«старый закал» драма в пяти действиях - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
«старый закал» драма в пяти действиях - страница №1/4

А.И.Сумбатов
«СТАРЫЙ ЗАКАЛ»

ДРАМА В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ

1885
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Борис Андреевич Батунин-Вертищев, довольно крупный чиновник, лет 60, бывший помещик.

Вера Борисовна

Людмила Борисовна его дети.

Илья Борисович

Пульхерия Алексеевна Воротина, его свояченица, лет 50, помещица.

Филипп Игнатьевич Брызгин, очень представительный и везде принятый господин, лет 50.

Граф Валериан Николаевич Белоборский, гвардии штаб-ротмистр, лет под 30.

Василий Сергеевич Олтин, полковник, батальонный командир на левом фланге Кавказской линии, лет под 50.

Иван Густавович Брист, подполковник, командир артиллерийской части, расположенной в той же крепости, где батальон Олтина, и состоящий при его отряде, лет 45.

Анастасий Анастасьевич Глушаков, капитан, командир 1-й гренадерской роты в батальоне Олтина, лет 50.

Дарья Кировна, его жена, лет под 40.


Офицеры, ротные командиры того же батальона
Еспер Андреевич Корнев, поручик

Семен Петрович Чарусский, поручик

Алексей Миронович Вотяков, штабс-капитан
Перервенко, есаул, командир казачьего отряда в крепости.

Еразм Ерастович Брауншвагге, лекарь при батальоне, ничего немецкого, кроме фамилии, лет 35.

Сира Васильевна, его жена, красивая дама, лет 30.
Князь Захарий Ревазович Гадаев, молодой драгунский офицер, состоящий при князе Барятинском, грузин, с едва заметным акцентом.

Иван Иванович Ульин, прапорщик, субалтерн-офицер в батальоне Олтина.

Адъютант князя Барятинского.

Настя, горничная, крепостная Веры Борисовны.

Даша, деревенская горничная Воротиной.

Захаров, денщик Олтина.

Жигалкин, денщик Бриста.

Онуфриев, старший унтер-офицер 2-й роты.

Архипов, старый солдат.

Офицеры, солдаты.


Действие происходит в начале 50-х годов, до Крымской кампании. Первое действие — у Батунина-Вертищева в Петербурге, второе, третье и четвертое — в крепости на левом фланге Кавказской линии, расположенной на берегу реки, которая отделяет замиренную от немирной Чечни, в предгорье. Пятое действие — в горах, недалеко от крепости. Между первым и вторым действиями проходят два года, второе и третье происходят в один день, четвертое — на следующий день, пятое — через день.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Небольшая уютная гостиная в доме Батунина-Вертищева в Петербурге. Обстановка и мебель 40-х годов. Дверь слева, на втором плане, в комнаты Веры и Людмилы. В глубине, слева же, небольшая арка, в которую видна другая, большая гостиная. Из гостиной выходы налево — в зал и переднюю, направо — в кабинет Бориса Андреевича. Справа, на первом плане, дверь в комнату Ильи Борисовича. Слева, на первом плане, козетка S и три-четыре кресла вокруг небольшого стола. Справа, в глубине, угол отделен от арки трельяжем или ширмой, занят угловым диваном и столом, окруженным красивыми, покойными креслами. Стены в картинах. Изящные жирондоли, цветы. Слева за S рабочий столик. Около трех часов мартовского или апрельского петербургского дня.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Вера выходит из своей комнаты, Настя из гостиной.

Вера. Кто у папа? Настя. Филипп Игнатьевич.


Вера хочет уходить обратно.
Да вот и они сюда идут.
Вера с утомленным, холодным видом подходит к козетке и берет вышиванье. Настя уходит. Из гостиной входит Б р ы з г и н.
Брызгин (кланяясь). Mademoisell, votre papa m'a donne la permission d'avoir l'honneur de vous saluer. (Мадемуазель, с разрешения вашего отца я удостоен чести приветствовать вас. (Франц.))
Вера (указывая кресло). Je vous prie. (Прошу вас. (Франц.)

Брызг и н. Merci. (Садясь.) Вчера был один из тех редких вечеров, на которых не скучают. Надо признаться, эти кавказцы вносят большую оживленность в наш скучный сезон. Я заметил, вы с интересом слушали рассказы неуклюжего полковника Олтина...

Вера. Я не нахожу его неуклюжим.

Брызгин (меняя тон). Бесчисленные рассказы о подвигах, признаться, могут скоро надоесть. Тут одна рота отражает целые полчища, там батальон, теряя половину, берет неприступные горы, переносит не только пушки, но чуть не лошадей на руках через пропасти... Но все это в большой моде, как и весь Кавказ. Говорят, наш полковник представлялся государю и был весьма милостиво им обласкан.

Вера. Полковник Олтин рассказывал мне. Он бывает у нас довольно часто.

Брызгин. Я давно заметил, что кавказец вытеснил всех из горизонта ваших взглядов. Хоть бы он уехал поскорее к себе в горы. По ближайшем рассмотрении герои в моих глазах почти что каннибалы.

Вера. За что все эти громы и молнии? Олтин очень честный, очень порядочный человек. Я слушаю с удовольствием его простые рассказы. Меня интересует вся их жизнь, опасная, суровая...

Брызгин. И, кроме того, он герой дня. Помилуйте! Такое лестное письмо к князю-министру от самого главнокомандующего: посылаю вам храброго подполковника Олтина. Раненый в этом чудесном деле, он представит все объяснения, если благоугодно... Mais, enfin (Но, наконец. (Франц.)), мы воюем постоянно. Если каждый день посылать к нам подполковников и производить их в полковники в двадцать четыре часа, у нас останутся одни полковники. Петербург переживает наводнение полковниками. Ну, вот вы и рассмеялись. Qui rit desarme (Кто смеется — безоружен. (Франц.)).

Вера. Вы очень злы... злы и умны... Это вас извиняет.

Брызгин. Я не зол, я ревнив, я не умен, я безумен. Когда из толпы ваших поклонников кто-нибудь один овладевает вашим внимательным взглядом... О bon Dieu я теряю рассудок от ревности.

Вера. Без всякого права.

Брызгин (подвигаясь к ней). Дайте мне это право — ревновать вас. Дайте мне это блаженство и муку. Пожалейте меня. Je vous aime (Я вас люблю. (Франц.)). (Опускается на колени.)

Вера (встает). Нет. Благодарю вас. (Уходит.)

В арке появляется граф Белоборский в гвардейском мундире.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Белоборский. Ваша карта бита?

Брызгин (поднявшись с колен). Здравствуйте, граф. В пятьдесят лет эти карты всегда бьются. (Потирая ногу.) Граф, или женитесь вовремя, или не пытайтесь жениться.

