Сорванное яблоко - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Сорванное яблоко 2 813.43kb.
«яблоко» предупреждает, что попытка реабилитации фашизма на Украине... 1 16.08kb.
Рдп «яблоко» поддерживает Всероссийскую массовую акцию против уничтожения... 1 20.36kb.
Решение №3 Рассмотрев вопрос №3 повестки дня «О приеме граждан в... 1 25.38kb.
Слово оно что яблоко: с одного-то боку зелёное, так с другого румяное... 1 23.89kb.
Красные физкультминутки: Вот так яблоко! 1 34.52kb.
Описание: род объединяет 50 видов, растущих в умеренных и субтропических... 1 153.74kb.
Депутаты Совета депутатов муниципального округа Ново-Переделкино... 1 38.77kb.
Для детей 4-5 лет 1 55.76kb.
Мичурин из Швейцарии скрестил яблоко и помидор 1 11.56kb.
Информация о федеральных списках кандидатов в депутаты Государственной... 1 22.39kb.
Марк Камолетти боинг-боинг комедия в трех действиях Перевод с французского... 2 741.51kb.
- 4 1234.94kb.
Сорванное яблоко - страница №1/2

Название: Сорванное яблоко

Автор: [J]fandom OE 2013[/J]

Бета: [J]fandom OE 2013[/J]

Размер: макси (16 121 слово)

Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл

Категория: слэш

Жанр: драма, романс

Рейтинг: PG-13

Краткое содержание: Вараста. Робера Эпинэ не отпустили после суда Бакры, а везут в столицу. Дик все время проводит рядом с пленником, Алву это как-то неоправданно злит. Робер пытается понять, что между этими двумя происходит.

Дисклеймер: Все герои принадлежат В.В. Камше, но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее.

Примечания/Предупреждения: AU, OOC. Немного гета и много Робера Эпинэ.

Для голосования: #. fandom OE 2013 - работа "Сорванное яблоко"
Роберу Эпинэ снились огненно-рыжие волосы, растерянные золотистые глаза и тонкие худенькие ладони, пахнущие чайными розами. Они ласково поглаживали его плечо:
— Проснись, Робер.
Он вздрогнул, стоило прекрасному видению заговорить грубоватым мальчишеским голосом, и от удивления резко открыл глаза. Воспоминания о кошмарах минувших дней вернулись, словно только и ждали, стоя за дверью, когда же за нее выскользнет ночная греза.
— Ричард, тебе не обязательно меня караулить. Без оружия и лошади я вряд ли убегу.
Дикон надулся совсем как Альдо, когда Матильда принималась отчитывать его за дикие выходки.
— Робер, не думай, я тебе не тюремщик!
Робер виновато улыбнулся. Не было ничего хорошего в том, чтобы злиться на Дика, лишившего его сладких снов. Он ведь искренне переживал за него, поэтому оставался рядом. Судя по помятой одежде, после этого глупого козлиного суда мальчик так и не нашел времени, чтобы унять волнение и привести себя в порядок.
— Прости, Дикон, я так устал, что совершенно не хочу сейчас думать о том, что нас всех ждет. Пусть моя судьба беспокоит Ворона.
Дик побледнел.
— Если бы ты знал, что он сделал с Оскаром… — Дик говорил сбивчиво, захлебываясь, проглатывая слова, перескакивая с одной темы на другую. Тасовал свои обиды, словно мятую колоду карт, вытаскивая из нее наугад то тройку Скал, то Сердце Ветра. Робер его не перебивал. Так он всегда выслушивал жалобы Альдо, зная, что тому нужно просто выплеснуть весь накопившийся гнев. — И я рад, что мы с тобой встретились, мне наконец-то есть с кем поговорить.
Он улыбнулся. Это хорошо, что Дикон увлекся повестью о собственных переживаниях. Робер, как никто другой, знал, какой ветер гуляет в голове, когда ты даже не глуп, а просто очень молод. Он почти завидовал Дику, его наивной вере в то, что о настоящих кошмарах можно рассказать. Он сам точно будет молчать о пережитом в последние дни. Вряд ли он снова увидит Матильду или Альдо, но даже в ответ на их расспросы Робер предпочел бы улыбаться и требовать вина, в глубине души надеясь забыть пережитый ужас.
— В это трудно поверить, Ричард. Люди Чести редко поворачиваются спиной друг к другу. Наверняка ты завел много приятелей в Лаик.
Дикон кивнул, но радость на его лице быстро сменилась печалью.
— Я бы хотел чаще видеться с Арно или с братьями Катершванцами, но они уехали из столицы. А водить дружбу с кем-то вроде Придда… — Дик забавно фыркнул.
Робер сел на походной койке.
— Чем одному Повелителю мог не угодить наследник другого?
— Я не могу уважать его после истории с Сузой-Музой!
— Кто эта дама?
— Скорее, господин.
Рассказ о шутках над Арамоной и братстве однокорытников так увлек Ричарда, что тот ходил по крошечной палатке, в лицах изображая негодование толстяка-капитана и растерянность слуг. Робер был благодарен ему за воспоминания о собственном беззаботном отрочестве. Надрывая хохотом горло, он не оглядывался во вчерашний день и не задумывался о завтрашнем.
Подпрыгнув в попытке снять с невидимого крючка воображаемые панталоны, Дик сбил с раскладного походного столика кувшин с водой и, поскользнувшись на луже, шлепнулся прямо на Робера. В последний момент он попытался убрать руки, чтобы не ударить Робера локтем в грудь, но столкновение все равно вышло неудачным. Они стукнулись лбами так, что у Дикона, кажется, потемнело в глазах. Робер вынужден был удержать его за талию, дабы он не скатился на землю с узкой койки, невзначай нанеся своим коленом чувствительный удар по будущим наследникам Дома Молний, и снова рассмеялся. Ну дикость же, честное слово! Его могут в любой момент расстрелять, причем не на каком-то козлином представлении, устроенном Алвой, а без всяких условностей, просто поставив к краю наспех вырытой ямы. Шансы, что он увидит, а тем более вразумит любимую женщину, — ничтожны, а будь они велики… Он не из тех, кто крадет у друзей, даже зная, что они не заслуживают доставшихся им за бесценок сокровищ. Так откуда же это трепетное отношение к своей возможности немного погрешить напоследок? Хотя с Алвы станется отыскать ему женщину и бутылку вина в качестве исполнения последней просьбы. Может, сразу попросить? Пока есть шанс найти сговорчивую немытую красотку среди бакранок? Дальше в степи будут попадаться только ызарги, а принять их за женщину не поможет ни вино, ни даже пойло покрепче.
