уже почти у цели. ... В Ставрополе на него без труда могли найти компромат. В народе и у служителей церкви его, как известно, звали "мече­ным".

В августе 91-го на его пути встали во весь рост патриоты. Их беспокоило назначенное на 20-е августа подписание Союзного дого­вора, который узаконивал распад Союза. Хаос в экономике, "война" законов, процветание сепаратизма и разгул преступности потребовали решительных и экстренных мер. И такие шаги были предприняты. ВСЯ СТРАНА ВОСПРИНЯЛА ЭТИ ШАГИ С ПОНИ­МАНИЕМ, кроме Белого дома (московского). Странно, но факт - Белый дом выступил против этих разумных мер. Обстановка в Мос­кве накалялась с каждым часом. Чтобы избежать беды, ГКЧП са­мораспустился.

После встречи с Горбачевым мне поручили выехать в Киев и совместно с руководителями Украины обеспечить спокойствие и порядок на всей территории республики, в Киевском, Прикарпатском и Одесском округах. Эта задача была выполнена.

Тяжело переживал я ситуацию вокруг Белого дома. Еще свежи были в моей памяти картины войны в Афганистане, трагедия в Баку, в Нагорном Карабахе, в Южной Осетии, других горячих точках страны. Поэтому из Киева в адрес ГКЧП и были направлены пять шифртелеграмм, позднее приобщенных следствием к делу ГКЧП как "вещественное доказательство" моей "преступной" деятельности по "умышленному нанесению ущерба государственной безопасности и обороноспособности страны". Известный по махинациям с немецким "Шпигелем" супер - следователь Леканов, стараясь выдавить из меня слова раскаяния по содержанию всех этих телеграмм, услышал — к своему изумлению — что я готов подписать их еще раз.

Пользуясь книгой "Кремлевский заговор" В. Степанкова и Е. Лисова, где изложены все основные материалы следствия, выношу на суд общественности текст одной из своих шифртелеграмм:

"Штаб Киевского военного округа.

Исходящая шифртелеграмма No. 17/1970

г. Москва

Государственному Комитету по чрезвычайному положению.

Докладываю:

Оценивая первые сутки, пришел к выводу, что большинство ис­полнительных структур действует крайне нерешительно и неорганизованно. Правоохранительные органы фактически вообще не выполнили никаких задач. Это чревато тяжелыми итогами. Совершенно необъяснимо бездействие в отношении деструктивных сил, хотя накануне все было оговорено. На местах мы ничем не можем, например, объяснить гражданским руководителям и военнослужащим причины аморфного состояния в Москве.

Идеалистические рассуждения о "демократии" и о "законности действий" могут привести все к краху с вытекающими тяжелыми последствиями лично для каждого члена ГКЧП и лиц, активно их поддерживающих. Но самое главное даже не в том, что каждого ждет тяжелая участь (лишение жизни и презрение народа), а максималь­ное дальнейшее ухудшение событий для всей страны. Реально госу­дарство будет ввергнуто в катастрофу. Мы не можем этого допустить!

Взоры всего народа, всех воинов обращены сейчас к Москве. Мы все убедительно просим принять меры по ликвидации группы аван­тюристов Ельцина Б.Н. Здание правительства РФ необходимо немед­ленно надежно блокировать, лишить его водоисточников, электроэнергии, телефонной и радиосвязи и т.д.

Сегодня судьба государства именно в разрешении этой проблемы, поэтому никто и ничто не должно остановить нас при движении к намеченной цели.

Нерешительность и полумеры только подтолкнут экстремистов и псевдодемократов к еще более жестким и решительным действиям.

ВАРЕННИКОВ 19.8.91 г."

Умышленно не комментирую телеграмму, предоставляю такую возможность читателю. Подчеркну лишь, что текст — копия подлин­ника.

Сейчас, даже трудно представить, что когда-то в школе на конкурсе юных дарований Миша Горбачев лучше всех нарисовал... В.И. Ленина. Превращение супруга P. M. в "душку Горби" произошло довольно быстро. Уже на третьем году перестройки он научился позировать перед камерами и не лезть за нужными цитатами в карман.

По мере ухудшения положения внутри страны внешнеполитиче­ские успехи "Цезаря" росли и ширились. Горби превращался в Горби - демократа, Горби - первого немца, Горби - лауреата. Страна же по копейкам собирала Фонд жертвам Чернобыля, переводя их на счет No.904, а в это время Горбачев возводил для себя в Форосе новый "Трианон", при строительстве которого погибло трое солдат — ровно столько, сколько погибло при "защите демократии" на Красной Пресне, в стороне от Белого дома.

Фактический итог карьеры Горбачева, перед завершением которой он уже прилюдно брал доллары от официальных и частных лиц, - подвела "Беловежская Антанта".

На пресс-конференции, которую устроил изрядно сдрейфивший экс-президент, он судорожно швырял на стол остро отточенные карандаши, снова собирал, выдавая всю гамму своих чувств и испуг. Под самый занавес пожаловался на Ельцина и Шушкевича,

Он был смешон и жалок. Но карающий меч еще не опустился на его грешное тело. Это еще впереди.
Валентин Иванович, вожди последних лет всячески одобряли прессу, которая чернила Армию. Но в годину 50-летия разгрома армии Паулюса некоторые из них бросились в Сталинград, чтобы почтить память погибших воинов, отдать дань памяти героев. Это что — мода или политики наконец-то протрезвели?
- Употребив мерзопакостные методы в так называемом разоблачении культа личности Сталина, — мы вместе с этим растоптали и все наши знамена, все святое своего народа. Приведу два примера. В период борьбы с культом переименовали Сталинград в Волгоград. Даже битву, во­шедшую в историю, стыдливо стали называть битвой на Волге. За рубежом же и по сей день есть улицы с названием "Сталинградская". В Париже, сдавшемся без боя на ми­лость фюрера, благодаря стремительному броску Шестой армии (тогда еще не Паулюса, а Рейхенау), вы, милости­вый читатель, возлюбивший Люксембургский сад или бульвар Сен-Мишель, можете, если найдете часок-другой, выйти на станции метро "Сталинград" на Площадь Ста­линграда. Это совсем недалеко от центра. А если вам наску­чит Монмартр, прогуляйтесь неспеша в пригородах "веч­ного города" по Бульвару Сталинград. Это все в столице Франции. Увы, в столице нашего Отечества нет ни станции метро, ни площади, ни бульвара, носящего название СТА­ЛИНГРАД. Ну да ладно. То битва Сталинградская, а городу ведь можно да, видимо, и нужно вернуть хотя бы уж его старое название Царицын, полученное им от речки Царицы, на которой он, маленький городишко, был осно­ван сотни лет назад. К истории своей земли, истории ее городов и селений мы, к сожалению, порой глухи. Тогда и рождаются безликие наименования.

Второй пример. В самое последнее время в связи с новы­ми, ранее неизвестными фактами жизни и деятельности В.И. Ленина, стали раздаваться настойчивые голоса о предании его тела земле... В Париже есть три уникальных музея-комплекса: Лувр, Версаль и Дом инвалидов. Для нас название последнего звучит несколько непривычно. Но музей этот — ценность мировой культуры. В системе залов есть огромный пантеон (высотой в несколько эта­жей), по периметру которого внутри проходит балконная галерея. И в центре пантеона громадный, высеченный из красного российского полированного мрамора гроб, расположенный на величественном пьедестале, в котором покоятся останки Наполеона. И никто в мире, в том числе и во Франции, не допускает мысли, чтобы предать останки Наполеона земле. Хотя эта личность и причинила много несчастий и зла не только народам Европы, но и французам тоже. Парадокс?! Нет, это уже принадлежит истории.

А что касается вождей разного калибра, то хорошо, что к ним приходит прозрение, возвращается память. Это очень хороший признак. Как можно забыть Сталинград? Может, со временем и название это возродится для города, для истории, народа.

Гегель закончил свою "Феноменологию духа" под оружейную пальбу французских войск, входивших в Иену.

В свою очередь "Гегель XX века", а по совместительству первый философ рейха Мартин Хайдеггер, заканчивал статью, посвященную проблемам философии в тот момент, когда великая Германия пребывала в трауре. На Волге была разгромлена элитарная Шестая армия Паулюса.

Один из важнейших тезисов "Феноменологии духа" — тезис о благотворности войн, сплачивающих нацию и не дающей ей погрязнуть в пошлости. Хайдеггер же, напротив, в своей статье дока­зывал, что война вскоре обернется для Германии катастрофой. Не может не обернуться. Войны стали другими. Не то что полтора века назад. Тотальными. На полное уничтожение народа.

По мнению Хайдеггера, Германия могла победить Россию лишь при условии подавляющего превосходства в технике. В вопросах тех­ники Россия к Сталинграду, как минимум достигла германского уровня. Хайдеггеру не оставалось ничего другого, как прийти к вы­воду, что игра в сущности сделана. Война проиграна.

Философ отложил перо и взглянул в окно: под надзором полиции городские служащие снимали и аккуратно сворачивали траурные флаги.

Шел февраль 1943 года. На улицах рейха было тепло и сыро. ...Шел февраль 1943 года. В Сталинграде стояли лютые морозы. Войска НКВД уже приступили к конвоированию военнопленных, извлеченных из подвалов сталинградских домов. В это время я доле­чивал свою рану, полученную в боях в ночь с 5 на 6 января. Ждал, когда меня опять отправят в свою часть.

Каждый по-своему чувствовал, что наша Победа неизбежна. Она и пришла. С помощью монолитного единства нашего народа и его воинов, стойкости и героизма каждого, коммуниста и беспартийного, молодого и старого, с Божьей помощью, молитвами матерей и отцов наших.

Когда я ехал на фронт, то, как и подобает юности, был уверен, что стоит мне вступить в бой, и я, лейтенант, лично внесу решающий вклад, наступит перелом. Мой дорогой читатель, можно улыбаться этому юному задору. Но когда людей с подобными убеждениями много, то в войне действительно наступает перелом. И он ведь под Сталинградом наступил. Как нам сейчас не хватает этих убеждений! А ведь в прошлом эти убеждения сами по себе не возникали, они воспитывались у людей, и это было оправданно. Какая у меня была в Сталинграде должность? Командир взвода. Ожидая переправу на левом берегу Волги, мы не видели не только солнца, но и неба над городом. Все было в дыму. А попав в город, мгновенно ощутили пекло. На нас обрушивались стены домов, кирпичи, камни, балки, не говоря уже о снарядах и бомбах. Зачастую было трудно дышать. Шли не просто уличные бои, а бои за каждый этаж дома, за каждый пролет, квартиру, от которой осталось только название.

Меня потом часто спрашивали: "А было где-нибудь еще труднее, чем в Сталинграде?" Много было трудных этапов на нашем пути. И в боях на Северском Донце в районе Балаклеи, и при форсировании Днепра. Тоща на Днепре мы захватили плацдарм в районе поселка Войсковое. Более месяца отвлекали на себя значительные силы противника, что обеспечило успех на главном направлении — с Букринского плацдарма. А плацдармы на Днестре, Висле, Одере? А постоянные танковые атаки? Трудно было всегда. Но Сталинград занимает особое место. На фронте моим первым учи­телем военной науки побеждать был сибиряк, младший сержант Филимон Архипов. Бывало, подползет, когда мы наедине, и скажет:

"Слушай меня, сынок, внимательно..." Филимон Архипов мне, мо­лодому лейтенанту, казался пожилым человеком, хотя ему было чуть больше 45 лет. Но мы встречаем у Гоголя и сорокалетних "стариков". Ах, как жаль, что после ранения меня перевели в другую дивизию, хотя тоже в Сталинградскую, тоже 62-ой армии. Затерялся на воен­ных дорогах след старшего сержанта Архипова. Сколько его искал, наводил справки...