Белоборский. Слушаю-с. (Садится.)

Брызгин (после легкой паузы). Граф, вас совершенно бесполезно просить молчать о том, что вы видели. Вы не лишите себя удовольствия рассказывать, как на ваших глазах старый Филипп ел арбуз, поднесенный вашей кузиной.

Белоборский. Вы так беспощадно колотите меня тузами и двойками, что мне нужен реванш... в чем-нибудь. Но успокойтесь, я рассказывать не буду. Мне не улыбается идея упоминать рядом с вашим именем имя Веры Борисовны. Это плохо звучит.

Брызгин. Comte, vous etes insupportable (Граф, вы невыносимы). Но спасибо за скромность. Будете у меня сегодня? Перекинемся. (Протягивает ему руку.)

Белоборский (берет его руку и внимательно рассматривает пальцы). Нет.

Брызгин. Знаете, граф, вы невозможны. До свидания. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Белоборский (усмехнувшись). Счастливая привычка получать пощечины, расправляя бакенбарды... Мила девочка! Заведомому шулеру позволяет делать предложение. Илья!



Из своей комнаты выходит Илья. Лицо помятое. Общий тон большого щеголя.

Илья, что это Брызгин к вам повадился?

Илья. Дружба-с папа. Подозреваю любовь к Вере.

Белоборский. Ты предупреди отца: Брызгин шулер. Об этом везде толкуют. Вероятно, его скоро вышлют. Ну, стоит еще о нем говорить! Слышал новость?

Илья (скучающим тоном). Ах, Валерьян, никакая новость меня не развлечет...

Белоборский. Да я не имею намерения тебя развлекать.

Илья (продолжая). У нас какой-то желтый дом. Папа хандрит, сидит в кабинете и требует, чтобы его не волновали. Il me semble (Мне кажется), что он стареет. Вера по обыкновению мечтает сорок восемь часов в сутки. Людмила зла, скучает и никому не дает покою. Кругом заимодавцы, денег нет. Выписали «черноземную тетушку» на подмогу, пятьсот душ, каретные важи, говорят, набиты ассигнациями, но скупа, как черт. Притащила с собой на козлах босоногую девку и кличет ее в гостиную каждую минуту. Мы все терпим. Еще тут эта армейщина — Олтин зачастил. Кажется, тоже врезался в Веру. Одним словом, в целом доме я один похож на человека. Хоть бы удрать куда-нибудь.

Белоборский. Поедем со мной на Кавказ.

Илья. А разве ваш полк выступает?

Белоборский. Нет, я один выступаю и не совсем по доброй воле.

Илья. А! Понимаю... Тоже должники... то есть заимодавцы... то есть... Черт. Я везде напутаю! Заимодавец — это если я у него, а должник — если он у меня... Ну, это невозможно... это так трудно...

Белоборский. Нет, не то. Разжаловали из гвардии.

Илья. Tietis! (Помилуйте!) За что?

Белоборский (махнув рукой). За все вместе. Да я, ей-богу, рад...

Илья. Это весьма строго. За что же, собственно?

Белоборский. Надоел мне Меряжкин — знаешь, бывший откупщик, а теперь друг и приятель Брызгина?

Илья. Знаю.

Белоборский. Приезжает ко мне на Каменный остров, а у меня сидят Семен, Бабарин и Лидия Сергеевна.

Илья. Peste! (Черт возьми!) Жену застал? Что же, разве это ему впервой?

Белоборский. Уж я не знаю, впервой ли, только Лидия Сергеевна сочла нужным лишиться чувств, а он на нее как зверь... Я старался подействовать на него мерами кротости — ничего не вышло. Семен и говорит: давайте его на корде гонять, пока не угомонится. Сказано — сделано. Позвали кучеров. Лидия Сергеевна пришла в себя и только покрикивает: быстрей, быстрей...

Илья. Ah! C'est ravissant! (Это восхитительно!)

Белоборский. Я сейчас от генерала. Уж он меня пудрил, пудрил. Все припомнил: и панихиду за живого командира, и цыганское дело, и дуэли... Весь старый сор. В сорок восемь часов велено быть за заставой и без остановки ехать до Ставрополя.

Илья. Разжаловали?

Белоборский. Перевели тем же чином в армию, на Кавказскую линию.

Илья (бестолково машет руками.) Ah! quelle nouvelle! (Ах! Какая новость!)

Это... это...

Белоборский. Так вот, если хочешь, поедем вместе. Что тебе тут полы натирать...

Илья. Сколько верст?

Белоборский. Тысячи две с половиной.

Илья. Все в коляске?

Белоборский. Ну, нет, гДе на перекладных, где верхом.

Илья. Это утомительно. Потом, что я там буду делать? Там совсем нет цивилизации dans ces maudites mon-tagnesl (в этих проклятых горах). Там постоянно стреляют, лезут на горы, чеченцы гикают, я этого не вынесу. Ты послушай, что Олтин рассказывает.

Белоборский. Олтин будет у вас сегодня?

Илья. Не знаю. Представь, спят на голой земле, неделями под дождем, огня развести нельзя, климат суровый, одним словом, горный. В походах сухари размочат и этим поддерживают существование.



Входит Вера.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Илья. Вера, кузена ссылают.

Вера. Что?

Илья. Разжаловали и ссылают на Кавказ. C'est touchant (Трогательно). Надо сообщить папа. (Уходит.)

Вера. Что случилось?

Белоборский (целуя ей руку). Илья сейчас выслушал мои признания. Повторять скучно и не совсем удобно. Припомнили все мои... неосторожности, придрались к пустякам и сочли за благо убрать меня из Петербурга.

Вера. Значит... вы уезжаете?

Белоборский. Послезавтра.

Вера (не зная, что сказать). На Кавказ? , Белоборский. Да.

Вера. На... надолго?

Белоборский (пожимая плечами). Кто же знает? Признаться, меня это малс волнует. Я даже рад.

Вера. Да?

Белоборский. Скука здесь убьет вернее и скорее, чем какой-нибудь джигит или абрек.

Вера (садится, сжав руками голову). Вы могли бы мне этого не говорить. Я это вижу давно.

Белоборский. Оставим меня. Брызгин осчастливил вас предложением? Новая победа, с которой, впрочем, я вас не поздравляю, кузина.

Вера. Я этих побед не ищу и в них не виновата. Вы это хорошо знаете. Оставьте этот притворный тон и не мучайте меня. Вам все равно — приняла ли бы я чье-нибудь предложение или нет.

Белоборский. В свете вас выдают за Олтина. Имеет он шансы?

Вера. Валерьян!

Белоборский. Как жаль, что в сорок восемь часов не уладится этот счастливый брак, а через сорок восемь часов я должен быть за заставой один или с фельдъегерем. Мне бы очень приятно было держать венец над вашей прелестной головкой и думать в это время о... женщинах вообще и о вас в особенности.