Своими соображениями он поделился с Диконом. В малой части, конечно. Той, что никак не затрагивала девушку с золотистыми глазами и робкой улыбкой. Мальчишка, потирая ушибленный лоб, расхохотался так, что на длинных ресницах выступили слезы. Это было хорошо — насмешничать над судьбой, а не вздыхать, величая ее роком. Люди Чести в преддверии собственных поминок молятся, а не сквернословят? Зря, наверное. «В унынии ничего нет. Оно похоже на пустую ступу, в которой, ворочая пестиком, истолчешь только пыль». Когда Матильда произносила эти слова, он их слушал, но не слышал, а сейчас они показались истиной — до звона в ушах и понимания, что его труп будет украшен лишь улыбкой на губах и здоровенной шишкой. Это лучше, чем тосковать по тому, что всегда было невозможным, а оттого и осталось непрожитым.
— Ваше поведение меня несколько шокирует, юноша. Никогда не предполагал, что, рассуждая о дружбе, вы вкладываете в ее понимание несколько иной смысл. Даже страшно предположить, каковы в таком случае ваши представления о верной службе.
Услышав звук голоса своего эра, Дикон попытался было вскочить с колен Робера, но снова поскользнулся, и Роберу пришлось его поддержать. Улыбка Дика сменилась тем выражением, что бывает на мордах котов, которые, стоит хозяину перестать чесать за ухом, начинают шкодить, требуя внимания, но совершенно не переносят, когда их тычут носом в наделанную лужу.
— Я не вкладывал никаких смыслов, монсеньор! И я в точности выполнял ваше распоряжение!
Алва, придерживающий рукой полог палатки, широко улыбнулся.
— Помню, как велел вам разбудить нашего пленного, сообщив, что через час мы будем сворачивать лагерь. В моем приказе ничего не говорилось о том, что вы должны возлежать на нем, краснея, как полевой мак. Эпинэ, извольте, наконец, выпустить из объятий моего оруженосца. Если его юношеское любопытство по отношению к таким сомнительным развлечениям еще простительно, то вам следовало бы общаться скорее с Создателем, а отнюдь не с его несколько блаженным созданием.
Робер разжал руки. Отношение Ворона к Дику отчего-то показалось ему странным. Оно очень походило на стрельбу по пороховой бочке. Пусть она была еще мала и заряда не хватило бы на по-настоящему сильный взрыв, но к чему развлекать себя такой глупой забавой? Ричард не сможет как следует укусить Алву, даже если тот намеренно подставит руку. Так зачем Рокэ эта глупая охота? Чего он ждет от нее? Одно дело — травить вепря, и совсем другое — маленького глупого кабанчика, который еще даже клыков не отрастил.
Он знал Алву со времен службы в Торке. Хотя что значит — знал? Он сомневался, что во всем Талиге отыщется хоть один человек, включая кардинала и королеву, который сможет с уверенностью сказать, что понимает, о чем думает Ворон. Все, что старательно вбивал ему в голову дед, можно было свести к одной короткой фразе: «Разумеется, гений, вот только безумный и бездушный». Познакомившись с Алвой, Робер мог бы подписаться под этой скупой оценкой. Вот только какова грань между победителем и душегубом? Конечно, жертвы в этой войне были с каждой стороны. Спасая Дика, он понял, что не готов вести им простой арифметический счет. Робер убил того, с кем сражался бок о бок. Он не должен был так поступать — наверное? Наверняка. Но он сделал свой выбор, теперь поздно было взвешивать, сколько в нем было бесчестия, а сколько тоски по утраченной родине. Она мерилась не в королях и коронах или старинных титулах. Его истинно родная земля — не в скалах, полях и городах, она пристает к подошвам сапог двух живых мальчишек. Одного из них он зовет своим королем, в глубине души считая лишь своевольным и строптивым другом, второй ему вообще почти чужой, но должен жить. Смеяться так же громко, как сдобная, словно пышка, алатка. Краснеть, вздыхая о своей первой любви, словно нежная Мэллит. Просто гордые мальчики и прекрасные женщины. Воины и матери, чьи-то приятели и братья, возлюбленные, бабушки… Таких, как они, было сотни в смытых с лица земли селеньях. Робер не хотел считать чужие судьбы, словно простые числа, а Алва складывал их в уме — и он побеждал, потому что взвешивать чужую кровь, делить ее на значимую и несущественную означало прослыть великим стратегом. Вот только были еще слова о безумии и бездушии. Не каждый способен принять такую ответственность. Быть благородным неудачником намного проще, чем ходить в любимцах у Леворукого. Робер не смог бы нести на своих плечах тяжесть тех решений, что с нарочитой легкостью принимал Алва. Но Робер добровольно шел уже на вторую войну, а значит, утратил право злиться на поражения и списывать жертвы на того, кто оказался решительнее. Ни у него, ни у Рокэ уже не было даже крохотного шанса стать Диком. Так искренне негодовать из-за того, что кажется несправедливым, до темных кругов под глазами бояться потерять едва обретенных друзей. Может, причина, по которой Алва стреляет в свою маленькую бочку с порохом, именно в этом? Банальная человеческая зависть по отношению к чужой наивности?
— Смотреть в дуло вашего пистолета намного интереснее, чем выслушивать отповеди. — Робер сам до конца не понимал, из-за чего так зол сейчас на Ворона. Намного больше, чем за проигранную войну, пережитый ужас и то, что в ответ на вопрос о судьбе военнопленного тот лишь пожал плечами: «Я пока не решил, как мне толковать волю высшего суда просветленного Бакры».
— Мне еще раз развлечь вас подобным образом? — Ворон хмыкнул. — Хотя я думаю, что не стоит проявлять расточительность, пули намного дороже веревки. Завтрак вы, господа, пропустили, а козлятина, хочу заметить, была превосходной. Юноша, хотя бы о лошади для своего друга вы в состоянии позаботиться?
Алва удалился так же, как появился. Просто упал полог, и красный, словно переваренный рак, Дик задал важный, по его мнению, вопрос:
— Теперь ты понимаешь, как мне сложно?
Самым странным было то, что Робер его действительно понимал. Он тоже был растерян: убийца его отца и братьев начал вызывать в нем чувство, похожее не на ненависть, а на простое человеческое раздражение из-за глупых, почти таких же мальчишеских, как у Дикона, выходок.
— Расскажи мне о своей первой войне, Ричард. Голод не так уж мучителен, когда мысли заняты интересной историей.
— Он грозился повесить тебя, Робер. Человека Чести! Словно какого-то барса!