Служил я практически всю войну в своей родной 8-ой Гвардейской армии (такое наименование получила 62-я армия после Ста­линграда), у легендарного генерала В.Чуйкова. Но впервые лично повстречался с ним только на Висле, на плацдарме. Он уже знал, что я иду от Сталинграда. Всегда интересовался сталинградцами. Слу­жил под его командованием, и после войны.

Позже, когда мы были депутатами Верховного Совета СССР, Василий Иванович Чуйков, каждый раз приезжая в Кремль, обяза­тельно просил кого-нибудь из военных: "Ну-ка, разыщите мне моего взводного!"

Когда я поведал одному историку, что войну начал комвзводом - ученый не поверил. "Да не может быть! Ведь взводный!" И было чему удивляться. Быть комвзводом, как и командиром роты, означало, что шансов остаться живым, почти нет. Ни под каким предлогом. Он, как и все солдаты, находится под непрерывным обстрелом противника.

Ощущение человека, идущего в атаку с поразительной силой за­печатлел поэт-фронтовик Гудзенко. Давайте вспомним хоть не­сколько строк:

Снег минами изрыт вокруг

И почернел от пыли минной.

Разрыв. И умирает друг.

И, значит, смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черед.

За мной одним идет охота.

Вы скажете, мол, издали погон не видно. Тем более, если это не погоны, "кубари". Но противник отличает командира не по знакам различия — по вашему поведению. Командир всячески проявляет себя в бою, активно жестикулирует, подает команды, сигналы на открытие огня, поднимает подчиненных в атаку. И вражеский снай­пер или пулеметчик, а он, поверьте, уже поднаторел в своем деле, стремится "снять" вас в первую очередь.

Особо хочу сказать о полковых артиллеристах. В условиях резкого ухудшения обстановки — это обреченные люди. Ни при каких обсто­ятельствах они не бросают своих орудий и минометов. Откатывалась пехота, пятились назад танки, а они, артиллеристы, бывало стояли насмерть на своих позициях, отбиваясь до последнего снаряда. И вполне естественно, что по всем "правилам войны" я не должен был выжить. Тем более, через несколько десятилетий стать заключен­ным.

В Сталинграде вместе со всеми мне довелось "вариться" 79 дней и ночей. Командиром взвода и командиром батареи. Войну закончил в Берлине в должности заместителя командира полка и в звании гвардии капитана.

Должность заместителя полка - подполковничья, а звание офи­церам на фронте присваивались через каждые три месяца. Но кто из нас тогда обращал внимание на должности и звания? Забота у всех была одна — разбить ненавистного врага.

Уже после Победы самой большой наградой для меня стали слова "Георгия Победоносца" — Маршала Жукова: "Это кто же такой гусар?" — спросил маршал, кивнув в мою сторону. По его указанию я был назначен начальником почетного караула Знамени Победы.

По долгу службы мне не раз доводилось бывать в Германии. В моем архиве хранится фотография, в том числе последняя за 1991 год — я сижу в кабине военного вертолета Бундесвера. Это мы — военная делегация СССР на их учениях. Практически без переводчика объ­яснялись с Г. Колем. Один мой сокамерник горячо убеждал меня:

"Коль за Вас должен заступиться, Валентин Иванович. Если бы не Вы и наша Победа, вряд ли христианский демократ Коль стал канц­лером". Логика есть в этом утверждении, но мир гораздо сложнее.

Валентин Иванович, Армию с самого начала так называемой перестройки уничтожали методично и основательно. Но ведь не горбачевско - яковлевские щелкоперы разрушили ее наконец? Да, бы­ло прямое предательство в самых верхах. Но трудно представить себе, что, будь во главе США агент ГРУ или КГБ, американская армия была бы разрушена. В чем Вы усматриваете причину того, что Армия хотя бы просто не возроптала?
- Позвольте уточнить Ваш вопрос. Несмотря на мощные атаки, гнусные методы и действия определенных сил, армия не развалилась! Но такая цель врагами Отечества ставилась. При этом учитывался многолетний богатый опыт прессы в этой области. Вспомним пример с французской армией накануне схватки с немцами. Замечу, что условия для наших "борзописцев" были созданы иде­альные. Президент СССР, он же — Верховный Главноко­мандующий, не отреагировал НИ НА ОДИН ВЫПАД В АДРЕС АРМИИ. А ведь молчание подобного рода — опас­нее любой лжи. Горбачев упорно молчал, подталкивая к срамословию все новые и новые силы. Почему Горбачев не защитил Армию? Думаю, что Армия стояла на пути до­стижения его главной цели — развала страны. Горбачев ненавидел военных, делая ссылки на военные расходы. Любой президент гордится своей армией. А он — ненави­дел! Как и Хрущев, но поступки были более коварными.

Мне, как и любому россиянину, невозможно представить, что во главе США может быть агент ГРУ или КГБ СССР. Это естественно. Мы, советские люди, не за­нимались развалом американской армии как и США в це­лом. Это гнусное занятие. А в политике США подобные призывы в отношении Советского Союза были не просто нормой, но и началом самих действий. Об этом откровенно говорил многократно и демонстративно Роберт Гейтц, бывший директор ЦРУ.

Наша армия в ходе перестройки приобрела те же пороки, которые характерны для самой перестройки, для нашего общества. Она, как в зеркале, отразила все происходящее в стране: национализм, сепаратизм, особо опасные преступления. Это выразилось четко уже в 1990-м году в столкновениях солдат разных национальностей. Процветало дезертирство, пособничество в краже оружия, боеприпасов. Руководство некоторых республик открыто развернули конфронтацию с Министерством обороны СССР. Горбачев видел все это, но молчал. Молчал, под­талкивая мразь и пошлость на новые деяния.

Нельзя говорить, что армия "даже не возроптала". Она роптала, да еще как! Надо иметь в виду, что наша армия — это стройный, четкий, высокоорганизованный коллектив, состоящий из сознательных воинов. Для каждого из них присяга и приказ командира — закон!

18 октября 1989 года президент под напором военных был вынужден собрать Главный Военный совет. В него входят не только коллегия Министерства обороны, ми­нистры военно-промышленного комплекса (ВПК), но и все командующие войсками военных округов. Заслушав обстановку, сложившуюся в войсках и производствах ВПК, которую мы подробно доложили, Горбачев пообе­щал принять самые экстренные меры по всем нашим заме­чаниям и предложениям, а также впредь встречаться на Главном Военном совете не реже двух раз в год. Но ни первого, ни второго сделано не было, что вызвало еще большее возмущение. На одном из совещаний в Мини­стерстве обороны в 1991 году генерал А. Макашов пошел даже на обострение с министром по этому вопросу. Прямо ставил вопрос - почему Горбачев обещал встречаться, но уклоняется? Министр обороны маршал Д.Т. .Язов постоян­но полно и толково в письменных докладах на имя Горбачева сообщал о положении в ВС. Докладывал и уст­но. Но Горбачев продолжал отмалчиваться, никаких мер не принимал и не намерен был этого делать.

Мало того, Горбачев получал сотни групповых и тысячи личных писем офицеров, где излагалось их бедственное положение, особенно в Прибалтике. Но все письма пересылались в Министерство обороны "для принятия мер". Это были отписки. Меры-то надлежало принимать не на уровне министра, а на уровне президента и правительства. Государство должно было позаботиться о своих защитниках, как это делается во всем мире.

О своем положении с болью говорили и офицеры на Всеармейском офицерском собрании в 1990 году. Разве это не являлось сигналом для президента? Разве это не ропот? Кстати, президент мог хотя бы появиться на этом собрании. Ведь находил же время даже для встреч с неиз­вестными иностранными лохматыми музыкантами, а с офицерами родной армии встретиться не смог.

Что касается меня, то я неоднократно резко выступал на многих заседаниях: Главного Военного совета, Съезде народных депутатов СССР, Верховном Совете СССР, на­конец, на заседании Совета федерации. Летом 1990 года на маневрах в Одесском военном округе я старался "вло­жить" в сознание Горбачева (мне было поручено давать по учениям все пояснения и комментарии), чтобы он больше, конкретнее и эффективнее занимался своими родными Вооруженными силами, являясь Верховным Главноко­мандующим. Наконец летом 1991 года я вместе с другими единомышленниками подписал "Слово к народу". Но и это не возымело действия.

Во время встречи в Крыму 18 августа 1991 года с Горбачевым я особо подчеркнул бедственное положение офицеров и их семей. Я передал Горбачеву вопросы, ко­торые МНЕ ПОСТОЯННО ЗАДАВАЛИ ОФИЦЕРЫ: по­чему опубликованный 16 августа проект Союзного дого­вора не отражает результаты референдума от 17 марта 1991 года? Почему у нас в государстве не выполняется Конституция СССР, хотя Президент на ней давал клятву народу, что она будет выполняться; почему у нас процветает национализм и сепаратизм, расширяются меж­национальные конфликты; почему нет никаких преград преступному миру; почему мы все больше утрачиваем ав­торитет великой державы и создаем угрозу территориальной целостности, государственной безопас­ности страны?

Возможно, мой доклад был категоричным, но честным и правдивым. Однако это вызвало раздражение, особенно когда я сказал, что офицеры не видят никакого просвета, как и весь народ страны. Вскоре я оказался в "Матросской тишине", а тот, кто развалил Союз, — на свободе. Поло­жение же не только не выправилось, а еще более ухудши­лось.

О необходимости введения чрезвычайного положения стали подумывать давно. Речь шла не вообще о всей стране, а о некоторых отраслях народного хозяйства и отдельных районах государства. И не мудрено: кризисная, мягко го­воря, ситуация сложилась в топливно-энергетическом комплексе, в сельском хозяйстве, на транспорте. Как грибы после дождя, начали появляться сомнительные "коммерческие структуры", какие-то таможни и какие-то контрольно-пропускные пункты. Создавались и незакон­ные вооруженные формирования. Причем совершенно открыто и в духе полного пренебрежения к высшей, тогда еще союзной, власти.

Власть же, утрачивая управление государством, продолжала меланхолически наблюдать за этим процессом. Между тем союзный парламент уже принял Закон "О правовом режиме чрезвычайного положения" и при желании его можно было начать осуществлять. Горбачев умышленно не предпринимал мер: надо было дать возможность развиться в полную силу всем губитель­ным процессам, чтобы они обрели необратимый характер.

Кстати, для усыпления бдительности ретивых блюстите­лей государственности Горбачев приказал вести работу по выработке мероприятий... по чрезвычайному положению. Причем это делалось, уже начиная с 1989 года. На всякий случай. Чтобы вдруг не разоблачили его предательство. Предполагалось осуществить меры и "силового характера", например, разоружить бандформирования. Однако все это оставалось на уровне "химеромероприятий", были одни бумаги и намерения.