Вера (порывисто встает). Что же вы можете думать обо мне? Как я была глупа, когда ждала от вас чего-нибудь, кроме забавной игры моим сердцем!

Белоборский. Я сам от себя ничего не жду и не рекомендую это делать другим, Вера. В эту минуту я зол и на себя... и на вас. Чем больше я виноват в том, что чистую прелесть вашей... дружбы я постоянно менял на наш привычный мужской разгул, чем сильнее я к нему привязан, тем я злее на все... Я уезжаю. Вы выйдите замуж... У меня отнимут мое, мое...

Вера. Чего вы сами не хотите брать...

Белоборский. А еще меньше хочу уступать другому. Я привык встречать этот взгляд, слышать этот голос...

Вера. И менять все это постоянно на ваши холостые привычки.

Белоборский. Пускай. Я от своих пороков не отпираюсь, я их знаю и достаточно презираю себя за них, но... все это сильнее меня. Только надо, чтобы вы были близко... чтобы я знал...

Вера. Валерьян!.. (С трудом начинает.) Мы расстаемся надолго, может быть... навс... значит, все надо сказать и будь что будет. То, что во мне, слишком сильно и слишком чисто, чтобы стыдиться высказать... Наше дальнее родство позволяло нам чаще видеться, чем это принято, сблизило нас, и в те минуты, когда вы были около меня, я уже не судила вас, не спрашивала себя, за что... я так при... привязалась к вам... Мне было чудно, несравненно хорошо, и я прощала вам все горе, которое мне приносили все слухи о вашей жизни, там... где-то... в чужом мне... мужском вашем кругу... Я не требовала ничего, я старалась только угадывать ваши желания, ваше... я покорно отдала вам сердце навсегда. Вся ваша воля надо мной. Велите мне — и я буду ждать. Велите — и я пойду за вами, как ваша жена, как ваша... раба.

Белоборский (тронутый, начинает взволнованно, потом незаметно переходить в обычный несколько холодный тон). Много надо силы, чтобы не кинуться сейчас к вашим ногам за эти слова, за этот ангельский взгляд... Еще больше, чтобы не сказать вам: будьте моей женой.

Вера встает.

Женой... женой... Вера, Вера. Это невозможно... Постойте. Нарисуйте себе картину: я со старостой кладу на бирках и считаю копны, скирды, четверти, оброки... Рядом вы, но уже не вы — изящная, бледная, блестящая... как сейчас, а другая: по-пол-нее, по-крас-нее, по-гру-бее... (с гримасой) во главе потомства. Я представляю себе его многочисленным и пискливым. Псовая охота... Наливки, соленья, варенья... Соседи, именины. Кабинет с арапником... Детская. Тетушка моя, тетушка ваша, наконец, так называемая «моя жена» — это слишком. (Встает.)

Вера (побледнев, как мертвая). Вы правы, граф. Это слишком.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Пульхерия Алексеевна ведет за собою полковника Олтина в полной парадной форме.

Пульхерия Алексеевна. Угадайте, кто приехал?

О л т и н. Честь имею кланяться. Ваше здоровье, Вера Борисовна? Здравствуйте, граф.

Граф несколько высокомерно отвешивает поклон.

Вера. Очень рада вас видеть, полковник. Зачем такой парад?

О л т и н. Явился откланяться, Вера Борисовна.

Пульхерия Алексеевна. Неужели уезжаете? Ах ты господи, я было собралась вместе. Ведь и вы на Рязань? Я бы вас в карете довезла, чем вам на перекладных трястись.

Олтин (совершенно серьезно). Очень вам благодарен, Пульхерия Алексеевна. Пока вы изволите до Рязани доехать, мне уж до Моздока добраться надобно.

Вера. Прошу вас.



Все садятся.

Пульхерия Алексеевна. Это где же? Все на Кавказе? Пятьдесят лет уж вы там воюете. Плюнули бы, ей-богу. Если и покорите, где вы для таких головорезов исправников наберете? А без исправников и у нас бунтуют, не то что у басурманов.

Олтин. Это уж не наше дело. Нам рассуждать не полагается, а народ, действительно, непокойный. Лет десять назад мы по всей Чечне, и большой и малой, как по Невскому ходили. А стоило Шамилю появиться — точно дружбы и не бывало. Разбойник народ.

Пульхерия Алексеевна. Слышу я все «Шамиль да Шамиль». Мне и объяснили так, что он из наших же офицеров, принял их закон и бунтует теперь. Как его... и фамилию мне называли... Ну, вот, он еще книжки все писал. Лейтенант Черномор... нет, постойте, не то. Да, лейтенант Белозер. Вот как. И все он свою фамилию менял... Как его, боже мой?

Вера. Марлинский.

Белоборский. Бестужев.

Пульхерия Алексеевна. Ну, вот, вот. Он и есть.

Олтин (озабоченный). В первый раз слышу. Шамиль — настоящий горец, да еще духовное лицо. Имам, по-ихнему. Он у них вроде султана.

Пульхерия Алексеевна. Поди ж ты, чего люди не наскажут. Ведь дойди этакий слух до матушки Бестужева, легко сказать, каково бы было старушке. Вот и приятно повидать тамошнего, все знает. А скажите...

О л т и н. Вере Борисовне, я думаю надоело.

Вера. Нет, полковник, я вас люблю слушать. После ваших рассказов меня так и тянет самое поглядеть на эти чудеса.

О л т и н (встрепенувшись). В самом деле?

Пульхерия Алексеевна. Вот это уж благодарю вас. Благовоспитанная девица станет разъезжать по ихним буеракам.

О л т и н. Почему же, Пульхерия Алексеевна? У нас на линии не только в городах или штаб-квартирах, айв крепостях дамы живут, прямо скажу вам, прелестные дамы. У нас много офицеров женатых. Мы и балы задаем. Фортопианы выписаны у многих командиров. Пикники, кавалькады, военные праздники, благородные спектакли устраиваем, много книг получаем... и не скучно у нас. Вера Борисовна, не слушайте тетеньку... Конечно (в сторону графа), с гвардией нам, серым армейцам, не тягаться, ной наши полковые кавалеры не из последних. Умеют ценить красоту и изящество дам, которые не брезгают жить в наших захолустьях.

Пульхерия Алексеевна. Как поет-то, как напевает, разбойник.

Олтин (сконфуженный). Я без задней мысли, Пульхерия Алексеевна, ей-богу, одну правду говорю, безо всяких фигур. (Белоборскому.) Слышал я, граф, и вы к нам?

Белоборский. Так точно-с.

Олтин. И не раскаетесь.

