Система вещей в антропологической перспективе - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Система вещей в антропологической перспективе - страница №1/9



В.В. Корнев

СИСТЕМА ВЕЩЕЙ

в антропологической перспективе

Министерство образования и науки Российской Федерации

Алтайский государственный университет

В.В. Корнев


СИСТЕМА ВЕЩЕЙ В АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

Монография

Издательство Алтайского госуниверситета

Барнаул – 2005

ББК 87

К
Рецензент В.П. Федюкин (доктор философских наук, профессор)



Корнев В.В.

Система вещей в антропологической перспективе: монография. Барнаул: Изд-во Алт. Ун-та, 2005.

ISBN

Данная монография посвящена критическому анализу структур массовой культуры: кинематографа, рекламы, моды, идеологии и т.п. С позиций современной гуманитарной методологии – структурного психоанализа, семиотики, феноменологии, мифогенетического анализа, экзистенциализма – автор выстраивает оригинальную концепцию бытования вещей и психологии вещизма. Онтология повседневности служит здесь средством экспликации комплексных аксиологических интенций массовой культуры. Монография предназначена специалистам-философам, преподавателям, аспирантам и студентам гуманитарных факультетов, а также всем, интересующимся философской и социокультурной проблематикой.



© В.В. Корнев, 2005

© Идательство Алтайского государственного университета, 2005

СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ
Г л а в а I

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПОСТРОЕНИЯ СИСТЕМЫ ВЕЩЕЙ

1.1. Основные методологические тенденции исследования системы вещей

1.1.1. Вещь как функциональная эмпирическая система в структуралистской парадигме

1.1.2. Дисфункциональная вещь в постструктуралистской парадигме

1.1.3. Вещь как знак в семиотической традиции

1.1.4. Вещь как модель решения социального противоречия в мифогенетическом подходе

1.1.5. Вещь как языковой выход в Реальное в концепции структурного психоанализа

1.1.6. Контуры антропологического подхода к системе вещей

1.2. Проблема определения вещи в антропологической перспективе

1.2.1. Первый аналитический тезис: вещь не есть вещь-в-себе или чистый объект

1.2.2. Второй аналитический тезис: вещь не есть представление, образ самого субъекта

1.2.3. Третий аналитический тезис: вещь не есть единичный модус качества или количества

1.2.4. Четвертый аналитический очередной тезис: вещь не есть вещество

1.2.5. Пятый аналитический тезис: вещь не есть опредмеченная идея, равно как и опредмеченная функция

1.2.6. Шестой аналитический тезис: вещь есть мера опредмеченного желания человека, функционально символизируемая языком

1.3. Промежуточные итоги исследования и программа перехода к следующей стадии


Г л а в а II

АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ВЕЩИ В СТРУКТУРАХ РЕКЛАМЫ, КИНЕМАТОГРАФА И МАСС-МЕДИА

2.1. Вещь как языковое желание

2.1.1. Шизофренический дискурс рекламы

2.1.2 Шизофренический дискурс кинематографа и масс-медиа

2.2. Вещь как образ мифа

2.2.1. Антропоморфный характер рекламного мифа

2.2.2. Идеологический характер рекламного мифа

2.2.3. Идеологическое вытеснение в кинематографической мифологии

2.2.4. Травматическое ядро структур официальной мифологии

2.3. Вещь как объект-причина желания

2.3.1. Вещь как объект желания, потребности, удовлетворения, влечения

2.3.2. Вещь как объект желающего взгляда

2.4. Аналитическое резюме: вещь как фокус встречи Реального, Символического и Воображаемого
Г л а в а III