Слухи о "готовящемся госперевороте" доползли из московских властных кругов и до некоего политрука из Рязанского воздушно-де­сантного училища. А поскольку комиссарить на Руси становилось все более проблематичным, он решил доказать свою преданность идеа­лам "свободы", отписав соответствующую "предупредительную грамотку" через надежного человечка. Эту миссию выполнила изве­стная корреспондентка, наводившая "ужас" не только на "врагов свободы". Документ передала Самому, а тот приобщил его к "делу". Корреспондентка была прекрасно осведомлена о многих деталях, а потому попала в число свидетелей, проходящих по делу ГКЧП. По­везло! Непонятно почему А. Яковлева не привлекают в качестве сви­детеля, ведь он 16 августа выступал в московской прессе и открыто заявлял, что не сегодня - завтра произойдет государственный переворот. Разумеется, слухи о "заговоре" дошли и до супруга P.M. Они шли из достоверных источников - Буша, Бейкера. Горбачев в своих по­казаниях говорит, что это вовсе его не удивило. То есть, он всеми своими действиями уже подготовил такой протест - выступление, он хотел и ждал его. Ведь надо было как-то обновить обстановку, от­влечь внимание людей от всех бед и насущных забот. А потом свалить все на кого-нибудь. Как всегда!

Валентин Иванович, почему, по Вашему мнению. Советская армия не воспротивилась серии государственных переворотов (Ново-Огаревскому, Беловежскому), включая антиконституционные? Почему не встала на защиту государства и Конституции, не вы­полнила присягу?

- Армия не дискуссионный клуб, где подробно разбираются или обсуждаются политические манипуля­ции правительства. Для этого существуют госу­дарственные органы, да и само руководство Вооруженных сил входит в эти органы и обязано этим заниматься. В то же время Армия — это не набор оловянных солдатиков и офи­церов. Все они — вполне политически зрелые люди, спо­собные дать правильные оценки происходящим явлениям и при необходимости сделать должные заявления. Но бун­товать армия не должна, не может и, на мой взгляд, даже при тяжелейших социально-политических и экономиче­ских катаклизмах не имеет права сделать необдуманный шаг.

Конституционно или не конституционно действует тот или иной лидер, в этом пусть разбираются и делают соот­ветствующие органы — Верховный Совет РФ, Конститу­ционный суд РФ и т.д. Несомненно, у нас не должно быть такого, чтобы один политик (типа Горбачева) мог манипу­лировать судьбами миллионов соотечественников. Армия же должна, в первую очередь, обеспечивать гарантированную оборону нашей Родины от нападения и з в н е. И лишь в случае крайней необходимости способст­вовать МВД И КГБ в поддержании стабильности и порядка в соответствии с Законом "О правовом режиме чрезвычайного положения".

Видя со стороны Горбачева явное нарушение принципиальных положений Конституции СССР (осо­бенно Ново-Огаревский проект Союзного договора), фак­тически все руководство бывшего Советского Союза, все ближайшие соратники Горбачева, которых он с большим трудом протащил на свои посты через Верховный Совет, даже они не могли дальше терпеть — выступили против таких решений. В то же время, учитывая все обострявшуюся обстановку вокруг Дома Советов России и не желая дальше разжигать конфронтацию с руководством России (что могло привести к большим жертвам), ГКЧП посчитал целесообразным на определенном этапе самостоятельно прекратить свое вы­ступление. Подчеркиваю — никто ГКЧП не громил, как это любят сегодня некоторые утверждать. Участие же армейских частей в Москве создало, к сожалению, только прецедент и способствовало тому, что определенные силы взвинтили обстановку. Хотя ГКЧП рассчитывал на обес­печение стабильности, недопущение беспорядков со стороны экстремистов и криминогенных элементов. То есть делалось все, чтобы обеспечить нормальную обста­новку народу, обеспечить порядок.

Не могу в связи с этим не сказать добрых слов в адрес Г. Янаева. Действия Янаева, взявшего на себя такую высо­кую ответственность, я расцениваю как мужественные и своевременные. Он думал о Родине и потому на него нака­тился "девятый вал" горбачевской прессы...

Лично я сторонник того, чтобы армию не ввязывали в водоворот политических баталий. Она должна заниматься своим делом - защитой Отечества. Но армия и не должна занимать позицию стороннего наблюдателя, если народ постигла беда от собственной смуты, как это было, к примеру, в Фергане. Нельзя позволять преступным эле­ментам закрепляться в своих "деяниях".

Защита Отечества требует жизни. Эта истина нам доста­лась от предков. Однако сейчас в священное понятие защи­та Отечества новыми "идеологами России" вносятся эле­менты сомнений. Доходят до чудовищного - оправдывают даже измену и предательство. Послушайте "идеологов", их эфиры - из предателей делают героев. Ну хоть заноси имена переметчиков в список героев Георгиевского зала в Кремле. "Идеологи" знают на чем сыграть, какие затронуть струны. Они пытаются вызвать сострадание к предателям. Но где же наша нравственность? Почему во имя благополучия предателей мы предаем действительных героев, наших товарищей-од­нополчан, павших на полях сражений? Видно, Великая Отечественная война не закончилась... Враг только поме­нял тактику, изменил свою стратегию, сменил наемни­ков... Но цели остались прежними — низвергнуть Вели­кую Россию, Советский Союз. Вероотступники заполни­ли уродливые ряды псевдодемократии. Если раньше линия фронта проходила всего в 25 километрах от Москвы, то сегодня она проходит через Красную площадь и через мо­гилу Неизвестного солдата.

Не все, наш мужественный Неизвестный солдат, возло­жили на твою могилу 23 февраля 1992 года цветы и венки. В этот день тебя пленили "селекционеры" уродливой де­мократии. Но зато ровно через год — 23 февраля 1993 года твоя могила утопала в море живых цветов. Это пришли почтить твою память коммунисты России, Трудовая Мос­ква, отряды Фронта Национального Спасения, другие патриотические и прогрессивные партии и движения. Веч­ная память тебе, Неизвестный солдат! Потомки всегда будут гордиться твоим подвигом!


На допросах, как ни странно, муж P.M. более всего ополчился на меня. Горбачев заявил, что я "говорил больше всех" и "громче всех". Но что конкретно говорил - умалчивает. Поэтому показания свиде­теля выглядят не густо! Но угодливому следствию и этого вполне достаточно по причине отсутствия других улик. А как я мог говорить спокойно, когда в стране творилось беззаконие? Когда рушилось го­сударство, и все катилось в бездну?!

Конечно, по псевдодемократическим меркам подобное поведение заслуживало наказания: "Ишь чего удумал — законы исполнять?!" Но ведь генерал еще и народный депутат СССР, и он обязан стоять на страже соблюдения законов.

...Из Крыма я прилетел в Киев. Встретился с Кравчуком, тогда еще не "паном". Кравчук меня принял учтиво (сказалось все-таки секретарство по коммунистической идеологии). Я тоже по-доброму попросил его отнестись с пониманием к нуждам текущего момента. Он повел себя так, как и подобает вести себя в серьезной ситуации советскому работнику, - пошел мобилизовывать массы на спокойст­вие и ударный труд на благо нашей Родины. Выражаясь старинным штилем, повел себя "благочинно". Сам лично выступил 19 августа по телевидению и радио, объяснил положение в стране, в чем не было ничего по сути нового. Чрезвычайная ситуация фактически давно имела место. Собрал Кравчук и представителей политических партий и движений, включая РУХ. То есть, на совещании были не только малороссийские демократы, но и те, кто пришел "самостий­но".

Все было пристойно и вполне единодушно. Даже голосистые экстремисты из числа прикарпатских "западенцев" вели себя дис­циплинированно. Со стороны могло показаться, что для "вильной" Украины наступило ее время. Одним словом, все делалось разумно, реалистично, оценивалась ситуация, и интересы народа не ущемля­лись.

Совсем иначе сложилась ситуация в Киеве после 21 августа. На недостроенной хате малороссийской демократии опять "поехала крыша", а ее жильцы начали укорять своего предводителя. Мол, политически пассивен, едва не привел Украину к гибели.

— Мы дали тебе две гетманские булавы, а ты? — вопрошал ман­датный депутат.

У Кравчука тоже были претензии к оппонентам: "Та рази ж то булавы? И вообще... На танк я не влазил!"

В условиях нарастающего политического кризиса "щирость" Лео­нида Кравчука стала превосходить и затемнять в его натуре и им­перскую державность, и польский гонор.

Чуть позже он больше не называл московских руководителей "героями", хотя относился к ним, несмотря на проблемы Черноморского флота, вполне по-партийному, по-братски, доказа­тельством чему послужила их встреча на Черноморском побережье...
Валентин Иванович, не считаете ли Вы, что главная вина в том, что армия меланхолически наблюдала, как разрушается го­сударство, ложится на наш генералитет? Генералитет в очередной раз предал интересы государства, как когда-то вынудил отречься от престола государи!
- Если взять крупные фигуры из окружения государя, то я не знаю таких, кто предал Николая II. К примеру, генерал Брусилов А.А. Его знаменитый прорыв в 1916 году на Юго-Западном фронте навечно вошел в мировую воен­ную историю. Пребывая в должности Верховного Главно­командующего с мая по июль 1917 года, он никакого отно­шения к Николаю II не имел и занимался чисто военными фронтовыми вопросами. Длительное время Алексей Алек­сеевич болел. Лишь в 1920 году в разгар вооруженной ин­тервенции Антанты А.А. Брусилов вступил в рабоче-крестьянскую Красную армию во имя защиты своего Оте­чества, которое нуждалось в этом, как никогда.

Теперь о событиях, начиная с 1917 года и до наших лет. Я не вижу ни одного крупного примера, если исключить измену генерала Власова, из которого следовало бы, что генералитет себя опозорил (Горбачев предал свой народ, хотя он и являлся Верховным Главнокомандующим, он не военный, не генерал).

Даже в условиях тяжелейших репрессий генералитет ос­тался на должной высоте, не затаил обид, честно и добросовестно выполнял свой долг, как в Великую Отече­ственную войну, так и в послевоенные годы. Это отмеча­лось даже Сталиным.

Думаю, уместно вспомнить один эпизод, рассказанный генеральным авиаконструктором Александром Сергеевичем Яковлевым. Дело происходило на даче Ста­лина под Сочи. По приглашению вождя там были В. Молотов, М. Калинин, К. Рокоссовский, А. Яковлев и еще не­сколько высокопоставленных лиц. Стояли, беседуя, на веранде дачи двумя группками — Сталин с Рокоссовским и отдельно все остальные. О чем шел разговор между первыми двумя, слышно не было. Но вдруг Сталин резко повернулся и направился к цветнику, который начинался сразу у веранды, энергично собрал большой букет роз, вернулся и громко, четко и тепло сказал: "Товарищ Рокоссовский, в свое время мы сильно обидели Вас. Но Вы оказались выше этих обид. Спасибо Вам за это, Констан­тин Константинович". И далее Яковлев пишет: "Мы виде­ли, что руки Сталина были глубоко изранены шипами роз, сочилась кровь". По тем временам подобный жест такого человека можно было оценить выше любой награды.

В период дремучей тьмы "славного десятилетия" хрущевского правления и тяжелейших страданий офи­церского состава, когда враз десятками тысяч военнослу­жащих остались за бортом армейской жизни (это косну­лось и лейтенанта, и генерала), вновь на стойкость была проверена преданность государству.