Входит Людмила под руку с Ильей. Мужчины кланяются. Она отвечает поклоном, целует тетку и садится к сестре. Илья, поздоровавшись с полковником и сделав учтивый поклон тетке, хочет

исчезнуть.

Пульхерия Алексеевна. Илюша, что ж ты, голубчик, хоть поцеловал бы тетку.

Тот целует.

Подай-ка мне, голубчик, вон на столе моток шерсти.



Подает.

Сядь сюда, ангелочек мой. (Указывает ему на скамеечку у ног, надевает на руки шерсть и начинает наматывать клубок.) Прямее держи, постреленок.

Илья. Elle me prend pour un bebe (она принимает меня за малого ребенка).

Людмила. Сейчас брат мне говорил о предложении графа ехать на Кавказ. Скажите, пожалуйста, полковник, драгоценной жизни Elie там грозит большая опасность?

Илья. C'est drole! (это смешно). Я вовсе не боюсь за жизнь, я боюсь, что на войне нет комфорта, который необходим просвещенному челаэку.

Людмила. Успокойте просвещенного «челаэка», полковник.

Олтин. В действующем отряде, Людмила Борисовна, действительно, просвещенному человеку, как Илья Борисович, придется круто.

Людмила. Не понимаю. Ведь вы такие же люди, как и он, ведь вам тяжело приходилось.

Пульхерия Алексеевна. Где же — такие. Что ты на ребенка нападаешь, Люда. Гляди-ка, он полковнику под мышку подойдет.

Олтин. Все привычка, Людмила Борисовна, я вам искренно скажу: по вашим бальным залам куда ходить тяжелее, чем по козьим дорожкам. И уж, кажется, чеченец или лезгин не помилует, а как я тут его сиятельству князю Чернышеву объяснения представлял по приказанию главнокомандующего, так, ей-богу, в первый раз в жизни ноги дрожали. Куда страшнее, чем с Шамилем встретиться. Там я уж знаю, что мне надо делать, чего слушаться, что командовать! А здесь разбери-ка. Одно слово — и погиб. Куда страшнее-с. На все привычка-с. Вера. А вы любите ваш Кавказ?

Олтин. Сроднились, Вера Борисовна. Много там нашей крови пролито, много товарищей полегло. Ни одного шага вперед без русских костей не сделано. Мы с братом с покойным туда молоденькими офицерами прямо из корпуса прибыли в девятнадцатом году. Догнали мы полк в походе в Дагестане, сам Алексей Петрович Ермолов его вел. Явились по начальству. Майор Швецов, царство ему небесное, тогда вторым батальоном кабардинцев командовал. Дело поздно вечером было. Отрапортовали: честь имею явиться... Ну и прочее. Мундирчики-то новенькие, с иголочки — в овраге перед самым лагерем переоделись. Тот на нас поглядел и говорит: «Хорошо. Быть готовыми к полуночи. Налево кругом марш!» Изготовились. Сердца у обоих так и стучат — уж отчего и не разберу: от страха ли, от нетерпения ли...

Пульхерия Алексеевна. Конечно, от страха. Легко ли!

О л т и н (улыбаясь). Может быть. Дело молодое, непривычное. После полуночи тронулись. Шли часа три. Светать стало. Кругом как в раю. С гор ароматным ветерком понесло, снега порозовели, а ниже по горным скатам сады, рощи, посевы зеленеют, стада... Мы по ущелью шли, глядим, над нами на отвесной круче аул. Тихо, должно, стража задремала. Слышим команду шепотом: «Ложись!» Поползли вверх. Под кем-то камень в кручу покатился, услышали и пошло сверху: «Ги! ги! Алла!» Затрещали выстрелы. Мы тут—«ура!» На ноги, кинулись карабкаться на кручу. Сначала жутко было, как ползли, а пустились бегом — ни о чем не думаешь, только бы дорваться до какого-нибудь живого человека, с кем бы схватиться грудью.,.
Илья выронил моток. Пульхерия Алексеевна не замечает этого. Общее внимание.
И не от кровожадности это, а тяжелее всего то, что стрелять-то они стреляют, а мы их не видим.

Пульхерия Алексеевна. Ну, скажите пожалуйста...

Олтин. Володя, братишка мой, рядом бежал, я на него нет-нет да и оглянусь, цел ли, и все, знаете, стараюсь вперед его забежать, чтобы хоть маленько прикрыть. А он, должно быть, с той же мыслью, меня обежать желает. И ребятами и в корпусе были мы как два друга. Вот уж к самой, значит, вершине подбежали, глядь — Володи нет. Мысль пришла, да долго думать-то в бою некогда. Наскочил я на какого-то узденя, размахнуться я не успел, как он меня окрестил. (Показывает на шрам поперек лба.) Очнулся я, должно быть, дней через пять в лазарете. Спрашиваю у доктора: где прапорщик Владимир Олтин? А он мне и отвечает: у господа бога. Так я его и не видел. (Оправясь.) Так как же мне такого края не любить, Вера Борисовна?
Общее молчание.
Пульхерия Алексеевна (совершенно расплакавшись). Вот тебе и война... Девка! Дашка! Подай платок...

Илья (быстро). Вот ваш платок...

Пульхерия Алексеевна. Спасибо, Илюша.

Людмила. Илья, ты всю шерсть тете спутал... Дайте, я расправлю.

Пульхерия Алексеевна (сморкаясь и отирая глаза). Расправь, душка. А то я со слез ничего не вижу. Вот ангельская душенька-то: истинно у господа бога.

Белоборский. Я почти рад своему переводу, так много я слышал о вашей лихой жизни, полковник.

Олтин. Да что ж, не скучно. Конечно, порою и там не сладко, особенно зимой или в знойное лето, коли попадешь куда в стоянку с батальоном. Ни почты, ни дела, ни общества. Стоишь да изредка для развлечения в серое облачко постреливаешь. Недавно один поручик нашего батальона — Корнев по фамилии — стоял с ротой в крепости. Стоял-стоял, да и застоялся. Ну палить. Послали подмогу, знаем, что с ним всего-то человек со сто да одна пушка. Прибежали на место — никакого неприятеля нет. Что случилось? Ничего, говорит, просто хотел справиться, как здоровье Анны Ивановны. Он был влюблен в одну нашу даму, да и начал салютовать с тоски. Ну, ему такую Анну Ивановну задали, что он, я думаю, век не забудет. Людмила. Вот бы, cousin, вас с этим офицером в один полк. Как бы весело проводили время! Так бы и жили под арестом.

Белоборский. А если вас еще к нам в марки-танки...

Людмила. Нашел чем пугать. Да я бы с радостью. Большая радость в нашем Петербурге с этакими франтами (указывает на брата) или с такими стариками, как cousin. Цедят сквозь зубы, никогда не улыбнутся. Скользят, как кошки. Только шпорами бряк, бряк... И лица такие невинные, точно и воды не замутят, точно никогда откупщика на корде не гоняли...