Робер пожал плечами.
— Ну, время у нас в любом случае еще есть. Надеюсь, пленных у вас не заставляют собирать палатку, а приговоренных — вязать себе петлю?
Дик взглянул на него как на сумасшедшего, со странной смесью отчаянья, восхищения и досады на своем еще мальчишеском скуластом лице. Роберу отчего-то снова захотелось его обнять, взъерошить и без того растрепанные волосы, а главное — запретить взрослеть.
***
С Дракко они поладили сразу. Робер вообще сходился с лошадьми быстрее, чем с людьми, и, хотя лишившийся хозяина полукровка сначала принял его настороженно, твердая рука наездника быстро сблизила их, будто старых знакомцев. Вот со стражем, приставленным к нему Алвой, поладить оказалось намного сложнее. Новоиспеченный генерал Шеманталь любое поручение «Прымпердора» воспринимал не иначе как волю самого Создателя, и если Алва небрежно велел ему «приглядывать» за пленником, то адуан считал своим долгом сопровождать его даже в кусты или степной овраг по нужде. Разумеется, не в положении Робера было выбирать условия собственного содержания, но чужой немигающий взгляд, прикованный к его спущенным штанам, он возненавидел сильнее, чем всю сваренную в Агарисе морковь вместе взятую. Дернул же его Леворукий пойти на поводу у Дикона. Тот так гордился тем, что сумел унести из запасов кусок вяленного в соли и перце мяса и «тайком от стража», который разве что не хохотал, намеренно глядя в сторону, передать его Роберу, что тот просто не осмелился не съесть эту добычу. К сожалению, предварительно вымочить мясо в вине Окделлу в голову не пришло. Робер выпил уже четыре фляги воды и подозревал, что ими последствия его оплошности не ограничатся.
— Эх, не догоняют нас что-то… — Жан привык ходить и «щупать дорогу», он с тоской смотрел вслед своему приятелю, отправленному в дозор, и неодобрительно — на носившегося вокруг молодым упрямым кабанчиком Дикона.
Словами до Окделла, намеренного найти если уж не способ освободить своего нового друга, то хотя бы возможность накормить и напоить его до отвала, было не достучаться, и Робер сказал Шеманталю:
— Мы можем проехать немного вперед. Куда мне бежать в степи?
— Уж больно резвого вам коня монсеньор выдал, — недовольно нахмурился адуан. — Впрочем, разве ж по вам кто тут заплачет, кроме этого неуемного мальчишки?
— Герцога Окделла.
— Да хоть королем Фердинандом его назовите, все одно дитя неразумное.
Впрочем, несмотря на эту короткую перепалку, вперед обоза они все же проехали. Не настолько далеко, чтобы совсем не слышать скрипа тащившихся следом груженых телег, но этого расстояния вполне хватало, чтобы дышать лишь той вязкой осенней пылью, которую выбивали копыта их лошадей. Робер только начал получать удовольствие от поглаживания по шее припустившего трусцой Дракко, как природа снова взяла свое, и он виновато взглянул на стража. Тот вздохнул с некоторым подобием понимания и махнул рукой на заросли неподалеку от пологого склона холма, а теперь снова с деловитым безразличием изучал поджарый зад пленника.
Не то чтобы Робер был скромен, но избавляться от лишней жидкости предпочитал в одиночестве. Если первые фляги, опустошенные залпом, особого выбора ему не оставили, то сейчас раздраженное посторонним вниманием тело капризничало.
— Шли бы вы к Левору…
Договорить он не успел. Мимо их укрытия пронеслись две лошади, сначала одна, а спустя мгновение длиною ровно в два вздоха — другая. Шеманталь проследил взглядом за своим обожаемым Проэмперадором и его куда менее уважаемым оруженосцем. Тугой узел на самом дне живота Робера наконец развязался. Он довольно отдышался, стряхивая на пожухлую траву последние капли своей неприязни к соленому мясу, когда услышал выстрел. Руки машинально дернулись, приводя в порядок одежду, но его спутник остался удивительно спокойным.
— Тешатся. Или ызаргов бьют. Врага Клаус не пропустил бы.
Такая вера в товарища Роберу нравилась, но он слишком мало знал об этих людях, чтобы ее разделить.
— Думаю, стоит проверить.
Жан пожал плечами. Робер, даже желая объясниться с этим человеком, не нашел бы правильных слов. Он тревожился не о нападении врагов, а о том, что могла значить эта выпущенная пуля. Что, если не в воздух или какую-то тварь, а в одну упрямую голову? Пока Робер не понял, что заставляет Алву держать подле себя Ричарда, он отказывался чувствовать себя спокойно.
Когда они оседлали коней и поехали на запах гари, с другой стороны гряды им навстречу выехал отряд адуанов, впереди которого бежала большая собака. Жан поспешил к друзьям, а пленник не мог отвести взгляда от поднимающейся к небу струйки белого дыма. Может, поэтому Робер и собака первыми заметили возвращающихся всадников. Их лошади шли шаг в шаг, Алва что-то говорил, а Дикон смотрел на него завороженно, словно был околдован какой-то древней магией. Робер хотел солгать себе, что не понимает значения этого взгляда, но был ли в этом смысл? Он не стал отворачиваться от правды, заметив, с какой красноречивой надеждой Мэллит смотрит на Альдо. Наверное, не менее многозначительно взирал на нее он сам. Вот только худенькая рыжеволосая красавица не замечала чужую влюбленность, а Дикон — свою собственную. Его стоило с этим поздравить или выразить сочувствие? Робер еще не знал, как поступит, пришпоривая Дракко, он только надеялся, что Ричард лишь платонически восхищается своим эром и бить тревогу пока рано.
Когда он приблизился к всадникам, стало понятно, что Алва заработал восторги оруженосца отнюдь не историями о своих победах. Он просто тихо пел, не обращая внимания, слушают его или нет. Но появление Робера, кажется, отбило у него желание давать концерты. Ворон поднял на него сердитый взгляд, словно упрекая за то, что посмел своим присутствием разрушить все: свежесть первых заморозков и удовольствие от этой импровизированной прогулки. Не обращая на него внимания, Робер обернулся к Ричарду:
— Ты не простудишься, Дикон? У тебя лоб в испарине, а тут к ночи похолодает.
Ричард вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Выражение его лица стало, по обыкновению, беспечным.
— Это от быстрой езды. — Дик рукавом вытер выступившие капли.
— Ну, оставляю вас с вашей дуэньей, юноша. — Алва усмехнулся, направив коня к адуанам. — Все же поразительная у вас способность окружать себя чужой заботой.