Период — конец 60-х, 70-е и частично 80-е годы (после Хрущева) — вообще характеризуется усилением развития и строительства Вооруженных сил и, следова­тельно, уровнем подготовки офицерского корпуса. Особая заслуга в этом принадлежит министру А. Гречко, а также начальникам Генштабов М. Захарову и Н. Огаркову. В этот период не только были созданы все необходимые стратегические группировки и соответствующая инфраструктура, но и достигнут наивысший уровень под­готовки войск и офицерского состава. И все это делалось с помощью и благодаря преданным государству генералам. Конечно, были и ошибки, но государственность опиралась на реальную надежную армию.

Что же касается перестройки, то роль и место генералов, их отношение к тому, что вытворял Горбачев и некоторые из его приближенных, я уже пытался осветить. Скажу чес­тно: обидно выслушивать, что генералы якобы в очередной раз предали государство. Я не вижу таковых, тем более среди тех, кто оказался в "Матросской тишине" или был по каким-то причинам досрочно уволен. И сейчас подавляю­щее большинство генералов и адмиралов — это честные, добросовестные, компетентные военноначальники, истин­ные патриоты Родины.

19 августа. В народе говорят - Преображение Господне. В этот день многие, спрыгнувшие без команды "сверху" с паровоза "КПСС-1991", бросились с раннего утра уплачивать членские взносы за не­сколько предыдущих месяцев, объясняя это своим парторгам разными неубедительными причинами. Некоторые откровенно признавались: "Видно, придется свой партбилет на огороде откапы­вать". Как много стояло за этими немудреными словами!

Не отослал партбилет на заре "перестройки" в ЦК, не спалил, подобно театралу Марку Захарову, публично на огне, а завернул в тряпицу, положил в коробочку и закопал глухой дождливой ночью. До лучших времен. Как при фашистской оккупации!

В этот день в посольствах СССР за рубежом кое-кто отважился снять потихоньку портреты супруга P.M., на которых косметолог-Политиздат сделал все, что от него требуется. Обыватели гадали за утренним чаем, что будет дальше. А дальше прокрутили на свой манер фильм "Ленин в Октябре". Получилось пошло, мало того, покорежили людям судьбы...

Герой Социалистического труда Николай Ильич Травкин, народный герой, блистательный знаток придворной жизни французских королей и императоров, их пассий, уже с утра пробирался сквозь возведенные "баррикады" в Белый дом. Ночью прошел сильный дождь. Лужи были велики и Николаю Ильичу, лю­бовно прозванному в родном парламенте "нашим Ильичом", с трудом удалось пройти целым и невредимым среди балок и разного хлама, и не успевших опохмелиться бомжей. Ильич посматривал на танки...

Думаю, что правильно он посматривал — танки на улицах, пло­щадях столицы — акция ошибочная. Но немногие из "оборонявшихся" тогда догадывались, что и в Кантемировской и Таманской дивизиях не хватало личного состава. Его было мало даже для охраны самых важных объектов. А главная цель была именно в этом - охранять объекты. И это подтвердят все. Один яркий штрих из августовской палитры. Цены в кооперативных ларьках упали на 25-30%! Комментарии излишни. А уже в сентябре цены поднялись на 50, в декабре — на 100 процентов.

Процитирую только избранные места из Постановления №1 ГКЧП. Вспомним, что там написано? Этот документ объявлял недей­ствительными законы и решения органов власти и управления, противоречащие Конституции и законам СССР — шаг совершенно естественный для любого нормального государства. Оно предусматривало расформирование структур власти и управления, военизированных формирований”, действующих вопреки Конститу­ции и законам СССР. Предполагалось разоружить БАНДЫ, настоя­щие банды, существовавшие во многих районах.

Документ также имел в виду, что будут взяты под контроль важ­нейшие народно-хозяйственные объекты: АЭСы, ТЭЦы, химкомби­наты, мосты, аэродромы, органы государственной власти. Какое преступление?!

Решено было вести беспощадную борьбу с коррупцией и теневой экономикой.

Признавалась несовместимость сочетания работы в структурах власти и управления с предпринимательской деятельностью. Это уж совсем нож к горлу мафии. Как ей жить тоща? На одну зарплату, что ли?

И уж, разумеется, не могло не вызвать бурю негодования у так называемых "демократов" забота ГКЧП о сборе урожая.

У Белого дома было много забавных историй. Полковник милиции А. Шиликов из Орла рассказывал, как к нему подходили "блатари" и тепло говорили: "Не думали мы, начальник, что на одно дело пой­дем..." И похлопывали дружески по плечу.

За психодейством в Москве зорко следили деловитые парни из американского посольства с бройлерными мускулами. Посольство было натыкано всякой аппаратурой. Эту аппаратуру гоняли на всех мыслимых и немыслимых режимах, и она, в конце концов, не вы­держала и загорелась адским пламенем.

В скверике у здания посольства приготовили ящики с "коктейлем Молотофф" (зажигательной смесью). А на выходе из туннеля, что проходит в целой версте от Белого дома, под Калининским проспектом, уже расположились теле- и радиокорреспонденты, что­бы своевременно запечатлеть попадание армейских патрульных ма­шин в западню. Журналисты с понятным нетерпением ждали в за­баррикадированном троллейбусами туннеле появления военных патрулей на бронетехнике, направленных на охрану здания МИДа.

Желание увидеть, как в нашу советскую, то есть "вражескую", бронетехнику полетят бутылки с зажигательной смесью, бетонные плиты, арматура, бревна, росло с каждой секундой. И когда это случилось, журналисты возликовали. А проведенные видеозаписи теперь используются следствием как документ доказательства ... хорошего сценария. Вот только никто не называет автора...
Валентин Иванович, Вы, очевидно, получали по линии ГРУ разведданные о том, как и какие центры на Западе планируют расчленение СССР. Отчетливо было видно, что вся горбачевщина - это непрерывная реализация этих планов. Скажите, неужели Вы и Ваши коллеги не замечали этого и не выражали хотя бы своего недоумения?
- В определенной степени и был информирован о том, что наши соответствующие органы прекрасно знали, к че­му стремится Запад и особенно ЦРУ США. Естественно, принимались контрмеры достаточной эффективности.

О тайной войне против СССР, начатой еще задолго до Горбачева, свидетельствует доклад Ю. Андропова 1977 го­да руководству страны. Там мы впервые встречаемся с "агентами влияния", главная задача которых состояла в развале нашего государства изнутри. Этот доклад был за­читан Председателем КГБ В. Крючковым на закрытом за­седании Верховного Совета СССР. Обратите внимание, об "агентах влияния" наши разведчики информировали руководство КГБ еще в 1977 году. Уже тогда спецслужбам США было ясно, что ни военной силой, ни "холодной вой­ной", ни экономическим давлением Советский Союз не сломить. И было принято решение — взорвать его из­нутри, для чего различными способами и готовили этих агентов.

Бывший шеф ЦРУ США Р. Гейтц открыто заявил, что развал Советского Союза был заветной мечтой. Соответ­ственно принимались и меры. "Но то, что творится у вас сейчас, даже для нас кошмар", — откровенно признался Гейтц на страницах "Известий" 12 декабря 1991 года. Признался после так называемого "путча". В этом же но­мере газеты опубликовано довольно прозрачное заявле­ние Буша о том, что никому нельзя забывать - перестройку в Советском Союзе благословили США и только благодаря поддержке Америки (надо понимать — спецслужб США), Горбачев приобрел всемирную извест­ность. Так что в поставленном Вами вопросе все четко определено: вся горбачевщина - это непрерывная реализация этих планов, чудовищных планов по развалу страны.

Хочу также обратить внимание на то, что В. Крючков, являясь Председателем КГБ, на упомянутом выше закрытом заседании Верховного Совета СССР дал столь резкую и четкую характеристику состояния дел в стране, в том числе ее безопасности, что это обязывало Президента к немедленным действиям. Однако их не последовало. Умышленно, разумеется.

Мало того, Горбачев уехал в отпуск, тем самым подтал­кивая недовольных тяжелой обстановкой к действиям, ос­таваясь при этом, как всегда, в тени.

Впервые Горбачев насторожил меня, когда теплым июньским днем, еще в 1985 году, во время посещения Ленинграда вышел пооб­щаться с народом на "Невскую першпективу". Он демонстрировал "хрущевскую открытость". Меня поразила способность нового перестроечного Ахиллеса уметь не сказать ровным счетом НИЧЕГО. Горбачевскую манеру пусто вещать, говорить часами без передышки вскоре переняли и младые вожди. Забыли вожди слова пушкинского Бориса:

Будь молчалив: не должен царский голос

На воздухе теряться по-пустому;

Как звон святой, он должен лишь вещать

Великую скорбь или великий праздник.

Но часто Горбачев, не находя нужных аргументов, "спотыкался". От долгого сидения в райкомо - горкомо - крайкомовском кресле он отвык выслушивать контрдоводы. Покрикивать на оппонентов ему запрещали специалисты по "имиджу". А когда все же генсек срывался, то начинал заговариваться, терял нить речи. Беспомощно жестикулировал. Казалось, что перед нами несостоявшийся "дуче". Помните: "Вы что, 37 года захотели?" — истерично выкрикивал он на учредительном съезде КП РСФСР.

А теперь спросим себя: "Много ли надо было, чтобы испугать до смерти генсека?" Уверен, что приди к нему в фороский замок не с уговорами, а с обычными твердыми требованиями, он бы враз подпи­сал все, что ему посоветовали. И поклялся бы на всем, что ему предложили. И еще поблагодарил бы! Думаю, что сейчас он сожалеет о несостоявшемся принуждении. При деле бы остался...

Но партийные работники, они-то видели, как вершит предательство Горбачев? Видели и помалкивали. А "Цезарь" их потихоньку тасовал, словно колоду карт. Задвигал опасных подальше, ненадежнее, бесповоротно. УЖЕ НАВСЕГДА.

Удерживались наплаву лишь те, кто продолжал громче всех кричать о необходимости перестройки, демократизации и гласности, кто озвучивал генсека, потакал развалу или кто всего год-два назад пришел в ЦК и для себя выхода не видел.

Но всему положен предел. Даже терпению. И коммунисты нако­нец-то возроптали. На последнем Пленуме ЦК из зала потребовали отставки Горбачева. Шум пробежал по залу! Однако мальтийский кавалер тоже не дремал. Он заявил, что сам подает в отставку. Но прежде чем сделать всех сиротами, он дал понять, что уже как Президент самолично решит, как поделить имущество и партийную казну, обворовать партию.

Участники Пленума оценили подобный расклад и бросились уго­варивать Горбачева, своего "благодетеля". Они прекрасно понимали, что уйдут в никуда...

Чтобы смысл происходящего дошел до членов ЦК во всем его ужасе, генсек хлопнул дверью. Дело ограничилось лишь обсуждени­ем очередного варианта программы. Собраться вновь, еще раз членам ЦК не довелось. Наступило 19 августа.

А накануне 18 августа я приехал в Крым. Когда посланцы ГКЧП вошли к Горбачеву, супруг P.M. струхнул: "Вы арестовывать меня приехали?" "Это Ельцин вас подослал?" Его стали успокаивать — приехали друзья. Не ожидали мы такого оборота. Право же, не ожи­дали. Как могло прийти в голову подобное? Уж не болен ли он? И взгляд какой-то нездоровый...