Пульхерия Алексеевна. Это что же, откупщик — лошадь, что ли, так называется?

Людмила. Спросите у графа, какая это лошадь. Это из его конюшни.

Олтин (тихо, графу). Вас за это?

Белоборский. Да, и за это.

Людмила. О чем у них ни спросишь — «cui, mademoiselle, non, mademoiselle! C'est ravissant!.. » (Да, мадемуазель, нет, мадемуазель! Это восхитительно!) О, какая скука!

Пульхерия Алексеевна. Разбирай, разбирай, вот и засидишься в девках.

Илья (давно выражавший негодование). Людмила, на что это похоже, ради создателя? Ведь ты же ma tante только в искушение вводишь. Что это за матримониальные беседы?

Людмила (дразня брата). «Матримониальные беседы»... Уж лучше ты со мной не разговаривай, Илья... От тебя сливки киснут.

Олтин (внезапно, громко). Огонь... (Несколько сконфузясь.) Виноват, mesdames, Людмила Борисовна, виноват, в восторг меня привели. Я так тут устал себя на привязи держать... прорвало... Простите, будьте великодушны. Прорвало.

Людмила. Ах, полковник, я так рада. У вас такой звучный голос. Я это ужасно люблю. Наши ведь все вполголоса да в полдуши. (Берет брата за руку.) Ну, чему тут прорваться, скажите мне, пожалуйста? Что в нем есть? Будь он у вас в полку, кто бы он был? Кашевар.

Илья (визгливо). Оставьте меня в покое. Прошу вас, оставьте меня в покое. Что это за манера.

Олтин (раскатисто хохочет). Илья Борисович... извините меня... Ил... Ха-ха-ха... Илья Борис... Кашевар... Ха-ха-ха...

Илья (рассерженный, уходя). Граф, deux mots (два слова).


Белоборский уходит.
Олтин (оправясъ от смеха). Позвольте, Вера Борисовна, откланяться вашему батюшке.

Вера. Пожалуйста. Он у себя в кабинете. Пульхерия Алексеевна. Я вас, голубчик, провожу. (Уводя его.) А не знавали ли вы там Петра Онуфриевича Игнатьева?

Олтин. А он в каком полку?

Пульхерия Алексеевна. В нашем же, батюшка, в горном.

Олтин. Такого полка нет, Пульхерия Алексеевна.
Уходят.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Людмила. Вера, скажи мне, отчего ты не выходишь замуж?

Вера. Что это за новое школьничество?

Людмила. Говорят, неприлично младшей сестре выходить замуж раньше старшей. Что ж делать младшей сестре, когда старшую не сдвинешь с места?

Вера. Не обращать внимания на старшую и выходить.

Людмила. Легко сказать. Разберем наше положение, как говорит Илья, когда делает страшные усилия казаться умным. Мы с тобой барышни, прекрасно воспитаны, недурны, но нам не повезло.

Вера. Как это глупо.

Людмила. Совершенно верно. Это ужасно глупо, но я не виновата. Папа спит и видит во сне, как мы своими прелестями покоряем владетельных принцев. Принцы приносят к нашим ногам владения. Но принца нет, владений — тоже. Я жду год — нет, два — нет, пять — нет. Я начинаю увядать. Я уступаю принца другим. Я прошу себе чего-нибудь поменьше. Мне надоело с очаровательной улыбкой показывать на балах из-под тарлатана мои полнеющие плечи.

Вера. Люда, оставь меня в покое. Я люблю тебя слушать, но теперь...

Людмила. Тарлатан! Тарлатан! О, если бы кто знал, как я ненавижу этот тарлатан! Как мне надоел наш невинный тарлатан! Знаешь, когда я вхожу рядом с тобой в какой-нибудь освещенный зал и мы направо и налево мило киваем головками, мне так и кажется, что все кругом думают: слава богу, опять наши тарлатаны пришли!

Умру — и то в тарлатане погребут. Верочка! Выходи замуж! Все-таки одним тарлатаном будет меньше.
Вера, опустив голову на руки, плачет.
Что с тобой? Этого я у тебя никогда не видала.

Вера. И не увидишь больше.

Людмила. Что же с тобою?

Вера. Сегодня я похоронила свои последние надежды, самые дорогие свои мечты. Я умерла сегодня, Люда.

Людмила. Послушай, Вера: я знаю, про что ты говоришь. Неужели у тебя это было так сильно?

Вера. Сильно? (Усмехнувшись.) Я ничего не знала, не видала, ничем не жила больше. Понимаешь, ничем... Быть его женой, его рабой, его собакой — чем он хочет, только бы хоть изредка видеть его, чувствовать на себе его взгляд... Иногда мне казалось... (Встает.) Ну, что казалось, уж больше не кажется. Мечты кончились... Кончились!.. Их мне жаль больше всего. Ах, как они мне были дороги, Люда! В них была вся моя жизнь, пойми, вся моя жизнь... И она ушла вместе с ними навсегда, навсегда...

Людмила. Вера, милая, брось, забудь...

Вера. Брошу, Людочка. Забыть трудно, а брошу. Не нужно ничьих сожалений... даже его. Этого удовольствия я ему не доставлю. Мне иногда кажется, что я... сумасшедшая. Для меня он не один, а точно двойной. Один тот, кого я любила, люблю и не разлюблю никогда, о ком я думала в мои бессонные ночи, кто был моим царем, моим богом... И другой — этот стальной человек, без сердца, без любви... (Молча ходит.) Знаешь, я чувствую совершенно ясно, что кто-то больно-больно жмет мне сердце, точно холодными клещами... Ай!

Людмила. Вера!

Вера. Прошло... все прошло.


Входит Белоборский, натягивая перчатки.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Белоборский. Je reviendtrai demain pour prendre conge (Я приду завтра проститься!). Мне жаль... серьезно жаль расставаться с вами, кузины. Изо всего Петербурга только с вами.

Вера (шутливо). Зато вы вернетесь к нам спасителем отечества, героем, может быть, немножко хромым, немножко ревматичным, но бог даст живым и остепенившимся.

Людмила (тихо Вере). Научи меня, как это ты делаешь.

Белоборский (несколько удивленно ее слушавший). И это всё, что вы дарите мне на прощанье?

Вера (играя удивленную). Но, cher comte (дорогой граф), не могу же я петь романсы про погибельный Кавказ. Я проводила бы вас со слезами, но я не умею плакать. Мы, петербур-жанки, славимся этим. Странно было бы ожидать от нас чего-нибудь другого.

Белоборский. Гм... (Пожав плечами.) Мне казалось...