Ричард нахмурился, вздрогнул всем телом, как будто хотел последовать за ним, но удержался.
— Робер, ну почему, как только мне начинает казаться, что с эром Рокэ можно нормально поговорить, он начинает сыпать оскорблениями? Я что, ребенок, чтобы обо мне заботились няньки? Ты просто проявил дружеское участие. Это ведь нормально, когда друзья беспокоятся друг о друге!
— Да, — подтвердил Робер.
Дик вздохнул.
— Что нас ждет дальше? На войне все было так просто, почти понятно… — он осекся. — Хотя нет, с ним никогда ничего не понятно. Он носится с этими адуанами, словно с Людьми Чести, а нас с вами презирает, будто чернь. Ненавижу!
Похоже, Ричард совершенно не понимал своего эра. Впрочем, в своих чувствах он разбирался еще меньше.
***
Когда они вернулись с охоты, вымокшие под холодным осенним дождем и пьяные от касеры, которую адуаны пили на обратном пути, чтобы немного согреться, весь лагерь уже бодрствовал.
— Вам бы поскорей к очагу, господин арестант. Только двух хворых нам тут не хватало.
Робер улыбнулся и, соскочив с седла, благодарно похлопал Дракко по боку. Ох, и поносились они сегодня по окрестным степям, распугивая ызаргов, а заодно и добычу, за что уже получили выговор от грузного Клауса. Впрочем, Робер готов был терпеть сотни выволочек, лишь бы снова почувствовать, как медленно рассасывается в груди комок горечи.
— Сначала позабочусь о своем приятеле.
Жан забрал у него поводья.
— Сам почищу и овсу отсыплю больше обычного. А вы к своему больному идите, небось, он уже извелся весь, решив, что мы вас где-нибудь в пролеске камнями да пожухлой листвой присыпали.
Робер кивнул, понимая: скорее всего, адуан прав. Простуженный Ричард Окделл был вдвое тревожнее обычного. Вчера он так горячо возражал против его поездки на охоту, что свалился с приступом лихорадки, так что сегодня Робер постарался улизнуть пораньше, пока Дик спал. Беспокойство юного друга было понятным и даже приятным, но хорошая лошадь не должна простаивать из-за того, что люди, не зная своей или чужой судьбы, начинают паниковать. Насчет его участи Алва молчал, и Робер решил, что, скорее всего, будет доставлен в Олларию на суд, потому что Ворону было одинаково скучно и неинтересно как вешать его, так и выставлять вон. Рокэ вообще вел себя странно. Через пару дней после схватки ворона с орланом, о которой Роберу рассказал Дик, Алва распорядился встать лагерем в полуразрушенной деревне. Взял паузу, чтобы все обдумать, или даже вороны устают от слишком стремительного полета? Впрочем, в жизни самого Эпинэ эта задержка ничего не меняла: даже не ограниченный в своих перемещениях и вооруженный для охоты, он не мог сбежать от Клауса и Жана с их вездесущим Лово. Эта глупая попытка привела бы к весьма предсказуемому результату. Приблизь он своими руками смерть, Ричард расстроился бы и, возможно, еще больше запутался в своих и без того сложных чувствах к эру.
Отворив дверь в маленький домик, состоявший из кухни и крошечной спальни, он уже принялся сочинять оправдательную речь, когда понял, что произносить ее не перед кем. Походная кровать, установленная по приказу лекаря рядом с очагом, пустовала. Отсутствовал не только сам больной, но и ворох пошитых из шкур одеял, в которые тот обычно кутался. У Робера была только одна догадка, куда мог отправиться шальной от жара Дикон, если его не было в доме. Заглянув в спальню, он подошел к окну и понял, что не ошибся. От ставки Проэмперадора, расположенной в большом хозяйском доме, флигель, в котором поселили Робера, отделял только маленький садик с облысевшими к поздней осени яблонями. Окна двух спален подсматривали друг за другом, словно любопытные бесстыжие девицы. Робер не испытывал от такого соседства ни радости, ни неудобств. Домик, отведенный ему до того, как всем стало очевидно, что даже в бреду Окделл не отойдет от нового друга дальше, чем на два шага, тоже был неплох. В нем вполне поместилась бы вторая кровать, так что повода этого вынужденного переезда Робер не понимал. Теперь он еще больше путался в причинах поступков Алвы. Заподозрить его в желании если не выхаживать своего оруженосца лично, то хотя бы присматривать за тем, как это делает кто-то другой, было сложно. Особенно невероятной эта странная привязанность, в которую Эпинэ почти готов был поверить, казалась, если смотреть на то, как герцог, развалившись на стуле, насмешливо разглядывает краснощекого полуголого Дикона, вцепившегося в изножье кровати, чтобы не упасть. Дела обстояли хуже некуда. Бред — не самый лучший советчик в споре, а терзаемый жаром Ричард говорил слишком много, мешая правду с откровенными глупостями и своими домыслами.
Вздохнув, Робер решил пренебречь приличиями и, распахнув створки окна, перемахнул через подоконник. В спальню Алвы из сада вела маленькая дверца. Робер не задавался вопросом, был ли прежний хозяин романтиком, любившим ночные прогулки, или сбегал от заснувшей жены к любовнице, которую поселил в маленьком флигеле. Он просто воспользовался черным ходом, но, едва переступив порог, понял, что, возможно, этого не следовало делать.
— Вы уничтожаете все, что мне дорого!
Казалось, Дика лихорадило не от жара, а от мучившей его злости. Вот только гнев этот был беззубым. Ричард не мог никого искусать до крови, он просто бесился от неизвестности. Этот странный синеглазый безумец опутал его своей паутиной, совершенно не желая объяснять, из чего она соткана. Робер и сам не понимал, как можно так заботиться о ком-то ненужном и совершенно неважном, списывая любое проявление доброты на собственную гордыню или случайную прихоть. Зачем так жестоко отталкивать, стараться вразумить того, на кого смотришь с завистью именно потому, что он еще по-своему чист, наивен и не понимает природы человеческой подлости? Мальчика, чья слепая готовность отогреться от былых обид, прижавшись щекой к первой же ласковой ладони, не имеет ничего общего с домом Скал, чередой убийств или многовековой ненавистью. Ричард готов был поверить Алве, пойти за ним вопреки всему тому, что годами вбивали ему в голову. Но для этого ему нужны были не насмешки, а немного тепла и понимания, что он кому-то по-настоящему нужен.
