Сергей ковалёв: Гражданская ответственность интеллектуалов. («Новая») (Для редактирования ко 2-му марта.) «Страна в мире» - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Сергей ковалёв: Гражданская ответственность интеллектуалов. («Новая») (Для редактирования - страница №1/1

Сергей КОВАЛЁВ: Гражданская ответственность интеллектуалов. («Новая») (Для редактирования ко 2-му марта.)
«Страна в мире» это не только Россия и в первую очередь не Россия. Это о странах, которых пока нет, и объединяющем их Мире, которого тоже ещё нет.

Я не пытаюсь предложить адекватную модель, умеющую что-то предсказать. Я попробую показать опасность и безнравственность нынешней глобальной политической конструкции, её неспособность предвидеть и преодолеть угрозы. Значит, нужно искать альтернативную политическую парадигму. В 20-м веке Бор, Эйнштейн, Рассел, Сахаров, Горбачёв, другие заявили о необходимости «нового политического мышления». Это требование почти забыто. Сейчас ещё не поздно вернуться к началу.

Самым важным кажется вопрос об отношениях Политики и Права – о господстве и подчинении в рамках этой неразрывной пары. Здесь удобно обратиться к истории протестных движений в СССР и в Восточной Европе. Порядок, учреждённый в СССР и навязанный Восточной Европе – политический произвол, ограждённый «служивым правом».

Тогдашняя наша бесстрашная, открытая, наивная, гражданская активность не заявляла собственных политических целей. Но власть смотрела на нас со страхом и злобой. Лгавшие каждым словом, они хорошо знали, сколько весит правда, произнесённая вслух.

Разумеется, каждый из нас и без Рейгана отлично понимал, что мы живём в Империи Зла, тогда как достойным людям надлежит жить в ином государстве.

Вряд ли условия в стране, где ещё вчера просто факт несогласия с властью стоил жизни, годились для мирной, но непримиримой, оппозиции.

Распространяя «Самиздат», учреждая «Хронику», протестуя против репрессий, безропотно отправляясь в тюрьму, мы не рассчитывали успеть увидеть политические сдвиги. «Аполитичность» и была нашим коренным отличием от стратегии великих бескровных революций наших европейских братьев
Важная для меня сегодняшняя переоценка этой тогдашней пресловутой «аполитичности». Мы не подозревали, что занимаемся как раз политикой; что наши требования к ней это и есть сугубо политическая гражданская активность.

Мы понимали, что эти требования принципиально невыполнимы для власти, природа которой категорически несовместима с ними. Наши пожелания могла бы выполнить только другая власть, для которой они были бы столь же естественны, как для нас. Разумеется, мы желали своей родине иной государственности. Откуда же наша наивная, вполне искренняя уверенность в собственной аполитичности?

Дело в том, что наши суждения опирались на «каноническое» представление о традиционной реальной политике, как о вековой данности. Политика – «искусство возможного». Её условия и её инструменты – «соотношение сил», «баланс интересов» и тому подобное. Такова природа политики, изменить её нельзя, но можно корректировать, заставив считаться с общественным мнением. Это и происходит на цивилизованном Западе.

Политика для нас сводилась тогда только к политической практике – к созданию партий, борьбе за власть, агитации и пропаганде и к прочим шагам, в условиях СССР заведомо конспиративным. Но мы не хотели подполья. У нас это кровь и бунт, «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». И не оставалось другого выбора, кроме публичности, ибо молчать было стыдно.

Но если мы занимаемся не политикой, то чем? Тогда уж Правом, самонадеянно решили почти все. Так укоренилось до того неизвестное слово «правозащитник». Мы и впрямь поднаторели в праве, отнюдь не ставши специалистами.

Но вот продиктованная стыдом и упрямством, беззащитно открытая, прямо-таки распахнутая позиция и публичность наших протестов внезапно стали нечаянным изобретением советского «диссидентства». Весьма значительным изобретением. Без него наша новейшая история сложилась бы ещё хуже. Незамысловатое поведение диссидентов породило 3 важнейших обстоятельства.

Первое. Эта бесстрашная правдивость, не преследующая никаких целей, кроме самой правды, не смущающаяся тюрьмой и психушкой, оказалась условием и методом того самого «нового политического мышления».