Вера. Мало ли что кажется, граф. Не верьте никому, ничему, а нам в особенности.

Белоборский. Слушаю-с. Кузина Люда, до свидания.

Людмила. Cousin! Я согласна плакать за Веру и за себя. Я вам буду посылать каждый день лист почтовой бумаги без слов, но с моими слезами. Боже мой, для седьмой воды на киселе, право, я много делаю. (Протягивая руку.) Хотите поцеловать?

Белоборский (целуя ее руку, Вере). Завтра я буду еще...

Вера. Завтра я еду покупать целый ворох подарков моим московским кузинам. Тетя уезжает, надо спешить. Мы простимся сейчас. Долгие проводы — лишние слезы.

Белоборский. Но ведь у вас их нет.

Вера. Меня может увлечь пример Люды.

Людмила. Я чувствую, у меня уже подступают рыдания. Прощайте, милый, cousin. Бегу рыдать в подушку. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Белоборский. Вера, что с вами?

Вера (самым непринужденным тоном). Что?

Белоборский. Мне бы хотелось видеть другое... Что-нибудь другое, только искреннее. Пусть это будут упреки, я их заслужил, ненависть, злоба... но не эта странная комедия. Вы не могли перемениться в полчаса.

Вера. Иногда в полчаса седеют, граф. Я не поседела, кажется, но, правда, я переменилась. И не в полчаса, а давно, постепенно. Когда на сердце падает целый ряд незаметных льдинок, постепенно и беспощадно, то, наконец, довольно одной минуты, одной неожиданности, вроде вашей картины семейного счастья, чтобы окружить его ледяной корой. Помните? Соленья... потомство... C'etait bein drole, cette derniere goutte... (Это было очень смешно, эта последняя капля... ) . Вы мне открыли глаза — я увидела в будущем того, кого любила в прошлом, ужаснулась, опомнилась и...

Белоборский. Разлюбила?

Вера. Если когда-нибудь любила. Мы, девушки, очень романтичны. Остаток ребячества. Настоящая любовь, может быть, выдержала бы это суровое испытание, а моя пансионская страсть не вынесла первого заслуженного урока. У вас нет ни моего портрета, ни моих волос, ни моих писем...

Белоборский. У меня было больше...

Вера. Мне нечего требовать от вас, кроме одного.

Белоборский. Чего?

Вера (серьезно). Дайте мне ваше честное слово никогда, ни в игривом настроении с вашими друзьями, ни в разговорах с другой женщиной... которую вы полюбите... словом, никогда, ни с кем не смеяться над моей... правда, смешной любовью...

Белоборский. Вера, как вы можете...

Вера (нетерпеливо). Нет, вы меня не поняли... Я знаю и уверена в вашей порядочности, в том, что имени моего вы не назовете. Я прошу вас дать мне слово никогда не вспоминать с кем бы то ни было об этой самой ничтожной из ваших побед.

Белоборский. Прежде чем дать это слово, мне нужно сказать вам...

Вера. Ничего не нужно. Сказано все. Дайте мне слово.

Белоборский. Вера... Вера. Дайте мне честное слово.

Белоборский (опустив голову, подумав, протягивает ей руку). Честное слово.

Вера. Благодарю вас. Прощайте.

Он целует ее руку. Она хочет поцеловать его в голову, но удерживается и долгим взглядом окидывает его склоненную голову.

Белоборский. Прощайте. (Идет к арке, где встречается с полковником Олтиным и Борисом Андреевичем. Кланяется им и уходит.)


ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Борис Андреевич (необычайно важен, но сквозь эту важность проглядывает какое-то волнение и неуверенность). Vera, mon enfant, est tu seule? (Вера, дитя мое, ты одна?)

Вера. Oui, papa (да папа).

Борис Андреевич. Полковник Олтин... мой дорогой Василий Сергеевич... он хочет поговорить с тобою об очень важном деле... Сообщи мне свое решение... Я поступлю, как ты хочешь... как хочешь, дорогая моя дочурка... как хочешь... (Уходит.)


Олтин, крайне смущенный, весь дрожит. Вера очень покойна.
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Олтин. Вера Борисовна...

Вера (совершенно покойна, очень любезно, холодно смотря ему в глаза). Что прикажете?

Олтин (забыл, что хотел сказать, и молча смотрит на Веру. Молчание. Большая пауза). Не могу. Вся жизнь... Что жизнь... О жизни я никогда не заботился... а все...


Вера молчит.
(Окончательно теряется.) Я... обожаю вас, Вера Борисовна. (Весь дрожа становится на колени, опустив голову.)

Вера (не сводя с него глаз, некоторое время молчит). Встаньте, Василий Сергеевич, и сядьте сюда. (Садится.) Он встает, но не садится.

Василий Сергеевич, сказать вам, что я ценю ваше предложение, — мало. Я горжусь им.

Он хватается за голову.

Но выслушайте и поймите меня. Той любви, которую вправе требовать муж, я вам дать не могу.

О л т и н. «Требовать»? Чего я смею требовать, Вера Борисовна? Молиться на вас, служить вам... вот все, чего я хочу. Беречь вас ото всяких бед., грудью за вас... постоять... и молиться, молиться на вас.

Вера (несколько холодно). Верю. Но согласитесь, я не мраморная богиня, которая безмолвно принимала жертвы и молитвы. Я живая. Чем я отвечу на ваше глубокое, сильное чувство?

Олтин. Если я заслужу не любовь вашу, а только... хоть иногда... какую-нибудь ласку... Ведь мы, солдаты, ценим ласку... мы за спасибо жизнь отдадим. Мы народ не балованный, и уж если кто нас пригреет теплым словом... Вера Борисовна, умоляю вас, осветите меня. Будьте моим ангелом-хранителем... Дайте мне это счастье... безмерное счастье.

Вера. Я согласна.

Олтин (весь дрогнул). Ну... вот... Господи, господи.

Вера. Я буду вам верной женой. Я буду молиться, чтобы бог послал мне полюбить вас, как вы этого стоите, и сделать вас счастливым, как могу.

Олтин (весь дрожа, припадает к ее руке.)


Она целует его голову.
Богиня моя.
Входит Илья.
ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Илья. Tiens! (Ба!)

Олтин. Илья Борисович, голубчик вы мой... Вера Борисовна...

Илья. Папа!


Входит Борис Андреевич.
Олтин. Борис Андреевич!

Борис Андреевич. Вижу... вижу... Друг мой, ради бога, не волнуй меня. Я не вынесу... Elie, прикажи, мой друг, подать шампанского... и все, что следует... Ну, благослови вас бог.

Пульхерия Алексеевна (из кабинета). Уж я знала... Говорила тебе, не бойся... Хороший будет муж... хороший. А ты знай, дослужишься до генерала, привози мне ее показать, молодую генеральшу. Как генеральшу привезешь, я уж тебе все имение сдам.