Дикон медленно обернулся на шум открывшейся двери. Вместе с облегчением на него навалилась усталость. Он разжал вцепившиеся в изножье пальцы и рухнул на колени, пытаясь дотянуться до сброшенных с плеч одеял. Алва среагировал на его падение странно. Дернул плечом, словно собирался встать, но вместо этого лишь потянулся за стоящим на столе стаканом.
— Теперь, когда ваше утраченное сокровище найдено, надеюсь, вы избавите меня от своих истерик?
Утративший весь свой задор Ричард кивнул, но подняться на ноги даже не попытался, прекрасно сознавая собственную слабость. Похоже, он не желал выглядеть еще нелепее, ползая по полу на глазах у своего эра.
Робер почувствовал себя виноватым. Подобрав одеяла, он, не стесняясь недовольного взгляда хозяина комнаты, расстелил их на кровати и, схватив под руки вяло сопротивляющегося Дика, уложил его сверху, осторожно закутав в теплый кокон так, что из него торчал лишь красный, довольно сопливый нос. На все возражения: «Я сам дойду» — Робер не счел нужным обратить внимание. Альдо, перебрав вина, тоже капризничал как ребенок. Если твоя совесть молчит, когда ты таскаешь на плече короля, на какого-то там шипящего герцога не обращаешь внимания. Разумеется, пролезть в окно с этой строптивой ношей не представлялось возможным, и двери в сад Робер предпочел другую.
— Позовите мне Ринату, — приказал его спине Ворон, лениво отхлебывая из стакана. — Ваш юный друг умеет нагнать тоски.
Роберу ничего не стоило выполнить его желание. Девчонка была из числа местных жителей, вернувшихся в степь еще до заморозков. Этих людей пока было немного, но они предпочли положиться на своего прославленного в битвах Проэмперадора, доверить голодную зимовку пусть и разоренной, но родной земле, а не надеяться на милость заречных крестьян, не слишком радовавшихся незваным гостям.
Рината сидела на полу у двери, как верная собака, готовая броситься на зов хозяина. Робер не знал, сочувствовать ему этой девочке или завидовать ее решимости. Она была бы красива, если б не грубые шрамы на щеке и покрасневшие от стирки в холодной воде руки. Когда их разведчики набрели на караван возвращающихся крестьян, те ехали на юг, туда, где стояли брошенные, но не разоренные поселения, а девчонка, услышав, что они сворачивают на северный тракт, пристала к Курту как банный лист. Именно она привела их к полусожженной деревне и стала хозяйничать в доме, когда-то принадлежавшем ее отцу, стряпая для Ворона и его адуанов.
— Звал.
Рината резко выпрямилась, вскочив на ноги, как отпущенная вместе со стрелой тетива. Благодарно кивнула в ответ на переданное сообщение и исчезла в комнате.
Дик попытался что-то рассказать про какую-то вдовую бакранку, но его язык заплетался от усталости и болезни. Несмотря на свою худобу, Окделл весил довольно прилично, и, пробежав по пустующей узкой улочке, Робер не без удовольствия свалил его, как куль, на походную койку и принялся разводить огонь в давно погасшем очаге.
— Ты выпил настойку, что дал лекарь?
Дик не ответил на вопрос, закутываясь в сбившиеся одеяла.
— Где ты был, Робер? Эр Рокэ сказал, что не знает…
— Он и не знал. Я сам напросился на охоту с адуанами. Вчера ты меня не пустил, но Дракко — не из тех лошадей, которые легко переносят долгий застой. Ему нужно было хорошенько промять ноги и немного отяжелевшие бока.
— Я совсем позабыл о Соне, — сипло признался Ричард. — Ты не мог бы…
— Алва выезжает на ней каждый вечер после того, как немного погоняет Моро.
— Ну да, с лошадьми он добр. В конце концов, она принадлежит ему.
«С тобой тоже. Ты можешь стать его собственностью, Дик, если поймешь, что хочешь именно этого». Эти слова крутились у Робера на языке, но он не мог их озвучить. После признания, которое Окделл, захлебываясь кашлем, обрушил на него, казалось глупостью пытаться ему что-то объяснить. Мальчишка был уверен, что влюблен в королеву. Вот только о желанной женщине не говорят с таким же восторгом, как о мраморной статуэтке с каминной полки. Ему ли не знать, как мучит несбывшаяся мечта. Нет, о таком определенно молчат, а раз жар легко развязал Дикону язык, значит, переживать за бесчестие Катарины Оллар, в девичестве Ариго, еще рано. Хотя, по мнению Ричарда, скорее всего, уже поздно.
— Ты выпил настойку?
— Не хочу.
— С каких пор желания больного ценятся выше предписания лекарей? — Робер перелил остывшее лекарство в маленький котелок и повесил его на вертел над огнем. Эта горькая гадость будила в Диконе хоть какой-то аппетит, немного снимая жар. Проверив запасы съестного, Робер недовольно нахмурился. Третий раз за утро тащиться под дождь не хотелось, но сиротливый кусок сыра не оставлял ему выбора. — Я за провиантом.
Ричард сонно кивнул. Понимая, что за настойкой он следить не станет и та может выкипеть, Робер добежал до домика, отведенного под кухню. Толстый повар хорошо знал потребности больного. Он получил кастрюлю с наваристым супом из дичи, буханку еще теплого хлеба и мешочек пирожков с начинкой из сладких ягод. Так же бегом вернувшись к себе, Робер понял, что подопечный ему достался строптивый. Окделла на кровати опять не было, на этот раз он даже пренебрег защитой одеял, а значит, далеко уйти не мог.
Сняв лекарство с огня, Робер прошел в спальню. Ричард сидел на его кровати, отрешенно глядя в окно. Когда дверь скрипнула, он повернулся и тихо спросил:
— Как он может, Робер? Со всеми этими девками… Когда ему принадлежит лучшая женщина в мире? Пусть даже против своей воли, но…
Ответа на вопрос, Ричарду, судя по всему, не требовалось. Подойдя к окну, Робер хмыкнул. По крайней мере, картина, открывшаяся его глазам, была не слишком откровенной. Алва что-то рассказывал, смуглая Рината сидела у его ног, поглаживая проэмперадорское колено. Робер задернул штору.
— Дик, зачем тебе считать чужие грехи? Ты хочешь, чтобы Ворон вел себя как Человек Чести?
Ричард вздохнул.
— Если бы это было возможно.
— Когда любимая женщина тебе не принадлежит, мы, мужчины, склонны искать утешения в объятьях других, более доступных красавиц. Возможно, те, кто владеет своим сокровищем, относятся к добродетели с большим почтением, но я не могу знать наверняка, мне с дамами не слишком везло. А тебе, Дик?