Когда он окончательно осознал, что никто не собирается причинять ему вред, то осмелел. Одного даже выставил за дверь. И опять принялся за словоблудие, развернул дискуссию. Переливает из пус­того в порожнее, ни "да", ни "нет". Но явно с намеком: "Валяйте! Валяйте, но без меня". А как он пересыпал свою речь не­парламентскими выражениями! Заслушаешься! Но со мной говорил только на "Вы" и не бранился.

Депутация "заговорщиков" ушла, а "Цезарь" послал своих охранников за... напитками.


Валентин Иванович, перестройка завершилась гигантской ложью о так называемом путче. Теперь уже, пожалуй, никого не надо убеждать в том, что никакого путча не было, а была грубо разыгранная провокация с целью ликвидации СССР. А, по-вашему, что представлял "путч"?
- Само слово "путч" (кстати, немецкого происхождения, может, оно и появилось, что им пользо­вался "первый немец") совершенно не соответствует сущ­ности действий ГКЧП.

Смехотворным выглядит утверждение, что ГКЧП поста­вил перед собой цель совершения государственного переворота или что ГКЧП антиконституционный. Нао­борот, преследовалась цель сохранения Союза и соответ­ствующих государственных структур на всех уровнях, ста­билизации обстановки, выполнения требований Консти­туции и указов президента СССР. Поэтому абсурдно заяв­ление следственных органов, что ГКЧП было Антикон­ституционным. ГКЧП, смею утверждать, создано было ВО ИМЯ КОНСТИТУЦИИ. Плохо, что не защитили ее, не разъяснили толком народу свои цели.

Но переворот государственный произошел. И, по моему мнению, легко читаются три этапа. Первый — созревание условий. Назовем его подготовительным этапом. Он занял весь период преступной перестройки, особенно ярко он проявился в 90-91 годах.

Второй этап характеризуется подталкиванием Горбачевым своих соратников к выступлению, протестом близких к нему людей против бездействия в условиях уже надвигающейся катастрофы. Этот этап занял около трех дней. Не три года и даже не три месяца, а всего-то три дня!

Третий этап — основной, когда государственный переворот произошел фактически. Он обозначил свое начало разгоном Съезда народных депутатов СССР 6.9.91 года и выделением из состава Советского Союза республик Прибалтики в течение трех дней, а не пяти лет, как предусматривалось Законом. Дальнейшее всем хорошо известно — в декабре Союз вообще перестал су­ществовать как государство.

Таким образом, так называемый путч, а фактически вы­ступление, протест горбачевского окружения мог только сбросить пелену и маски со всех и всего, обнажить истин­ное состояние дел в нашем государстве, заставить весь народ убедиться в том, что надо принимать незамедлитель­ные меры для предотвращения развала Союза. О чем, кстати, я писал уже в конце августа 1991 года Ге­неральному прокурору России В. Степанкову.

Промедление было смерти подобно. И дико, несуразно звучат утверждения, что Василий Стародубцев, Александр Тизяков — гордость нашего народа — вдруг стали измен­никами Родины...

После возвращения из Фороса Горбачев заставил мир ахнуть — "путчисты" ему отключили связь и угрожали... Но, мало кто знает, что Горбачев по "испорченным и отключенным" гэкачепистами те­лефонам мог при желании позвонить кому угодно, так же, как мог и выехать за пределы дачи, но намерений таких не имел. А чего стоит романтическая история, как некая дама из окружения Горби вынесла из фороского дворца "на волю" в своих одеяниях несколько видео­кассет с обращением мужа P.M. к своему народу. Интересно, будет ли Горбачев демонстрировать эти одеяния в качестве вещественного доказательства на будущем процессе по делу ГКЧП?

... Ну, а что же ГКЧП? А он двое суток 19 и 20 августа ломал голову — как соединить несовместимое: спасти народ и страну от ка­тастрофы и одновременно сохранить чистым президентский мундир? В итоге российское руководство выступило против самого ГКЧП. Не желая накалять ситуацию, члены ГКЧП самораспустились. Дали войскам команду очистить Москву и вернуться в пункты постоянной дислокации. А сами на самолете отправились к Пилату-Горбачеву в полной уверенности, что президент разрядит обстановку, все поставит на свои места. Рассчитывали на его благоразумие, никто не думал о своей личной безопасности и охране. Но Горбачев избрал в соответ­ствии с "новым мышлением и общечеловеческими ценностями" свой вариант: "преступников" арестовать, Съезд народных депутатов СССР распустить, КПСС разогнать! Себя же, Президента, макси­мально укрепить и обезопасить. А собственное ренегатство и предательство скрыть или выдать за героизм и подвиг! В целом же — продолжать процесс, который пошел еще в апреле 1985 года.

По старой привычке "Цезарь" решил сделать широкий обкомов­ский жест: наградить медалями и орденами храбрых победителей. Президент прилюдно предложил присвоить звание Героя Советского Союза Б. Ельцину. Не оставил он без внимания и Г. Попова, де­мократического мэра, главного "моржа" и правого крайнего в фут­больной команде Москвы. Но ни тот, ни другой не польстились на горбачевские награды. Зато родилась мысль учредить медаль "За­щитник Свободной России". Правда, списки "героев" в "этой стране" решено было не публиковать...

Итак, процесс пошел! Но юрист, он же специалист по сельскому хозяйству, Горбачев, к сожалению, не был силен в физике: коль процесс пошел, то им надо управлять. А у нас он идет до полного распада. Но уже без Горбачева, о чем он горько сожалеет, не имея ни стыда, ни совести перед своим народом.

Страна развалилась, Горбачева смыло с палубы корабля, как за­бытую юнгой швабру...

Валентин Иванович, несмотря на то, что политической подготовке уделялось огромное внимание, наша армия оказалась насквозь аполитичной, а военнослужащие, с которыми довелось беседовать, — сущими детьми в политике. Так что же, выходит, не тому учили людей?
- Почему же не тому? Вот именно тому и учили, чтобы армия во всех национальных конфликтах занимала пози­цию защиты народных интересов. Учитывая, что народ на­ходится по обе стороны баррикад, армия, тем и занималась, что снимала накал и успокаивала враждующих, не давала убивать друг друга. Что же касается того, что творилось в верхах, то это не дело армии. Как можно было, допустим, говорить всю правду о А.Яковлеве даже офицерам, хотя уже в 1990 году он был расшифрован всем составом Съезда народных депутатов, Верховным Советом СССР И ЦК КПСС?! Уже контурно был очерчен как предатель народа и партии. И печать об этом открыто говорила, к примеру, статья "Архитектор у развалин". Но его, члена Политбюро ЦК КПСС, члена Президентского Совета опекал лично Президент страны. Яковлев был самым близким до­веренным лицом Горбачева, потому что последний сам по­пал к нему "под колпак".

Внутренние политические интриги, на мой взгляд, не дело офицеров. Суть политичности каждого военнослужа­щего состоит в том, чтобы знать, от кого надо защищать Отечество, что из себя представляет вероятный противник, какие у него могут быть замыслы, как защи­щать нашу страну, как использовать для этого имеющиеся оружие и боевую технику. Как раз этим армия и занима­лась.

Вы говорите, что военнослужащие, с которыми Вам до­велось беседовать, оказались "сущими детьми" в полити­ке. Думаю, Вам просто не повезло - у нас в армии есть много примеров, когда не только офицеры, но и солдаты прекрасно разбираются в сложнейших коллизиях внеш­ней и внутренней политики, жизни нашего государства. Поэтому считаю, что мы все-таки учили тому, чему надо учить воина-защитника Отечества. Не вселять в него дух протестанта, ревизиониста и, тем более, анархиста (под видом демократии), а воспитывать в нем мыслящего чело­века, патриота, глубоко понимающего события и явления современной жизни, способного свободно и независимо высказать свое мнение, но при этом осознанно и строго выполняющего свой конституционный долг, долг перед народом, требования воинской присяги и приказы коман­диров. Без этого армия немыслима.

„Любой историк нам сегодня расскажет, чем закончилась в Афга­нистане английская колониальная авантюра. Афганская тема встречается и у Р. Киплинга. Вспомните стихотворение "Шиллинг в день".

На процессе "по делу КПСС" в Конституционном суде заведую­щий Международным отделом ЦК КПСС В. Фалин поведал, сколь келейно принимался вопрос по Афганистану. Необходимо отметить

- Генштаб был против введения войск в Афганистан.

А все наши беды в этой стране начались со свержения короля Захир-шаха. Но сменивший короля занимавшийся в основном охотой и обустройством своего гарема Дауд вскоре сам пал жертвой заговора. Не хочу судить, в состоянии ли был король-бонвиван выправить ситуацию. Все закончилось тривиальной междоусобной резней.

На излете горбачевщины демократическая пресса, тесно связанная со Старой площадью и контролируемая А. Яковлевым, принялась охаивать на­ших воинов, вся "вина" которых заключалась в том, что они честно выполняли свой воинский долг.

Нет слов, война ужасна и бесчеловечна. Но давайте задумаемся: лишь за один только 1992 год, отмеченный победной поступью гайдаровских "реформ", от рук убийц и бандитов в России погибло больше людей, чем за десять лет афганской войны. А в Таджикистане - более 20 тысяч человек. И никого из "дежурных гуманистов" эти факты не тронули. А жаль! Ведь об этом следовало бы кричать на всех углах и перекрестках.

Кстати, о наших потерях в Афганистане. С января 1985 года до вывода всех советских частей из этой страны потери ежегодно (в сравнении с предыдущим годом) уменьшались в 1,5-2 раза. А если учесть, что в период вывода наших войск вообще не было потерь, то можно себе представить, сколько было сохранено жизней наших во­инов-афганцев.

В чем заключались мои функции как руководителя представительства Минобороны СССР в Афганистане? Перечислю главные: руководство советскими войсками; помощь в строительстве Вооруженных сил Афганистана; осуществление и контроль за взаимодействием советской и афганской армий; оказание всяческой по­мощи президенту Афганистана — Верховному главнокомандующе­му; участие в проведении в жизнь политики национального примирения; подготовка и проведение важнейших операций против особо опасных банд; встречи с полевыми командирами враждебных отрядов оппозиции и поиск путей примирения с ними.

Кое-кто почитал за подвиг проехать разок-другой по мирным улицам столицы в трамвае. Мне же приходилось сажать вертолет на поле боя не в силу каких-то эмоциональных порывов и завоевания авторитета, а по причине жесткой необходимости. Других вариантов не было.

С 1985 года дела нашей Армии в Афганистане пошли повеселее, чего не скажешь о нашей стране. Назову важнейшие военные собы­тия:

1985 год — операция на Кунарском ущелье. Отныне мы сво­бодно проезжали по всему ущелью. А это 200 километров! В этом же году очистка от банд районов, прилегающих к Кабулу.

Первая половина 1986 года — мощная операция в округе Хост. Мы тогда взяли на границе с Пакистаном важнейшую базу и арсенал душманов Джаварра.

В 1986-1987 годы — снова успешные операции. На этот раз западнее Герата. Особенно мне запомнился разгром моджахедов на базе Какари-Шашари по соседству с иранской границей.

1987 год отмечен разгромом крупных банд в районе Кандагара. Бои шли непрерывно 6 месяцев (апрель-октябрь). Это было настоя­щее пекло, температура в тени достигала 50-55 градусов.