Во-вторых, наша приверженность к праву мощно способствовала осознанию самой существенной политической максимы – право вне политики и над политикой. И она опять-таки из арсенала нового политического мышления. Эта максима – глобального смысла. Но она имеет особое значение для русского сознания, ибо в таком точном виде впервые была предъявлена российскому обществу стараниями диссидентов. Ведь в русской литературе, национальном сознании, традиции высокий статус справедливости сосуществовал с откровенным пренебрежением к «процедурному» праву, важнейшему для западноевропейского сознания. Вспомним уничижительное, даже враждебное отношение Достоевского и Толстого к судебной процедуре. Стремление к абсолютной, божественной справедливости заставляло их отвергать саму идею справедливости земной, человеческой, секулярной. История наказала это стремление к высшей в сравнении с правом справедливости. Попытка установить справедливость и свободу вне права и против права обернулась кровавым кошмаром и семидесятилетним господством одного из самых несправедливых и тиранических режимов в истории России и человечества.


И третье. Позиция диссидентов оказалась убедительна простотой и очевидным бескорыстием. На Западе больше не находилось фейхтвангеров или любителей поговорить с «кремлёвскими мечтателями». Кстати, крепла догадка, что в Кремле мечтателей нет, да никогда и не было.

Забегая вперёд, замечу, что вот это, третье, обстоятельство сыграло большую роль (конечно, косвенную, опосредованную – и это важно подчеркнуть) в политической эволюции России. Заодно, это одна из иллюстраций, так сказать, «инструментария» того, что я называю «политическим идеализмом».


Теперь все точки над «и» расставлены. Итак, советские диссиденты-шестидесятники, нимало не озабоченные практической политической борьбой выдвигали всё же заведомо политические требования. В несвободной стране мы «строили идеал», как говорил Сахаров в своём знаменитом интервью. Политический идеал, заметим.

Мы хотели знать правду и говорить правду, как она есть, независимо от того, кому она выгодна.

«Хватит врать» и ещё «соблюдайте собственные законы» – вот основание нашей позиции. Не так уж мало, по правде говоря, хотя заведомо недостаточно.

Увы, наша правда не нужна была обществу. Иначе и не могло быть – все мы родом из так называемой «новой исторической общности» – советского народа, селекционированного, заново созданного Сталиным.

Народ терпеливый, раболепный, подозрительный, злобно презирающий рефлексии, значит интеллектуально трусливый, но с известной физической храбростью, довольно агрессивный и склонный сбиваться в стаи, в которых злоба и физическая храбрость заметно возрастают. Эти качества прямо планировались печатью и добровольно-принудительными собраниями как необходимые строителям коммунизма, но называемых, разумеется, совсем иначе – патриотизм, сознательность, бдительность, верность партии и прочее. Сталин вёл свой отбор на страх, раболепие, подлость вполне сознательно, хотя и не думал, конечно, в понятиях сельскохозяйственной селекции.

Народ создавали методом, профессионально называемым «селекция на провокационном фоне». Всё очень просто – строптивые погибали, или сидели подолгу и не рожали детей, а робкие или подлые рожали. С той наследственностью, как надлежит.

Успех селекции – устойчивость выведенного сорта или породы. Сталинский успех очевиден. Его страна наполнена его поделками. Позвольте мне на этот раз в виде исключения не говорить о деталях. Публика собралась грамотная, все всё знают, все читали и писали. С устойчивостью сортов и пород полный порядок. И никому не стыдно. Никаких тебе Майданов.

Это и есть красноречивый результат селекции.

Сталин впечатляюще завершил нравственный коллапс нации, который господствует до сих пор.

Иначе обстояло дело в Восточной Европе, где дряхлеющий тоталитаризм не сумел раздавить в своих колониях остатки европеизма. Та критическая масса граждански озабоченных, обладающих нравственным авторитетом, честных людей, которая превращает толпу обывателей в гражданское общество, и которой мы лишены до сих пор, уже была в Восточной Европе в 80-е годы – восстановилась довоенная. Соответственно и КОС-КОР, и Хартия 77 обрели политические цели быстро и естественно – им было на что опереться. Вожделенная и всеобщая восточно-европейская цель – вырваться из цепких советских объятий не имела права спровоцировать бунт. Её мирное воплощение нуждалось в народной опоре и обрело её.

А наша активность в то время диктовалась упрямым стремлением заслужить право на самоуважение. Тогда появилось не так уж мало людей, готовых купить себе это право за тюремный срок. Это была чисто нравственная оппозиция, не имевшая тогда, повторю, никакого прямого влияния на политическую эволюцию страны.