Мальчишка вспыхнул, и это было хорошо.
— Я совершил ошибку. Наверное.
— Это был приятный промах? — Ричард кивнул. — Тогда не смей о нем сожалеть.
— Думаешь, эр Рокэ так себя ведет, потому что понимает, что Катари его не любит?
Такие разговоры были не из числа тех, которые Роберу нравилось вести, но любопытство Дикона приходилось терпеть. Дома у Ричарда не было товарищей среди сверстников, а то, что говорили о герцогине Окделл и остальных обитателях Надора, не способствовало вере, что мальчик хорошо подкован в вопросах взаимоотношений полов. Робер в его возрасте благодаря стараниям старших братьев знал о женщинах больше, чем хотел. Но одно дело — разбираться в вопросах похоти, и совсем другое — любовные дела. Впрочем, с кем Дику еще о них говорить? Не со Штанцлером же…
— Я понятия не имею, что чувствует Катарина.
— Она любила отца, — тихо признался Дикон. — За это Ворон его и убил.
— Разве причина была не в восстании?
Ричард его не слушал.
— Оскар любил королеву. Его Алва тоже убил.
— За неподчинение прямому приказу.
— Эр Рокэ сам спровоцировал Оскара. Меня он тоже убьет, если поймет, как я нравлюсь Катари, как сильно люблю ее. Но мне не страшно! — запальчиво крикнул Дик. — Совсем не страшно, Робер, если это будет смерть ради нее!
— Пожалуй, пора пить лекарство.
— Я не брежу, — заспорил Ричард.
Робер кивнул.
— Вот это как раз, пожалуй, — самое неприятное.
***
Окделл, напившись настоя и проглотив несколько ложек супа, спал, и Роберу, выполнившему обязанности сиделки, было нечем заняться. Он пробовал читать, но найденная во флигеле книга принадлежала перу поэта, чей талант в рифмах сильно уступал многословию и тяге к громким фразам. Если раньше Робер просто не любил стихи, то сейчас, кажется, готов был их возненавидеть. Оставив Ричарду короткую записку, чтобы, проснувшись, тот не вздумал отправиться на его поиски, он вышел на улицу.
Дождь прекратился, даже свинцово-серое небо немного прояснилось, так что прогулке ничто не должно было помешать. Решая, куда направиться — к солдатским кострам или конюшням, он увидел Ринату, с трудом тащившую тяжелый рулон белого сукна и ведро с водой.
— Вам помочь?
Девушка была неразговорчива. Робер вообще не слышал, чтобы та обращалась к кому-то, кроме Алвы, вот и сейчас она, кивнув, молча отдала ему ведро и пошла в сторону оврага. Последовав за ней, Робер спустился вниз по неприметной тропинке и вздрогнул: вся земля была усыпана человеческими костями и остатками полусгнившей одежды. Рината так же молча отняла у него ведро. Раскатав ткань рядом с вырытой могилой, она принялась обмывать чей-то скелет, а потом, аккуратно замотав его в холстину, потащила к яме.
— Кто это?
— Родственник, друг с которым я играла в детстве, парень, что за мной волочился, или просто сосед. Разве теперь разберешь? — Голос у девушки был низким и хриплым. — Да и зачем мне знать? Все умерли.
— На них напали бириссцы?
Она кивнула, и Робер оглянулся по сторонам. Они стояли лагерем в деревне три дня, а девушка уже успела похоронить четверых. Наверное, прежде чем браться за лопату, стоило признаться:
— Я сражался на их стороне.
Рината пожала плечами.
— Они пришли ночью. Нас разбудил лай собак. Мужчины успели схватиться за оружие и погибли первыми, потом добивали стариков и детей, а женщин… Закончив грабить и насиловать, самых красивых увели, а остальных тоже прирезали. Я сопротивлялась, мне порезали лицо и руки, прежде чем скрутить, и красивой уже не сочли. Показывать рану под сердцем не буду. Не знаю, повезло мне или нет, но, пройди нож чуть выше, лежала бы я тут вместе с отцом и маленькими сестрами. На следующее утро приехал обоз с беженцами из соседней деревни. Там решили бириссцев не ждать, убраться за реку. Пока добрые соседи грабили то, что еще осталось в разоренных домах, сюда, в овраг, куда побросали тела, спустилась старуха. У нее дочка за нашим пекарем замужем была. Нашла она и зятя, и внучков, и кровиночку свою... Только им помочь уже ничем не смогла, а вот меня выходила. Я слышала, как адуаны говорили, что произошло с деревнями бириссцев. Тоже не позавидуешь. Мужчины всегда сражаются на той или иной стороне, для женщин война от этого не краше и не честнее. Война — это грязь. Мне жаль всех погибших — и своих, и чужих. Выживших, у кого теперь на сердце пустота и злость, еще жальче. — Она указала рукой на трупы. — Несколько барсов, которых нашим парням удалось убить, тоже здесь. Разве их теперь отличишь? Да если б и можно было, что бы это для меня изменило? Даже станцуй я на их костях, разве девочек этим вернешь? Пусть уж в земле лежат, как угодно Создателю.
Робер видел одну сторону войны, а теперь вынужден был разглядывать другую. Слова Ринаты не могли перечеркнуть то, что он видел в день потопа. Стало только больнее.
Когда девушка помолилась, он помог ей закопать яму.
— Пойду еще воды и ткани принесу. Вторую лопату тоже, — сказала она.
Рыть холодную землю было трудно, но он не жаловался и распрямил спину только тогда, когда в овраг следом за девушкой спустился Клаус.
— Нельзя тебе здесь оставаться одной. Зима, зверье степное бродит. Поезжай с нами. Епископ Бонифаций к даме какой-нибудь в служанки пристроит. — Для такого грузного мужчины краснеть не от выпитого казалось почти неприличным. — А можно и по-другому как. Я не красавец, как монсеньор, конечно, но он что… Натешится — и в столицу свою ускачет, а я — холостой, могу и жениться.
Увидев трупы и Робера, адуан нахмурился.
— Пойду своих парней позову.
Когда он ушел, Рината протянула Роберу флягу с касерой. Забирая ее, он случайно коснулся руки девушки, а та дернулась, будто от удара.
— Простите.
Рината только хмыкнула.
— Никуда я не поеду. Нечего мне, такой убогой, порядочному человеку кровь пить или чужих слуг ночным криком будить.
— А как же Алва?
Она пожала плечами.
— Хороший человек наш Проэмперадор. Красивый, добрый, но очень грустный. — Робер удивился, лично он ни разу не видел Рокэ тоскующим. — Думала, если рядом с таким побуду, попривыкну к мужчинам немного. Только не отпускает меня никак. Умом понимаю, что глупый это страх, а как кто за руку возьмет — до дрожи противно.