Благодаря операциям в районах Кандагара и Герата социально-политическая обстановка на Западе и Юге Афганистана наконец-то стабилизировалась. И осталась такой по сей день.

Особенно запомнилась операция по взятию базы Джаварра. Про штурм Измаила знают, кажется, все. Кое-что слышали и про "линию Мажино". Эти укрепления считались неприступными. Допустимо ли сравнивать их с базой Джаварра? Но то, что сама база и оборона вокруг нее построены по последнему слову науки и техники и счи­тались западными да и восточными спецами неприступными — это неоспоримый факт. Вокруг базы имелось несколько оборонительных линий. Добавьте к этому, что находится она в скалистых горах. Система противовоздушной обороны базы обеспечивалась ультра­современными средствами. Чрево базы— глубокие туннели, про­низывающие всю ее территорию. В них размещались заводы по производству боеприпасов и ремонту оружия, пункты управления, госпитали, склады. Все то, без чего невозможны война и победа при длительной осаде.

Но Джаварра тоже пала. И это несмотря на фанатичное сопро­тивление оборонявших ее душманов. В одном из боев "Стингером" был сбит самолет командира полка штурмовиков подполков­ника А.Руцкого. Летчик уже на малой высоте катапультировался, получив травму, но остался жив.

Мне приходилось не только воевать с душманами. Начиная с 1985 года, чаще всего, я их мирил между собой.

...Если мы пройдемся по карте от Кушки до Кандагара с цирку­лем и линейкой, то нас поразит сложнейший маршрут длиной более тысячи верст. Именно по этому пути на западе страны поступали в Афганистан грузы, без которых народ и армия не могли обойтись. Это была дорога жизни, как и трасса Термез-Кабул на востоке.

Как правило, все дороги контролировали банды, враждующие друг с другом. "Враг моего врага — мой друг" — гласит восточная поговорка. Но у нас была другая цель — мы старались подружить душманов. Поскольку, когда они начинали ссориться, дорога пре­вращалась в кромешный ад.

Примирить банды — тяжелейшая задача. Для начала мы со­общали предводителям банд о своих добрых намерениях. Да так, чтобы они не заподозрили нас в коварстве, в стремлении подстроить им ловушку. У афганцев коварство не проходит: они интуитивно чувствуют — пришел ты с добрыми предложениями или враждебны­ми.

Люди знают, что порой даже трудно примириться любящим супругам. А каково в условиях, когда задаешься целью помирить злейших и кровных врагов? Можно, конечно, попытаться решить вопрос силой. Но я был уверен, что в Афганистане успех такого шага равнялся бы нулю.

Обычно душманы на встречи со мной приходили первоначально с большой охраной в 50-100 человек. Количество телохранителей как бы говорило о "социальном статусе" переговаривающихся сторон. Я же приходил на такие встречи, как правило, с одним переводчи­ком. Однажды под Гератом я собрал десять полевых командиров (кстати, восемь из которых были в прошлом муллами). Переговоры обещали быть нелегкими. Надо было выбрать правильный тон, най­ти верные слова. Когда я пришел на переговоры, то первым делом достал Коран и положил его перед собой на стол, затем вынул носовой платок. Бородатые, обвешанные смертоносными погремушками му­эдзины насторожились. Развернув платок, я показал им необыкно­венно красивый, и, как выяснилось позже — полудрагоценный ка­мень. Я сказал собравшимся: "Вы пришли сюда, уважаемые, на встречу со мной — с оружием. Я же пришел к вам с открытым сердцем. У меня нет камня за пазухой. У меня с собой лишь этот камень, который я поднял на берегу реки на память. Этот камень у меня в руке, как цветок, он так же прекрасен и вечен, как и ваша страна!"

Не знаю, смогли переводчик перевести русскую идиому на пуш­ту и фарси, сохранив весь колорит русской речи, однако переговоры тогда прошли на редкость успешно. Вы спросите, что это был за камень? Не знаю, поднял по пути, направляясь на переговоры!

Да, тяжелый это труд — договариваться с моджахедами и, тем более, мирить их между собой. Постоянно присутствует большой риск. Но ведь мы справлялись! И какая же безотрадная картина представала передо мной на съездах, на Верховном Совете СССР, когда президент Горбачев якобы не справлялся с ситуацией, ввергал страну в пучину раздоров, конфликтов. Это наших-то соотечествен­ников, родных и близких, веками живших в добре и согласии.

ВАЛЕНТИН ИВАНОВИЧ, тема Афганистана долгое время была закрытой для журналистов. Что же на самом деле случи­лось?
- Генеральный штаб категорически, как я ухе отме­чал, возражал против ввода войск в Афганистан. Эта по­зиция была известна не только одному министру обороны Д. Устинову — она докладывалась начальником Генштаба Н. Огарковым и руководству страны. Мотивы, на наш взгляд, нашлись самые убедительные: внутренние конф­ликты афганские руководители должны разрешать иск­лючительно самостоятельно; ввод войск чреват падением авторитета в глазах своего народа, народа Афганистана и мировой общественности; вполне вероятно, что наше присутствие в этой стране спровоцирует развязывание бое­вых действий; слабое знание обычаев и традиций афган­цев, особенностей ислама, национально-этнических и родоплеменных отношений поставят наших воинов в весьма затруднительное положение.

Сегодня очень важно, чтобы мы, рассматривая пробле­му Афганистана, рассуждали с позиций тех лет, а не с позиций 1993 года. Ведь более 12 раз руководство Афга­нистана в настоятельной форме просило нас ввести войска.

Чем же руководствовались Брежнев, Андропов, Гро­мыко, Устинов? На мой взгляд, здесь присутствуют два принципиальных момента. Во-первых, стремление не до­пустить разгула "аминовских" репрессий - Амин в то время уничтожил уже тысячи безвинных афганцев. Во-вторых, необходимо было исключить обращение Амина к амери­канцам за помощью, с которыми он начал заигрывать. Воспользовавшись ситуацией, США смогли бы поставить вдоль советско-афганской границы свою контрольно-из­мерительную аппаратуру, способную снимать все пара­метры с опытных образцов нашего ракетного, авиацион­ного и другого оружия, которое проходило у нас испы­тания на полигонах в Средней Азии. А это, конечно же, поставило бы СССР в очень сложное положение. Все это обусловливало ввод.

Когда решение о вводе советских войск все-таки состо­ялось, то Генеральный штаб предложил свою альтернати­ву: войска ввести, но стать гарнизонами в крупных насе­ленных пунктах и в боевые действия не ввязываться. Рас­считывали, что само присутствие наших частей стабили­зирует обстановку, и оппозиция прекратит боевые дей­ствия против правительственных войск. Предложение было принято.

Но в первый же месяц ввода начались провокации. Зло­стным таким шагом со стороны душманов стало зверское убийство наших офицеров - советников в артиллерийском полку 20-й пехотной дивизии на севере страны. Советское командование вместе с военным и политическим руковод­ством в Афганистане было вынуждено принять меры пре­сечения. Это, в свою очередь, вызвало ответную реакцию. А далее боевые столкновения покатились по всей стране.

Надо подчеркнуть, что и в 1983-м, и особенно в 1984 г., Генеральный штаб категорически настаивал на том, чтобы политики и дипломаты немедленно приступили к развязыванию этого затянувшегося узла политическим путем.

Однако руководство Афганистана во главе с Кармалем, человеком с большими амбициями и не столь значитель­ными способностями, не могло или не пожелало поддер­жать такие меры. Оно мыслило только в рамках своих ин­тересов — удержаться у власти любым путем.

Становилось все яснее, что ситуация не только заходит в тупик, но и будет приобретать все более трагический характер. В апреле 1986 г. Кармаль уходит со своего поста и уступает место Наджибулле, лидеру совершенно другого склада. Несмотря на молодость (ему было около сорока), он умел анализировать обстановку, делать реалистиче­ские выводы, принимать решения с предвидением и в ин­тересах народа, как и положено президенту.

Наджибулла — истинный патриот, и он сделал все, чтобы найти выход из положения политическим путем, причем не занимался, как его предшественник и генсек, демагогией.

Конечно, как и у любого человека, были у него теневые стороны: будучи пуштуном, отдавал предпочтение людям своей национальности.

С приходом Наджибуллы начала действовать принци­пиально новая политика - политика национального при­мирения. Она предусматривала немедленное прекраще­ние огня, встречи всех лидеров противоборствующих сто­рон, создание переходного правительства и проведение всеобщих выборов. Если бы руководители США были бы заинтересованы в мирном разрешении афганской про­блемы и, в том числе, в выводе советских войск, они, не­сомненно, повлияли бы тогда на "альянс семи" лидеров оппозиции. Однако все делалось наоборот - разжигалась ненависть и непримиримость к правительству республи­ки, усиливались поставки вооружений. США делали все, чтобы СССР не смог вывести свои войска из Афганистана и продолжал нести социально-политические, экономиче­ские и военные потери. А как на это реагировало наше политическое руководство? Да, никак!

Не могу не сказать и о том, как выполнялись договорен­ности, достигнутые в Женеве между СССР и Афганиста­ном — с одной стороны, и США и Пакистаном — с другой, о нормализации обстановки в Афганистане. Представи­тельство МО СССР в Афганистане настоятельно просило руководство в Москве, особенно МИД, добиться, чтобы параллельно с выводом войск нашей 40-ой армии закры­вались бы пакистанские территориальные центры под­готовки боевиков оппозиции, ее арсеналы, базы, склады и другие объекты. Причем так: освобождается военный городок от наших войск в Афганистане - ликвидируется и объект оппозиции в Пакистане. Тем более, что сложи­лось равное соотношение объектов: у нас — 183, у моджахедов—181.

Руководство в Москве вроде бы согласилось с наши­ми предложениями, но никаких практических шагов не предприняло. Соглашение действовало, по сути, только в отношении советских войск. СПРАШИВАЕТСЯ, ЗАЧЕМ ТОГДА НАДО БЫЛО ВСТРЕЧАТЬСЯ В ЖЕНЕВЕ, ЕС­ЛИ ЭТО НИ К ЧЕМУ НЕ ОБЯЗЫВАЛО НИ США, НИ ПАКИСТАН? Мы ведь могли вывести свои войска, согла­совав это только с правительством Афганистана на дву­сторонней основе. То есть, поступив так, как сделали при вводе войск.

В то время все это выглядело очень странно. Даже при­ехала команда наблюдателей ООН - группа офицеров из разных стран Европы во главе с финским генералом. На них тратились огромные деньги (18-25 тысяч долларов в месяц каждому), чтобы они "обеспечивали контроль вы­вода советских войск", будто бы мы сами не были заин­тересованы и не могли обойтись без этого контроля!

Оппозиция же сразу отказала представителям ООН в посещении своих объектов и никого туда не допускала.

Все это было для нас СТРАННЫМ В ТО ВРЕМЯ. А сегодня ясно: мы исполняли роли по сценарию, разрабо­танному за океаном! Американцы при этом набирали престиж, борясь за первенство в мире. СССР, по милости дипломатов, все больше сдавал свои позиции. Второй за­дачей США было "выветривание" из Афганистана всего советского, укрепление позиции моджахедов, которые должны были прийти к власти и проводить в перспективе проамериканскую политику.