Илья (вернувшийся). А теперь, старая карга, ничего не даст.

Олтин. Ничего мне, кроме этого ангела, не надо.

Пульхерия Алексеевна. А уж какое я ей приданое смастерю, только руками разведешь... Милая, вся в сестру-покойницу... Дашка!

Илья (навстречу сунувшейся Дашке). Пошла вон! Пошла вон! (Выталкивает ее.)
Вбегает Людмила.
Людмила. Неужели правда? Вера, голубочка моя... (Целует ее, почти плача. Полковнику.) Впрочем, если бы она вам отказала, я бы за вас вышла с большим удовольствием. (Целует его.)
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Сцена представляет открытую площадку перед крепостью в Северном Дагестане. Площадка эта — плоская крыша сакли, находящейся уступом ниже укрепления. Слева вместо кулис боковая стена крепости с амбразурами и решетчатыми окнами, выстроенной из дикого камня больших размеров. В дальнем углу крепости круглая высокая башня. Две двери. В глубине, во всю длину сцены — зубчатый парапет с двумя пушками по углам, обращенными жерлами в глубину. Из-за парапета выглядывают верхушки деревьев, растущих ниже. Правая часть сцены тоже обнесена парапетом, из-за которого вырастают верхи чинар (пирамидальных тополей) во всю вышину сцены. Глубина за парапетом представляет заречный вид. Почти во всю вышину заднего занавеса — горы, заканчивающиеся снеговыми вершинами и целыми северными склонами, покрытыми вечным снегом ниже снеговой линии. Ниже — серые, прихотливо разбросанные каменистые уступы, скалы, ущелья, кое-где на южных склонах и среди камней яркие зеленые пастбища, посевы, сады. В горах разбросаны аулы, то почти сливающиеся цветом с серыми громадами, то резко выделяющиеся своей грудой среди зелени. Потоки кое-где прорезывают кручи почти вертикальными линиями, кое-где бегут по дну ущелий. На сцене слева несколько стульев, кресел, стол. Стена крепости покрыта вьющимся виноградом. Вход справа, снизу, между деревьями. Слева из-за крепости солнце ярко освещает верхушки чинар и правую часть сцены, оставляя левую в легкой тени. Май месяц. Два года после первого действия. Около трех часов дня.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Захаров расположился на парапете и оттачивает шашку полковника. Жигалкин развязно входит справа и подходит к Захарову. Онуфриев осторожно выглядывает справа.
Жигалкин. Начальство спит?

Захаров. Почивает.

Жигалкин (Онуфриеву). Ходи на майдан. Тот выходит.

Вот, значит, обстоятельство. Надо бумагу писать.

Захаров. Могим. По каким делам?

Онуфриев. От первой гренадерской роты насчет провианту.

Захаров. Куда?

Онуфриев. Во вторую женатую роту.

Захаров. Помещиками живут. У кого же и просить.

Онуфриев (сосредоточенно). И как их, чертей, не вздует. И свинки, и огороды, и всякое добро. Лежи на печи с бабой, ешь до отвалу.

Захаров (Онуфриеву). Бумага есть?

Онуфриев (вытаскивая из-за обшлага бумагу, гусиное перо и пузырек с чернилами). Есть. (Вытаскивая пробку зубами.) Завтра оказия в штаб-квартиру мимо поселения. По дороге и завезут.

Захаров (очинив перо шашкой). Чего просите? Первое?

Онуфриев. Значит, сала семь пудов.

Захаров. Засим?

О ну ф р и е в. Крупы пудов, скажем, шестьдесят.

Захаров. Боле ничего?

Онуфриев. Холста на подвертки сто аршинов. Да не дадут.


Захаров присаживается на парапет, собираясь писать на коленях.
Вы так начните, Захар Иваныч, что, мол, посылаем вам двух коней, чтобы, значит, обрадовались. От немирного табуна наши молодцы отбили.

Жигалкин (слегка подсвистывая). Знаем, какой немирный табун. У кунаков спроворили...

Онуфриев. Тавреные, Захар Иваныч, немирные кони. Хошь у казаков спросите...

Жигалкин. Водил коршун лису свидетелем, каким был для кур радетелем. (Свистит слегка.)

Захаров. Попадешься, свистун. Я те уважу. (Макает перо в пузырек, задумывается и начинает писать.)
Входит Настя. Захаров подозрительно поглядывает на нее, пока идет следующая сцена. Онуфриев с благоговением держит пузырек обеими руками и не дышит.
Настя (Жигалкину). Вы опять подсвистываете! А барыня услышут?

Жигалки н. Наплевать.

Настя. Как же вы это смеете?

Жигалки н. Смелым бог владеет, Настасья Герасимовна. Может, ночкой погуляем, посидим да поболтаем? Когда барыня уснут? А? Настасья Герасимовна?

Настя. Нет, уж довольно. От глупостев этих ничего хорошего не будет. Слыхали, Захар Иваныч, барыня приказали к вечеру себе и барышне лошадей седлать?

Захаров. В какое направление, не слыхали? За реку не поедут?

Настя. Кто ж их знает.

Захаров (Онуфриеву). От полковника такой приказ, чтобы с глаз не спущать, — опасно.

Онуфриев. Человек двадцать пять рассыплю по дороге, за кустами. Написали?

Захаров. Сейчас. (Продолжает выводить с большим трудом.)

Настя (уходя в дом мимо Жигалкина). Адью, мусью.

Жигалкин (глядя вслед ей, изо всей силы швырягт шапку оземь, сплевывает в сторону и подходит к Захарову и Онуфриеву). Пишете? Ну, пишите.

Захаров. Готово. (Читает.) «Милостивая государыня вторая женатая рота. При сем имеем честь препроводить двух коней в знак дружбы и низко кланяемся вам с супругами...»

Онуфриев. Ловко!

Захаров (продолжает). «А просим мы вас, препроводите нам за сие крупы шестьдесят пудов, сальца семь пудов да холста аршин сто, как подвертки у нас истрепались, а бабы нам холста не ткут». Чтоб, значит, чувствовали.

Онуфриев. Известно.

Захаров (кончая). «С почтением первая гренадерская рота, а по ей безграмотству писал Захаров».

Онуфриев (в восторге бережно прячет письмо за обшлаг, посыпав его песком. Потом достает картуз табаку и подает Захарову). Не обидьте, Захар Иваныч. Письменно изложили. Писарь лопнет с досады.

Захаров (взяв сверток). Ладно.

Жигалкин. Захар Иваныч, могите вы нежное письмо написать?

Захаров. Нежное? (Подумав.) Могим. Только вам не для кого. И не просите.

Жигалки н. Ну, значит, адью. (Уходит.)