Роберу было жаль эту девочку, которой чужие войны сломали жизнь. Перед собой было не так стыдно, как перед ней. За себя, за Альдо и его амбиции, за Алву, Дикона, адуанов и бириссцев. За каждого, кто взял в руки оружие, чтобы пустить его в ход против чужих матерей, жен и дочерей.
— Простите, — повторил он.
— Давайте копать. Мне скоро стол к обеду накрывать нужно.
***
Адуан не обманул. С ним пришло много его солдат, так что лопат, найденных в домах, на всех не хватило. Уставшего Эпинэ от работы отстранили, он сидел на холодной земле, постелив плащ и согреваясь крепким пойлом.
Смотрел на мертвых, а думать приходилась о живых, потому что все сказанное Диконом в бреду тревожило. Робер волновался за Окделла. Создатель забрал слишком многих его друзей, а мальчишка нравился Роберу достаточно, чтобы счесть его близким человеком. Трудно не полюбить того, кто рискует, стараясь тебя защитить. О королеве он знал мало, но если слухи были правдивы, то приди Алве в голову шальная мысль стрелять в каждого, кто за ней волочился в юности или осмеливался вздыхать сейчас, в столице не осталось бы кавалеров. То, что рассказал Дикон, свидетельствовало: Катарина подарила этому юнцу какую-то надежду. Тайное свидание во дворике аббатства? Никому не нужные откровения, способные не отпустить на волю сердце влюбленного идиота, а лишь взволновать его еще больше? Добрые женщины так не поступают, несчастные и одинокие королевы не привязывают к себе покрепче поклонников, обрекая их на сердечные муки. И все же он слишком плохо знал Катарину, чтобы о ней судить, но зато неплохо разобрался в Эгмонте Окделле.
Грешно было так думать, но, возможно, Дикону повезло, что он не узнал отца лучше. Разочарование могло бы оказаться весьма болезненным. Робер слышал историю о печально закончившейся любви Эгмонта к некой прекрасной даме и, если честно, совершенно не понимал, зачем герцог поведал об этом Мишелю, который, перебрав вина, проговорился об услышанном. Никакого благородства в том, чтобы заявить невесте, что его сердце отдано другой, и потребовать назвать старшую дочь именем соперницы, Робер, признаться, не видел.
Алва вызывал у него уважение хотя бы тем, что, запутавшись в своих связях с королевской семьей, не пытался завести удобную герцогиню. Женщину, которая была бы вынуждена сохранять фальшивую надменность, прячась в фамильном замке от своего горя, чужих насмешек и сочувствия. Даже любя Мэллит, Робер понимал, что однажды должен будет жениться, чтобы продолжить род. Он отчаянно хотел взять ее в жены, несмотря на все условности и запреты, но знал, что она не пойдет за него, даже если ей придется залечивать сердце, которое Альдо однажды разобьет. Хорошие женщины так не поступают, они не награждают нелюбимых мужей собственным отчаяньем, а Мэллит была прекрасна в своих чувствах. Отчасти он был благодарен этой войне за то, что теперь у него нет будущего. Не придется лгать другой женщине, стараться ее понять и принять, даже если не удастся полюбить. Браки по договоренности — не редкость. Он бы взял дочку старого Лиса, если бы ему ее отдали, но наказывать женщину за то, что у нее не было выбора, подло. Он планировал стать верным и заботливым мужем той, с кем сведет судьба. Сделать все, чтобы она не чувствовала себя одинокой. А Эгмонт Окделл никогда не любил никого, кроме себя и раздутого чувства собственного достоинства. Такого же фальшивого, как его сердечные раны.
Катарина Ариго слыла умной женщиной, такая не пройдет мимо слухов, неужели она могла не заметить, что скрывается за блеском шпаги и рыцарской галантностью? Или они сошлись, рассказывая друг другу сказки, в которых все вокруг было черно, кроме их уверенности в собственной добродетели? В это Робер мог поверить, а в великую любовь — отчего-то нет. Эта откровенность королевы с Ричардом и его убежденность в непогрешимости эра Августа Роберу не нравились. Штанцлера он недолюбливал за изворотливость и лживость. Человек, который живет тем, во что верит, не станет прятаться за спинами таких мальчишек, как Окделл. Зачем ему было сближаться с ним? Бедный Дикон, выходило, что его все использовали в своих целях. Зачем Алве взбрело в голову держать в своем доме сына человека, которого он убил? Ворон так развлекается? Да, ему нравится шокировать всех, включая кардинала и собственную любовницу. Но что станет с мальчиком, когда эта забава ему надоест?
— Время обеда, — напомнила ему о себе Рината. — Идите к больному, я вам принесу еду, как только накрою Проэмперадору.
Он с благодарностью кивнул. Похоже, они снова остались в овраге вдвоем, солдаты, забрав с собой лопаты, уже поспешили к кухне. Со своей работой адуаны, впрочем, справились прекрасно. Он увидел больше двух десятков новых могил, не считая тех, что вырыл сам.
— Буду ждать.
— Завтра придете? — Она указала на два тела, отброшенных в сторону. У одного к безглазому черепу прилип клок седых волос, на другом скелете еще не до конца сгнила одежда бириссцев. — Этих они хоронить отказываются.
Он кивнул:
— Я приду.
— Спасибо. — Немного замявшись, она протянула ему руку. Робер лишь на мгновение сжал липкие от пота пальцы, поднимаясь с плаща. У девушки задрожали губы, но она сдержалась и не отшатнулась. Кажется, это ее обрадовало. Рината слабо улыбнулась ему и убежала по тропинке, на ходу отряхивая перепачканную в земле юбку.
Подняв плащ, Робер пошел следом за ней. Во фляге еще оставалась касера, он пил ее мелкими глотками, чувствуя, что хмель начинает брать свое.
— Может, наконец-то я высплюсь? — спросил он у одинокой яблони с облетевшей листвой и кое-как уцелевшим плодом, болтавшимся на ветке. Неужели тот ждал, чтобы стать именно его добычей? Глупость, конечно, но, сорвав яблоко, Робер до блеска натер рукавом его кожуру, пытаясь сделать этот плод еще красивее. Он подбросил его в руке, решая, в какой бок вцепиться зубами.
— Отличное яблоко. — Алва и впрямь умел подкрадываться к людям, словно одна из приспешниц Леворукого. Перехватив в полете добычу Робера, он откусил кусок и недовольно поморщился: — Кислятина.