Говоря об Афганистане, хотелось бы несколько слов сказать об уроках и выводах, которые мы в итоге сдела­ли. Во-первых, надо согласиться с тем, что принятое офи­циальное решение на ввод войск не является "плодом не­домыслия" — оно было неизбежно продиктовано обста­новкой "холодной войны" с ее конфронтацией и постоян­ной подозрительностью Запада к Востоку и наоборот. Во-вторых, народы Афганистана были нам благодарны за всестороннюю помощь. В-третьих, в Афганистане с по­мощью Советского Союза были созданы современные вооруженные силы. В-четвертых, с оппозиции были сбро­шены маски, всем стало ясно, что она вела не священную войну за свободу, а боролась и продолжает бороться меж­ду собой за власть. В-пятых, параллели нашего пребыва­ния в Афганистане и американцев во Вьетнаме нет и не может быть ни по целям, ни по задачам, ни по методам действий, ни по итогам. В-шестых, наши воины, прошедшие афганское пекло, приобрели колоссальный боевой опыт. Это, несомненно, обогатит нашу военную теорию и практику.

Утром 22 августа 1991 года меня пригласил на заседание колле­гии Министерства обороны начальник Генерального штаба генерал М. Моисеев. Он объявил, что приказом президента СССР временно вступил в должность министра обороны. Прокомандовал Моисеев Вооруженными Силами чуть больше суток. Почти столько, сколько и первый заместитель Крючкова Л. Шебаршин.

М. Моисеев попросил меня находиться на квартире или на даче. Он также сообщил, что приказом Горбачева я отстранен от должно­сти главкома Сухопутных войск. Я передал дела генералу А. Бетехтину, ожидая, когда начнут разбирательство.

...Но через 24 часа переступил порог тюрьмы. На следующий день один из арестантов уступил мне свое место, лучшее в камере. Меня узнали ... Да я и сам все рассказал своим сокамерникам. Не было у меня чего-либо утаивать — ни в прошлом, ни в настоящем. Я всегда жил на виду у людей.

Из камеры в камеру меня переводили семь раз. И надо полагать, в каждой был "прописан их человек", жаждущий узнать подробно­сти неслыханного "заговора". Чувствуя это и чтобы лишний раз не нервировать томящуюся в камере личность, я с первых же минут пребывания на новом месте подробно рассказывал все, что было мне известно по делу ГКЧП. Возможно, этот мой жест оценит ведомство В. Степанкова - сколько суточных сэкономил, скольких работни­ков досрочно вернул в родные семьи!

Генеральный прокурор РФ чтил закон. По крайней мере, на словах. А его подчиненные в это время успели толкнуть за притих­шие пределы Ближнего и Дальнего Зарубежья - в "Шпигель" - кассеты с секретными материалами по "делу ГКЧП". За них не стыдно, стыдно за нашу страну, обидно за наш народ.

Прокурор чтил закон. И чтобы показать всю глубину падения "путчистов", решил опубликовать вместе с заместителем книгу, фактически состоявшую из секретных материалов ведущегося еще тогда следствия по этому же делу. Уникальная в правовом отношении ситуация не регулировалась законом. Параллельно со следствием на страницах печати, по радио и телевидению постоянным пото­ком лились угрозы в адрес арестованных. Конечно, это делалось для того, чтобы угодить своим руководителям и, прежде всего, юристу Горбачеву, который поспешил объявить нас преступниками (видно, во время учебы он больше занимался комсомольскими делами, а не юриспруденцией). Нас пытались духовно сломить. Никто в следст­венных органах не задавался целью установить истинные причины появления ГКЧП.

С обитателями "Матросской Тишины" отношения у меня складывались хорошие, даже дружеские, впрочем, как и с охраной. Со следователями дело обстояло сложнее. Я сразу ощутил на себе давление следователя Ю. Любимова. Дело усугублялось еще и тем, что на момент своей "посадки" я не был знаком ни с УК, ни с УПК РСФСР. Да и адвоката не было, когда начался первый допрос.

Однофамилец небезызвестного режиссера исполнял роль "ста­рообрядного" следователя. Сменивший его Ю. Леканов, замешанный в переправке кассет в "Шпигель", играл до начала допроса роль "демократического следователя". Три дня подряд Леканов, прежде чем сделать видеозапись, убеждал меня "взять всю вину на себя", мотивируя это кодексом офицерской чести. Не ясно было только: чью вину? и в чем эта вина заключалась? Еще более нелепой звучала привязка к кодексу офицерской чести.

Чувствуя, что этот вариант может не пройти, Леканов избрал "дополнительный путь". Он выдал себя (не грубо, разумеется) за сочувствующего "идеям ГКЧП": "Вы же помните, Валентин Иванович, что наговорил Ельцин в Доме кино? Ведь он тогда еще призывал к драке".

Я честно признался, что даже не слышал о таком выступлении. Кто что там говорил - меня не интересует. Моя главная задача - защита Отечества!

Сегодня уже всем ясно, что следователям приказали выжать из подопечных признания о том, что мы якобы преступники.

Леканова не интересовали мои личные показания. У него была одна задача — сфабриковать "дело".

Первое обвинение, которое предъявили узникам следственного изолятора, по своей сути не имело под собой никаких оснований. Это обвинение мы опротестовали, предъявив соответствующие объясне­ния в свою защиту. Об измене Родине мы и не помышляли. Это был явный наговор.

Генеральная прокуратура, в свою очередь, ознакомившись с нашим законным возмущением, быстро переориентировалась и предъявила нам второе обвинение, уже без "измены Родине", но еще более нелепое. И это обвинение мы опровергли.

Но следственные органы Генеральной прокуратуры, защищая честь мундира и старательно выполняя волю своих хозяев, предъ­явило нам вообще дикое, не знавшее аналога в юриспруденции обвинение, которое отныне войдет в учебники для студентов-юри­стов, как классический пример недозволительных шагов блюстите­лей Фемиды.

Мы, узники, не сговариваясь и не имея такой возможности, демонстративно проигнорировали и этот юридический блеф. В конце концов Генеральной прокуратуре пришлось выйти в суд с обви­нительным заключением, в основе которого лежало уже третье надуманное обвинение.

Валентин Иванович, сейчас все пишут мемуары. Вот и В. Сте­панков решил выпустить вместе с Е. Лисовым "воспоминальную" книгу, за что их можно привлечь к уголовной ответственности. Как Вы считаете, эти господа-товарищи выполняют социальный заказ или стремятся заработать напоследок валюту?

- Думаю, что и то, и другое, и третье. А третье - это "войти в политику", тем более, что это сейчас модно. Сложно, правда, понять, как можно в одном лице совме­стить прокурорский надзор за соблюдением Закона и ци­нично нарушать этот же Закон. Как может прокурор об­народовать в прессе данные следствия до передачи дела в суд! Но наша жизнь показала, что это можно сделать и весьма успешно. Изображая хорошую мину при плохой игре, Генеральная прокуратура осуществляет специаль­ное задание. В противном случае, откуда такие слова-ши­пы Генерального прокурора — народного депутата Рос­сии: "Если суд посмеет кого-либо освободить из-под стра­жи, ТО МЫ ЕГО АРЕСТУЕМ СРАЗУ ПРИ ВЫХОДЕ ИЗ ЗАЛА СУДА". А разве можно забыть такое вот заявление: "ЭТИ 14 ПОДСЛЕДСТВЕННЫХ, ЧТО СИДЯТ У НАС В "МАТРОССКОЙ ТИШИНЕ", ТАК ОНИ УЖЕ НИКОГДА НЕ ПОДНИМУТСЯ, ИХ СУДЬБА ПРЕДРЕ­ШЕНА". Обратите внимание — это сказано ЗА ГОД до суда. Несмотря на то, что журналисты с возмущением писали об этих и других фактах, давая ясно понять Гене­ральной прокуратуре, что она ГРУБО ПОПИРАЕТ ЗА­КОН, ПРЕЗУМПЦИЮ НЕВИНОВНОСТИ, ДЕКЛАРА­ЦИЮ "О ПРАВАХ И СВОБОДАХ ЧЕЛОВЕКА", приня­тую Российским парламентом, политическое давление с каждым месяцем увеличивалось и завершилось "уникаль­ным трудом" — книгой "Кремлевский заговор" с изло­жением содержания следствия. Где, в какой стране возмо­жен подобный беспредел? Заявление двух "писателей" из Генеральной прокуратуры, что книга "направлена про­тив стратегии обвиняемых" (а эти "стратеги" сидят в тюрьме!), вряд ли кого обрадует, кроме явных врагов на­шего Отечества.

Авторы явно решили подработать еще до начала су­да. Здесь сомнений быть не может. Вспомним нашумев­шее дело по случаю продажи видеозаписи допроса трех обвиняемых по делу ГКЧП западногерманскому журна­лу "Шпигель". Сокамерник прямо меня спросил: "Что это за работники в таком высоком органе? Трудно пред­ставить, чтобы Генеральная прокуратура приторговывала секретами". На что ему ответили другие сокамерники: "Там такие же люди, как и везде. Каждый сегодня думает, где можно заработать!" Получается, что они правы. А ка­кой придумали ход соавторы, дабы их лично не изобличи­ли? Они "нашли" посредника, который и продал "Крем­левский заговор" тоже западногерманскому журналу. Правда, на сей раз - "Штерну". Как видите, мы "успеш­но" идем к правовому государству!


Валентин Иванович, сыщик Гдлян утверждает, что власти затягивали процесс над "заговорщиками", чтобы начать его тогда, когда это будет наиболее выгодно "путчистам". Он не исключает того, что в массовом сознании члены ГКЧП станут национальными героями. Как Вы думаете, на чем основываются опасения Гдляна?
- Гдлян умышленно интригует, чтобы привлечь вни­мание к себе. Нет сомнений, что самыми заинтересован­ными в проведении процесса являются сами обвиняемые и, естественно, весь наш народ. Процесс обещают открытый и гласный. Совершенно не заинтересованы в суде те, кто посадил обвиняемых в тюрьму. Не только потому, что допущены грубейшие ошибки, нарушение закона, са­мое главное - нет состава преступления. Это все взорвет в суде.

Властям совершенно невыгодно начать когда бы то ни было этот процесс. И они его оттягивали, как могли. Но мы не должны сбрасывать со счета общенародные интересы. А они сегодня — в сплочении всех сил во имя стабилизации обстановки. Процесс же над гэкачепистами сплотит или расколет народ. Пойдет ли он на пользу нашему обще­ству? Вот в чем вопрос!


...В ночь с 25 на 26 апреля на четвертом блоке Чернобыльской АЭС грянул мощный взрыв. Он порвал словно тонкие нитки две тысячи стальных и циркониевых труб, соединяющих активную зону реактора с верхним перекрытием и выстрелил в звездное небо полуторатысячетонной плитой.

Оторванная стальная махина на мгновение зависла над чревом развороченного реактора, а затем рухнула, выдавив из него обломки конструкции.

Разлетевшиеся обломки урановых стержней и куски графита, разогретые до нескольких тысяч градусов, вспыхнув ярким огнем, посыпались на крышу турбинного зала, окружающую АЭС терри­торию. Смертельная пыль от взрыва разносилась потоками воздуха пока только на десятки километров. А уже через два дня шведская метеостанция в Студсвике зарегистрировала повышение уровня ра­диоактивности вдвое по сравнению с нормой. К северу от Стокголь­ма, где прошли дожди, норма была превышена в 100 раз.