Онуфриев. Провиантский-то ирод здесь?

Захаров. Здесь. Добром не кончится. У полковника, как он с им говорит, за ушми-то так и заливает. А уж вы понимаете...

Онуфриев (со страхом). Заливает. Ну, в таком разе прощавайте, Захар Иваныч. (Уходит.)
Входит Настя. Захаров обнимает ее.
У, мериканочка.

Настя (отстраняясь). Что это на вас угомону нет. Чисто шалые, право. Без барыни хошь не показывайся никуда, так и облапят. Идите, барин проснулся.


Входит справа Корнев в черкеске на горский манер, усы лихо закручены, взгляд мрачный, не особенно красив, и Ульин — в кителе, хорошенький, розовый, белокурый, несколько женственный офицер.
Корнев. Проснулся?

Захаров (сурово). Проснулись. Сейчас доложу. (Уходит.)


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Ульин. Ты не предчувствуешь, зачем он тебе велел явиться?

К о р н е в. Предчувствую. Какая-нибудь интрига со стороны этого графчика. Как он завелся у нас в батальоне, весь дух стал другой. Приезжают сюда хватать ордена, чины, пороху не нюхали на своих плац-парадах, а тут носы задирают, потому что с камердинерами да с несессерами пожаловали. Нет, брат, шалишь! Тут не духами, а кровью пахнет.

Ульин. Он, кажется, удалой. В Кабарде ранен, крест получил, а здесь он всего две недели. Где ж ему себя показать?

Корнев. Тетушка в Москве, дядюшка в Петербурге, рука в Тифлисе — вот тебе и крест. Нашел чем удивить. Эх ты, простофиля!

Ульин. Неужели ты ни во что не веришь?

Корнев (мрачно). Ни во что.

Ульин. А в любовь?

К о р н е в (горько усмехнувшись). Любовь мне недоступна.

Ульин (со страхом). Почему?

Кор не в. Я не мог любить женщины.

Ульин. Кого же ты можешь любить?

Корнев. Смерть. Вот — грозная, но верная любовница. Она одна никогда не изменит. А женщины... О, если б ты знал, какой дьявол гнездится в их белоснежной груди!

Ульин. Ну, что ты.

Корнев. Вот тебе, братец, и «что ты». Вспомни праздник в Грозной у князя после большого зимнего похода. Я танцевал с Верой мазурку.

Ульин. Аяс Людмилой.

Корнев. Она спрашивала меня про мою рану, про дело, где я ее получил... Интересовалась...

Ульин. Забыть тебя не могу с солдатским ружьем на завале. Что ты чувствуешь в эти минуты? Ведь ты герой. Ты...

Корнев. Я было ей поверил. Я даже сказал ей: передо мной носился образ красавицы... Конечно, если бы сказать по-французски, было бы еще сильнее... Но она подарила меня таким взглядом, что... Ну, а потом здесь, когда я с ней катался верхом... Ты знаешь, если меня охватывает волнение, я... теряю разговор.

Ульин. Это бывает.

Корнев. Я красноречив, если разойдусь. А с женщинами у меня столько чувства, что я только пылаю и молчу. Еще если меня кто-нибудь заденет, я потом отлично при-дум'аю, что я должен был сказать в ответ, а в ту минуту хоть убей.

Ульин. Это бывает от наплыва. Ты себя этим не расстраивай, Еспер.

Корнев. От наплыва, это верно. Должна же она это понимать. И понимала, пока не явился сюда этот непрошенный гость. Она говорила мне, когда мы, бывало, скакали рядом, что у меня воинственный профиль и вся турнюра, что... у меня от этих слов сделался такой наплыв, что уж только ночью я сообразил, что я должен был ответить. А теперь она меня не видит, смотрит сквозь меня, точно я какое-то стекло... Ну, уж я ей скажу.

Ульин. Что же?

Корнев. Я уж придумал. Я скажу: я не петербургская кукла в манжетках и по-французски не говорю, но за пояс заткнуть я себя не позволю.

Ульин. Ах, нет. Это очень жестоко. У тебя, Еспер, какая-то неукротимость во всем. Ты постарайся ее смягчить.

Корнев. Ну, уж это я предоставляю тебе, Жасмин Жасминович. Я с этими светскими женщинами все кончил. Довольно разочарований. А этому фазану я перьев поубавлю.

Ульин. Знаешь, Еспер, как бы я ни был счастлив, ты всегда меня омрачишь.

Корнев. Ну, Людмила Борисовна утешит. Вы с графом у нас счастливчики, ручные. Слушай, Ульин: ты не проболтайся, смотри. Это тайна между мною и ею.

Ульин. Будь покоен.


Входит Олтин в кителе, с чубуком. Офицеры вытягиваются и козыряют.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Олтин (Ульину). Очень рад вас видеть, Иван Иванович. Прошу покорно к жене. У нее уже сидят наши.


Ульин, расшаркнувшись, быстро уходит.
Поручик Корнев. Что мне прикажете с вами делать? А?

Корнев (рука у козырька). Как прикажете, господин полковник.

Олтин. Что — как прикажете? Извольте молчать. Вам в роту негодный провиант доставляют — вы и не взглянете. Только бы вам на брустверы лезть да удаль в бою показывать. Так этого мало-с. Я вас в следующий раз в прикрытие к вьюкам назначу. Хороший ротный командир за каждую дыру в солдатском сапоге ответить должен. А если его солдат гнилой крупой кормят, так он обязан не допускать. Обязан-с. Что вы можете мне на это ответить?

Корнев. Виноват, господин полковник.

О л т и н. Знаю, что виноват. Экую новость сказал. Поучитесь у капитана Глушакова, как солдат беречь. Им в походе довольно голодать, а в крепости отдохнуть бы следовало, кабы их ротный меньше за полковницей ухаживал да больше о них думал.

Корнев (окончательно растерянный, вздрагивает). Слушаю-с, господин полковник,

О л т и н. Сперва служба-с, а потом уж любовь в свободное время. Поняли?

Корнев. Так точно, господин полковник.

Олтин (протягивая руку, совсем другим тоном). Так-то, голубчик Еспер Андреевич, вы человек молодой, отличный офицер, храбрый, решительный, как же не стыдно быть таким легкомысленным? Сам не доешь, а людей накорми. Этот подлец Брызгин ссылается на то, что у него есть ваша расписка в годности доставленного провианта. Подмахнул небось не читая, что подписывал.

Корнев. Так точно, господин полковник.

Олтин. Вот то-то и оно. Все бы подвиги. Подвиги хороши, а серая служба важнее-с, да и терпенья и храбрости для нее нужно не меньше-с. Пройдите к жене, Еспер Андреевич, попросите всех сюда чай кушать. (Отходит к парапету.)


следующая страница >>