Впрочем, возвращать украденное он не стал, так и хрустел им, разглядывая ровные ряды могил.
— Любите яблоки?
— Ненавижу, — легко признался Рокэ. — Особенно поздние сорта.
— Тогда зачем вы забрали его себе? Потому что оно последнее? Потому что приглянулось мне?
— Понятия не имел, что вы так им дорожите или что в моем лагере есть что-то принадлежащее маркизу Эр-При, включая его собственную персону.
— Тогда прикажите вырыть еще одну могилу, герцог.
— Этого мне не хочется так же, как есть яблоко.
— Пусть другие мараются?
Алва изобразил на лице искреннее удивление.
— Так вот от кого мой оруженосец нахватался таких пафосных сравнений. Или это он на вас так пагубно влияет?
— Мне нравится Окделл.
Рокэ пожал плечами.
— Такая чудовищная глупость просто не может не быть обаятельной.
— Наивность.
— Мы говорим об одном и том же, только вам по вкусу лестные для Повелителя Скал слова, а я предпочитаю называть вещи своими именами. Ричард Окделл — наивный и доверчивый дурак, который бесславно погибнет, если не изменит этот прискорбный факт.
— Нет, если его будет кому защитить.
— Это вы на себя сейчас намекаете? — усмехнулся Ворон. — Очень самонадеянно для человека, чья жизнь и свобода зависит от других.
— Я говорил о вас. — Робер понимал, что ступает на тонкий лед. Увы, но от интриг двора Ричарда мог защитить лишь Алва. Вот только кто спасет его потом от самого герцога? Алве так нравится уничтожать наивность своего оруженосца и его веру в людей, о которой в зрелости так грустно сожалеть. Ричард должен повзрослеть сам, тогда, когда придет его время, и гнать его к здравомыслию — все равно что отнимать у ребенка его первую игрушку. Он за это не поблагодарит, не сможет подарить привязанность в обмен на издевку. Строгих и насмешливых наставников никогда не любят, даже понимая, что от ласковых и снисходительных учителей пользы намного меньше. Вот только Ворон не выглядел человеком, который нуждается в чужих привязанностях настолько, чтобы утомлять себя объяснениями принятых решений.
— В глубине души вы все еще молоды, Эпинэ, и тоже невероятно глупы. Во мне уже нет ни юности, ни присущей ей блаженной дури. Была ли она вообще? Да, к моему великому сожалению, и мне не понравились ее последствия. Было интересно узнать, можно ли выбраться из клоаки собственных надежд без существенных потерь, но пример герцога Окделла красноречиво свидетельствует о том, что глупость порывов не излечить ни деньгами, ни женской лаской. Даже получая пощечины от судьбы, наивный идиот будет отмахиваться от полученных уроков, как от ненужного мусора. Я устал от предсказуемости, а Ричард Окделл так постоянен в своем непостоянстве чувств, мыслей, а главное — стремлений, что меня от скуки уже тошнит. — Рокэ протянул ему остаток яблока и хитро прищурился: — Советую вам его выкинуть.
А что, если он не желает? Казалось бы, Алва признал, что он просто развлек себя, пусть даже не так, как хотелось, но его выбор кандидата на роль игрушки говорил о многом. Почему именно Дик? Неужели в этом мире было мало обиженных Вороном, осиротевших по его вине? Так какого Леворукого? Он чувствует, что Окделлу задолжал больше, чем остальным, или все несколько иначе? Алва был слишком непредсказуем с этой своей ленивой ухмылкой на губах, но Робер почти убедился в том, что ему можно доверять. По глупой причине, в которой была виновата странная Рината и выпитая касера. Ему пришлось едва ли не вырывать яблоко из пальцев, до последнего сжимавших черенок. Может ли такое быть, что Рокэ уже по-своему привязан к Ричарду, и привязан достаточно сильно, чтобы хоть немного сожалеть? Если не о ненависти, от которой он так легко отказывался, то о той искренней любви, которую сам Окделл не замечал. Ее ведь постоянно гнали прочь, а вспышки этого чувства были слишком скоротечны, чтобы победить все то, что отрицало саму возможность подобной привязанности. Но все же…
— Кислое, — признался он, попробовав яблоко.
— Выбросьте, — еще раз посоветовал Алва.
— Ни за что. Я его доем.
— Зачем? Потому что иначе это никому не нужное яблоко сгниет?
— Причин множество. Я не люблю разбрасываться огрызками, даже если мне тоже не нравится кислятина. Этот вкус честнее приторной сладости и очень недолог. Плоды спеют быстро и неотвратимо. Если любите яблоки слаще, вы могли бы положить его в тепло, но вы его уже надкусили. Не знаю, кому и чему назло. Мне это даже не слишком интересно. Возможно, у меня мало времени, может, вообще нет, если вы сейчас кликнете своих верных адуанов или потянетесь к пистолету за поясом. Я ничего не могу сделать для того, чтобы это яблоко стало вкусным. Только доесть, чтобы совсем не пропало.
Алва хотел что-то сказать. Судя по ухмылке, кривившей губы, он намеревался высмеять одновременно его самонадеянность, всех оруженосцев вместе взятых и великое множество яблок, но Робер не собирался его слушать. Он шел к дому и думал, что короткая фраза, брошенная ему в спину на певучем языке южан, не могла быть ничем, кроме проклятья, а значит, у него еще есть немного времени, чтобы… Дальше этих мыслей он не заглядывал. Дикон сам решит, что ему делать со своей правдой, когда Робер откроет ему на нее глаза.
***
Лгать он умел. Все постигают эту нехитрую науку, когда хотят защитить кого-то от боли или разочарования, а также самим защититься от подобных чувств. Он не стал объявлять больному мальчишке, что тому нравится Алва, вместо этого попытался поискать причины, как такая странная связь возможна, и обнаружил, что их множество. Дикон совершенно не умел скрывать свои чувства. Когда он рассказывал о дуэли или об истории с фамильным кольцом, его глаза горели юношеским восторгом. Даже сам факт, что он был выбран для службы не кем-то, а самим Первым маршалом, вызывал у него странную смесь эмоций. Дикон был всего лишь живым, непосредственным и непоседливым ребенком, который очень не хотел возвращаться в сырые мрачные стены фамильного замка. Зачем его отдали в Лаик на растерзание Арамоне? Чтобы опозорился, наделав глупостей? Чего добивался Штанцлер, внушая растревоженному переменами мальчишке, что он непременно должен быть как все? Это все равно что подрезать крылья птенцу, который вывалился даже не из гнезда, а из стальной клетки.

следующая страница >>