Мир, содрогнувшись, заговорил на всех языках о земной траге­дии.

Из заключения экспертной комиссии Госплана СССР 1990 года:

"Чернобыль, с точки зрения радиационной безопасности биосферы, не просто авария - это глобальная катастрофа. Чернобыльская авария - величайшая катастрофа за всю историю Земли. Ликвидация ее последствий невозможна, ибо они вечны. Сейчас лишь начался про­цесс их осмысления. Следует говорить о приспособлении, адапта­ции человечества, всей биосферы к новому, необратимому постчер­нобыльскому состоянию..."

О Чернобыльской аварии я узнал в Афганистане. Только что была взята неприступная Джаварра. Но уже 12 мая мне позвонил Начальник Генштаба маршал С.Ф. Ахромеев и попросил выехать на помощь. Он, как и весь Генштаб, задыхались от работы по ликвида­ции последствий аварии, а ведь было множество и других забот. Армия еще раз продемонстрировала всему миру высочайшую до­блесть, самоотверженность, дисциплину. Солдаты и офицеры своим поведением явили образцы мужества и героизма. Жители Чернобы­ля, наблюдая все это, вспоминали Святого Апостола Иоанна и го­ворили его словами: "Нет больше той любви, как, если кто положит свою душу за друга своя". Такую любовь проявили советские воины к людям!

Еще не было ясно, произойдет ли новый взрыв, после которого придется заколачивать досками все "европы", или все обойдется, а наши воины бок о бок со специалистами шли, рискуя жизнью, на схватку с невидимым и смертельным врагом. Вечная им память и слава!

Сегодня с сожалением вспоминаю, что не все правильно и объ­ективно оценивали обстановку. Любопытно, что лгали о Чернобыле как раз те, кто впоследствии более всех насочинял небылиц о ГКЧП.

Отдав необходимые распоряжения по телефону из Кабула, я через два дня был уже на Чернобыльской АЭС. Картина тяжелая, угнетающая. Но работу по ликвидации последствий аварии мы организовали круглосуточно - в три смены. Чтобы найти более эффективные методы по ликвидации последствий катастрофы, был создан полевой Научный центр (фактически НИИ). Мы собрали самых видных военных специалистов и ученых. Этот центр стал опорой для всех — и для гражданских, и для армейских специали­стов. А разместился он в старинном городе Овруче, что в 10 минутах лета на вертолете от Чернобыля.

Два с половиной месяца я пробыл в этой зоне, после чего вернулся в Афганистан. Но в октябре меня снова отозвали в Чернобыль для подготовки дезактивационных работ в зимних условиях.

Что такое дезактивация, да еще в Чернобыле — выразить сло­вами невозможно. Это напоминало войну с невидимками. Радиоак­тивная грязь, удаленная на одном участке, вновь возвращалась. Я знал отважных десантников, прошедших Афган, которые в предчув­ствии незримой опасности начинали проявлять нервозность. Чер­нобыль тоже незримо приносил сюрприз за сюрпризом, и это создавало нервное напряжение. Недаром примчался, но только по­любопытствовать на картину взрыва, зять А. Хаммера доктор Р. Гейл. Сомнений нет - приехал, в первую очередь, для саморек­ламы.

Иностранцы заезжали в Чернобыль, пусть на день-два и для саморекламы, а наш генсек - предводитель государства, надежда нашего народа — он даже не появился. И правильно описывают моральную сторону своего бывшего шефа бывшие его помощники В. Болдин и Н. Черняев. Им лучше знать, хотя в свое время они и молились на него, как на идола.

"Цивилизованный мир" жаждал стратегических знаний, куп­ленных кровью славянских народов. Остановимся на одном факте. По договоренности между профсоюзами Украины и Израиля 48 де­тей и три офицера - ликвидатора отбыли на курс лечения в Израиль. Однако местные израильские власти прокатили чернобыльцев по стране, предварительно взяв у детей на анализ кровь, а у взрослых еще и костный мозг. На том лечение и закончилось.

Уже в самолете наши офицеры получили на руки своеобразный "аусвайс", из которого следовало, что все они ... здоровы. При этом надо учесть, что болели они лимфосаркомой и лучевой болезнью 1-3 степеней.

Интересно, что никто, кроме многотиражки, выпускаемой в Гор­ловке, не осмелился дать информацию об этой "акции милосердия".

... Мы готовили операцию по выводу советских войск из Афга­нистана, а кое-кто на Украине с помощью московских покровителей уже разрабатывал план возможной продажи Чернобыльской зоны. Запад предложил твердую валюту за "зону". Ибо полигон Чернобыля уникален, с идеальными условиями для испытаний новейших образцов техники.

Вспоминая события в Афганистане и Чернобыле, хочу сказать уважаемому читателю, что были и другие сложные поездки — в Анголу, Эфиопию, Сирию. Это был не туризм, а поездки на фронты, в районы боевых действий. Выполнялись правительственные зада­ния. И во всех случаях были положительные итоги. Но это вопросы специального освещения.


Валентин Иванович, Ваше участие в операции по ликвидации последствий катастрофы уже стало легендой в народе. Да только за то, что Вы вместе с другими спасали Европу от радиации, парламенты всех стран должны были потребовать освободить Вас из московских застенков. Почему Кравчук не защитил Вас от степанковских разборок? Почему молчит Шушкевич? Неужто безнравственность воцарилась на парламентском уровне? Разве не Вы прошли от звонка до звонка всю войну, чтобы Ельцин мог получить образование? Вы вкалывали после войны, восстанавливали разрушенное, а Горбачев постигал грамоту предательства. Многие из сегодняшних предводителей мальчиш­ками играли в таких, как Варенников. Что произошло, почему их души обернулись?
- Говоря о Чернобыле, надо рассматривать заслуги перед человечеством всей нашей Армии, всех участников этих сложных работ. Напрасно кое-кто старался, да и старается, представить нашу Армию, как нахлебницу, при­живалку. Солдаты и офицеры Советской Армии совер­шили исторический подвиг. Они в кратчайшие сроки сни­зили смертельный уровень радиации. Вся зона в радиусе 30 километров от АЭС была угрозой для жизни. Там даже подгорела и стала рыжей хвоя на соснах. Этот район мы так и называли - "рыжий лес".

Самоотверженный подвиг воинов, рабочих, ученых, которые обуздали ядерный Чернобыль, надо увековечить. Это было бы по - человечески и по - христиански. Экс-пре­зидента это не интересовало, а вот нынешних руководите­лей Белоруссии, Украины и России очевидно должно за­интересовать. Конечно, нужен величественный мону­мент. Ведь он бы напоминал о подвиге советского народа, всех братских народов.

Что касается политической стороны вопроса, то здесь ситуация полярно противоположная. С сожалением приходится признать, что политика и люди ее делающие — часто выглядят безнравственно. Оглядываясь на Запад, они постоянно занижают уровень нравственности. Самый убедительный пример - Горбачев и ему подобные. Пре­следуя корыстные личные цели, Горбачев развалил наше государство. Он один принес беды больше, чем Гитлер со всей фашистской коалицией. Было бы правильно награ­дить Горбачева всеми фашистскими орденами! И сильно сказал А. Лукьянов, преданный своим парламентом пол­итический узник, когда выступил с критикой проекта Со­юзного договора: "Посмотрите вокруг, мы в одночасье стали страной миллионов беженцев". Считаю, что Горба­чев умышленно нанес нашей стране колоссальный ущерб: ее государственности, безопасности, суверенитету, обороноспособности.

А скольких людей Горбачев обрек на моральное, духов­ное, физическое падение. Скольких он бросил в пучину тяжелейших испытаний и мытарств. Презираемый и проклятый всеми народами, он продолжает не просто жить в свое удовольствие, но и накапливает личные сбережения, капитал незаконного "Горбачев - Фонда", созданного за счет КПСС и государства. Посмотрите, как пародийно вы­глядят его вояжи на Запад, где он принимает "подаяние" в валюте за предательство своего народа, за развал Совет­ского Союза.

Но Горбачев не понимает (или делает вид), что и на Западе его тоже считают предателем, ореол "знаме­нитости" там поддерживают определенные силы искусст­венно — уж такую сослужил службу!

Заслуживает внимание и окружение Горбачева. Еще в 1990 году председатель КГБ СССР В. Крючков доложил М. Горбачеву, что его ближайший соратник, он же — член Политбюро ЦК КПСС — А. Яковлев в течение 30 лет свя­зан со спецслужбами Запада. А теперь представим, что в этом случае сделал бы президент любой великой держа­вы. Наверняка предпринял шаги хотя бы по дорасследованию вопроса или "увел" бы его в отставку. Но Горба­чев спустил дело Яковлева на тормозах. Более того, он еще больше приблизил к себе Яковлева, ввел в руковод­ство различных структур. Но зато когда другие соратники президента — члены ГКЧП выступили за сохранение Со­юза, за исполнение Конституции СССР, наведение по­рядка в стране — Горбачев обвинил их в измене Родине и бросил в застенки. Каков парадокс: развалившие Союз — на воле, а патриоты — в тюрьме!

Из урока, который нам преподнес Горбачев, необходимо сде­лать выводы. Самое время позаботиться о создании в стране такою механизма контроля народа за отечественными политическими ли­дерами, который гарантировал бы стабильную ситуацию в государстве, чтобы народ не зависел от двурушничества и предательства вождей, их амбиций.

Но не все - перевертыши, рабы бесчестия и лицемерия. Сколь­ко я встречал политиков честных, порядочных, желающих безза­ветно служить своему Отечеству, своему, а не чужому народу. И не только желающих, но и много делающих для этого. Не буду назы­вать фамилий - Съезды народных депутатов прекрасно их представ­ляют. И на российском политическом небосклоне пора уже научить­ся различать открытые и честные лица и лица, которые в масках. Они рвутся к власти любыми путями, ради карьеры готовы предать национальные интересы россиян.

Держава у нас действительно была Великой. С ней считались, ее уважали! Во многом брали пример. А кое-кто из жаждущих править миром — и побаивался!

Еще в 1989-90 годах псевдодемократы голосили на всех сбори­щах, что только многопартийная система может обеспечить нам прогресс, благосостояние народа. И как это пародийно выглядит сегодня. Оседлав средства массовой информации, они пытаются формировать общественное мнение. Но как убого выглядит их про­паганда на фоне действительных успехов, к примеру, Китая или Тайваня. В обеих странах — однопартийная система, хотя в одной стране социализм, а другая пошла по пути капитализма. Особое внимание целесообразно сегодня обратить на Китай, где правит пар­тия коммунистов, а население почти в десять раз больше нашего. В Китае люди видят перспективу, умело развивают экономику, бере­гут вековые традиции, культуру страны. И все это в условиях одной партии. У нас же сейчас десятки партий, а власти народа нет. По­смотрите по сторонам — нельзя переносить все происходящее без страданий.

И я буду рад, если к власти в стране придут политики, отличаю­щиеся высоким уровнем компетентности, нравственности, любящие свое Отечество россияне.

Буду, как и любой здравомыслящий человек, приветствовать такое событие. Убогое и безнравственное, построенное на насилии и демагогии, развалившее наш Союз, экономику России, Вооружен­ные Силы, оборону — должно отойти в лету.



следующая страница >>