ОНТОЛОГИЯ ВЕЩИЗМА В ПРИЗМЕ СТЕРЕОТИПОВ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОГО ПОВЕДЕНИЯ

3.1. Вещизм в модусе Воображаемого

3.1.1. Проблема соотношения потребления и потребности

3.1.2. Стадия зеркала как средство формирования обывательского имаго

3.1.3. Образная парадигма вещизма: модель

3.2. Вещизм в модусе Символического

3.2.1. Символическая идентификация как захват субъекта большим Другим

3.2.2. Образец вторичной символической объективации: автовладелец

3.3. Вещизм в модусе Реального

3.3.1. Вещизм в качестве трансгрессии, траты, негации

3.3.2. Парадигма реального вещизма: феномен коллекционера

3.4. Аналитическое резюме: Вещизм как вытеснение реальности смерти



ЗАКЛЮЧЕНИЕ




СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ВВЕДЕНИЕ


Каждый человек стремится понять общество, в котором он живет, эпоху, в которую его душу, как говорил В.В. Розанов, отпустили погулять на белый свет. Но с чего начинается общество? Как наиболее рельефно представить себе социальный modus vivendi, место нашего времени во всей исторической панораме? В одном из самых фундаментальных научных трудов ХХ в. – «Структурах повседневности» Ф. Броделя можно вычитать такую бесспорную мысль:

Фактически книга уводит нас на другую планету, в другой человеческий мир. Конечно, мы могли бы отправиться к Вольтеру, в Ферне (это воображаемое путешествие ничего не будет нам стоить) и долго с ним беседовать, не испытав великого изумления. В плане идей люди XVIII в. – наши современники; их дух, их страсти все еще остаются достаточно близки к нашим, для того, чтобы нам не ощущать себя в ином мире. Но если бы хозяин Ферне оставил нас у себя на несколько дней, нас сильнейшим образом поразили бы все детали повседневной жизни1, даже его уход за своей особой. Между ним и нами возникла бы пропасть: в вечернем освещении дома, в отоплении, в средствах транспорта, пище, заболеваниях, способах лечения [46, с. 38].

Действительно, в логике известного парадокса «лицом к лицу лица не увидать» можно сказать, что нет ничего более проблематичного и удивительного, чем самые очевидные, ближайшие к человеку вещи. Инерция взгляда на тривиальные предметы и знаки повседневного обихода надежно укрывает их от научного анализа. В новелле Эдгара По «Похищенное письмо» целый отряд полицейских никак не может найти простой белый конверт, лежащий на видном месте, но именно этим обстоятельством и выведенный за грань их аккуратистского зрения. В похожую ловушку и сегодня попадают многие ученые, занимающиеся «чистыми» познавательными объектами, но пасующие перед реальностью их социального бытия. Нет ничего удивительного, что лозунг «Назад, к вещам!» оказался для современников Эдмунда Гуссерля полной новостью. Характерна и эволюция понятия «вещь» от значений вещания, говорения, обсуждения, чего-то дельного и задевающего (немецкое «thing», латинское «res», француское «la chose» и собственно русская «вещь» отвечают всем этим смыслам) до стерильной и безмолвной кантовской «Das Ding in Sich».

Вот почему мы хотели бы следовать иной гуманитарной традиции – отсылающей к идеям Э. Гуссерля, Г.-Г. Гадамера, М. Хайдеггера, А.Ф. Лосева и других авторов, развернувших научный дискурс по направлению к самим вещам. Феноменологическая онтология повседневности должна распрощаться с научным мифом о вещи как о «пред-мете». Вещь не перед человеком, вещь, по крайне мере в культуре ХХ века, составляет с человеком одно целое. Фантазии о людях-машинах сбылись раньше, чем могли представить себе сами писатели-фантасты – мы давно уже живем в цивилизации киборгов – людей, насквозь пронизанных техническими структурами. И речь идет не о жертвах операции по трансплантации искусственных органов, но о самых рядовых обывателях – буквально сросшихся со своими автомобилями, телевизорами, мобильными телефонами, компьютерными мониторами и т.п.

Впрочем, это очевидное наблюдение еще не составляет собственно философской проблемы. Важнее другое – можно ли считать, что все это более близкое соседство людей с вещами является симптомом не технической, а именно эмоциональной, интеллектуальной, экзистенциальной эволюции самого человека? Действительно ли в эпистемологическом поле скрещивания материальных и психических явлений происходят некие тектонические сдвиги? Отвечая на подобные вопросы, следует принять во внимание эффект аналитической аберрации: современные мелочи всегда могут нам казаться крупнее прошлых проблемных массивов только потому, что они поневоле находятся на переднем плане. Да, велик и грозен, например, призрак грядущей технократической катастрофы, впечатляют голливудские саги о восстании вещей против человека и закате эры человечества. Но между тем мифы о грядущем неповиновении вещей и основанных на этой почве катаклизмах известны многим древним культурам. Не оригинален и популярный ныне сюжет об искусственном человеке – роботе, големе, гомункулусе. Как-то не страшат предостережения о возможной виртуализации всего человеческого быта и культуры (пародийное осмысление этой темы можно найти, например, в «Футурологическом конгрессе» Станислава Лема). В конечном счете, почти любая философия учит тому, что к слову «реальность» нужно относиться очень осторожно. Чем более условна жизнь компьютерного «юзера» (пользователя) по сравнению с жизнью книжных мечтателей, экзальтированных меломанов, влюбленных женщин, закомлексованных мужчин и т.д.? И те, и другие отделяют себя от так называемой реальности защитным фантазматическим экраном. И те, и другие живут в автономном возможном, модальном мире.

Как всегда в таких случаях, проблема эпистемологического анализа модели отношений человека с вещами упирается в четкие методологические критерии. Что вообще считать «вещью», что назвать, например, «потреблением», «консюмеризмом»? Парадоксально, но жизнь в современном «обществе потребления» – как его называют исследователи самых различных профилей – не предполагает отрефлексированности самого этого титульного понятия. Экономисты, социологи, философы и прочие пользователи по умолчанию принятой терминологии не тратят лишнего времени на то, чтобы стряхнуть пыль с концепций М. Вебера, В. Зомбарта, К. Маркса, Т. Веблена и других, действительно уважаемых авторов. Все чаще приходится поэтому сталкиваться с ритуальной отсылкой к первоисточнику. Так, интереснейший современный философ Славой Жижек в своей последней на сегодняшний день книге (2004 г.) пишет:

Возникает соблазн обратиться здесь к старому марксистскому «гуманистическому» противопоставлению «отношений между вещами» и «отношений между людьми»: в широко прославляемом свободном обращении, ставшем доступным благодаря глобальному капитализму, свободно обращаются именно «вещи» (товары), тогда как обращение «людей» сдерживается все более жестоко [81, с. 50].

При очевидной, казалось бы, справедливости этой сентенции показательна сама риторическая стрелочка, указатель возврата к начальной аналитической точке – сочинениям Карла Маркса. Такая необходимость возникает обычно в ситуации, когда проблема превращается в слишком запутанный узел. Но что остановит тогда дальнейшую регрессию – например, в сторону гегелевской диалектики рабства и господства, как это интуитивно делает Герберт Маркузе, констатирующий, что

хотя рабы развитой индустриальной цивилизации превратились в сублимированных рабов, они по-прежнему остаются рабами, ибо рабство определяется не мерой покорности и не тяжестью труда, а статусом бытия как простого инструмента и сведением человека к состоянию вещи. Это и есть чистая форма рабства: существование в качестве инструмента, вещи. И то, что вещь одушевлена и сама выбирает свою материальную и интеллектуальную пищу, то, что она не чувствует себя вещью, то, что она привлекательна и подвижна, не отменяет сути такого способа существования [143, с. 43].

Ясно, что так или иначе определив понятие вещи, мы откроем проход в совершенно различные аналитические поля – от политологических, экономических или социологических объяснительных моделей до собственно философских. Перспектива всего научного синтаксиса почти на 100 % будет определяться корректной терминологией. Ясно и то, что эта проблема методологического критерия, к сожалению, лишь первая трудность на длинном пути.

Итак, можно рискнуть заявить, что задача построения целой системы вещей как регистра социокультурной практики современной цивилизации в гуманитаристике ХХ в. до сих пор остро не стояла. Есть отдельные прожекты – «Мифологии» (не система, но эскизы на тему) и «Система моды» Р. Барта, «Система вещей» Ж. Бодрийяра (ранняя, а потому сыроватая работа авторитетного автора), двухтомник «Кино» Ж. Делёза, «Слова и вещи» М. Фуко и вообще его программа «археологии знания», «Кино, театр, бессознательное» в рамках «онтопсихологии» А. Менегетти и т.д. Но нет устойчивой исследовательской традиции или отрефлексированного научного дискурса, превращающих онтологию быта в независимый раздел философского знания. Впрочем, с другой стороны, эта ситуация только развязывает руки всякому исследователю данной темы.

Что касается исходных оснований этого исследования, то можно заранее сказать, что нас интересует в системе вещей именно ее предполагаемая способность выражать вытесненные, неявные социокультурные установки. Если на уровне, например, идеологии, научного дискурса, структур образования и тому подобного существование смысловых лакун более заметно, и механизм блокирования определенных означаемых функционирует бесперебойно и легитимно, то в сфере массовой культуры цензурные ограничения минимализируются. Благодаря этому дискурс маскульта обладает большей «выбалтывающей» способностью. Эта неорганизованная «пустая» речь для психоаналитического взгляда и представляет главный интерес, будучи в действительности речью полной и симптоматичной.

Материал исследования составляют носители риторических тропов потребительской культуры – рекламные тексты и видеоролики, сценарии и кинофильмы, развернутые консюмеристские тезисы в специальных изданиях, страницы электронных веб-ресурсов и т.п. При анализе этого материала мы с благодарностью пользовались категориальным и методологическим инструментарием Ж. Лакана, Р. Барта, Ж. Бодрийяра, Ф. Джеймисона, С. Жижека, А.Ф. Лосева, М. Фуко, А. Менегетти, В.П. Руднева, М. Долара, Ж. Делёза и других пионеров этой темы. Вместе с тем задачей этой работы не являлось догматическое следование правилам той или иной аналитической школы. Вот почему не следует ловить автора на расхождениях с канонами лаканианской или бартовской терминологии. Более того – одной из наших целей являлось построение модели интегрального антропологического подхода к изучению системы вещей, который свободно апеллировал бы к установкам структурализма и постструктурализма, психоанализа и экзистенциализма.

Итак, общими целями данного труда можно считать: создание целостной антропологической концепции как фокуса аналитического взгляда на проблему консюмеризма; выделение нескольких взаимосвязанных регистров функционирования системы вещей в ее отношении к социокультурным стереотипам и индексам; выявление априорных оснований психологии «вещизма», понятой пока как способ опредмечивания или объективации важных общественных интенций потребителя. Наконец, основной целью следует признать экспликацию комплексных антропологических содержаний современной онтологии быта.

Для достижения этих стратегических приоритетов мы конкретизируем ряд отдельных задач:

– отрефлексировать возможности ведущих методологических подходов (структурализм, постструктурализм, психоанализ, семиотика, мифогенетический анализ и др.) в их отношении к исследуемому предмету;

– выработать концептуальную модель синтетического антропологического подхода;

– заново определить в рамках такого подхода ключевую для нас категорию вещи;

– подвергнуть последовательной феноменологической редукции модусы функционирования системы вещей, вычитая поверхностные риторические и символические слои;

– установить связующие элементы и своеобразные «жесткие основания» системы вещей;

– вычленить непосредственную онтологическую структуру системы вещей в ее противоположности внешнему онтическому регистру.

Остается еще добавить, что поскольку приоритетной установкой этой работы является сочетание антропологической и онтологической направленности, мы будем постоянно держать в уме сравнение человеческих отношений и принципов циркуляции вещей. И помимо частной методологической установки это стремление строится на очевидной общей социальной тенденции, о которой Ж. Лакан, например, говорит так:

Конечно же, быть предметом торга случается человеческому субъекту – вопреки болтовне о человеческом достоинстве и так называемых Правах человека – нередко. Предметом торговли – во всякий момент и на всех уровнях – является каждый: любое сколько-нибудь серьезное наблюдение над тем, как общественные структуры функционируют, выявит существование отношений обмена. Обмен, о котором идет речь, это обмен индивидами, на которых общество, собственно, и держится. Они, индивиды эти, и являются, кстати сказать, так называемыми субъектами, обладателями пресловутых священных прав на самостоятельность. Ни от кого не секрет, что в торговле этими субъектами, под именем граждан, политика, собственно, и состоит – сделки здесь заключаются оптом, на сотни тысяч [129, с. 11].

Впрочем, наша собственная аналогия между человеческими и вещественными отношениями будет по негобходимости определяться принципами не политэкономического, но именно философско-антропологического подхода.



следующая страница >>