Другое очень важное различие между нами. Восточноевропейские лидеры (например «Солидарности» или «Народного фронта») точно знали, чего хотят. Они возвращались в своё, может не идеальное, но достойное прошлое. Что занимало нас, кроме наших личных белых риз? Мы размышляли о далёком будущем, неведомом и туманном. По словам Сахарова «строили идеал». И постепенно поняли, что строить не нужно – идеал давно готов.

Нужно поставить власть под контроль закона и общества – это так просто и убедительно, чего же ещё.

Мы оказались куда большими западниками, нежели сама западная элита. (А вот Сахаров уже тогда видел пороки и недостаточность западной реальной политики.)

Мы верили в универсальную ценность Права и Свободы. Верили, что именно эти ценности и есть движущая сила свободного мира.

Увы, мы принимали желаемое за действительное. Это было грустное открытие, но не убийственное. Идейные основания западной модели всё же привлекали нас гораздо больше, нежели текущие реалии методов реальной политики, добротно описанные Маккиавели.

Позднее я близко наблюдал этот маккиавелизм в Женеве и в Страсбурге. Позднее возникли соображения о том, что если враждующий и лгущий мир не воспринимает честную модель, то изменять, быть может, следует не модель, а мир.

Но тогда мы находили, что идеал готов, и могли добавить лишь восторженную уверенность неофитов: осознание его единственности. Вот мы и мыслили в планетарных границах этого «политического идеализма», тогда ещё не названного по имени. Неверующие и агностики, преобладавшие в нашем круге, приняли религиозный принцип: «делай, что должно и будь, что будет».

Напротив, ни один политик не считает торжественно провозглашённые принципы государственным обязательством и не верит в их осуществимость. Этим определяется глобальный нравственный кризис, настоятельно требующий разрешения.

Коренное различие этих направлений – несовпадение шкалы оценок. Для идеализма на вершине шкалы принцип никак ни от какого интереса не зависящий, единственная основа всех частных решений.

А первый приоритет реальной политики, наоборот, некий интерес (суверенитет, геополитические интересы, экономические интересы, да мало ли какие еще).

Тут главная роль принадлежит обстоятельствам, а не ценностям. Лицемерие, обман, экспансия, агрессивность, недоверие, закрытость, национальный эгоизм веками были традиционными методами реальной политики, оружием дипломатической войны каждого против всех. Продолжением её хладнокровно признавалась настоящая война. Ни сталинские миллионные жертвы, ни нацизм, ни едкий позор Мюнхена и Ялты не были восприняты в мире, как смертельная угроза цивилизации, требующая жёсткого ответа. Такой ответ почитался невозможным, политика же – «искусство возможного». Лишь однажды в истории осознали, что это «искусство» зашло слишком далеко; что «возможное» и «невозможное» должно зависеть от нас, от того, что мы согласны допустить. В середине 20-го века всерьёз показалось, что мировое сообщество убедилось, наконец, в необходимости строить новую парадигму, новую политическую конструкцию мира.

Вот почему Устав ООН и Всеобщая Декларация Прав Человека представлялись ключевым моментом истории, необратимым началом нравственного преобразования мира. Не тут- то было.

Перечень примеров циничного пренебрежения международного сообщества к собственным высокопарным заявлениям занял бы тома. Вспомним ковровые и атомные бомбардировки мирных городов; пол-Европы, отданные сталинской тирании. Довольно мифов, никого Советская Армия не освободила – армия, отражавшая атаку агрессора, мгновенно превратилась в орду захватчиков, да ещё насильников и мародёров, как только перешла границы СССР. Вспомним и Нюрнберг, где один людоед судил другого людоеда за каннибализм (вот пример – 3 дня Трибунал слушал эпизод обвинения нацистов в расстреле тысяч польских офицеров в Катыни, а каждый участник суда точно знал, кто и когда убил поляков). В этот ряд естественно становится многое из практики Совета Европы, ОБСЕ, Комиссий ООН, Евросоюза

В центре мировой политики по-прежнему амбиции и «геополитические интересы». Великие принципы отодвинуты в область ритуальной риторики и используются ради имитаций. Но воплотить новую парадигму реальная политика не способна – они несовместимы. Лукавое использование ворованных идей дискредитирует их перед публикой.

Ещё того хуже – real politics и самые благие намерения всегда и неизбежно ведёт в пучину опасной безнравственности. Заявленные высокие цели, отделившись от политической повседневности, превращаются в лозунги – чем более пышные, тем более лживые. В рамках реальной политики совершенно невозможно было не допустить в Нюрнберг катынских палачей; конечно, были неотвратимы и ялтинский сговор и выдача Сталину многих тысяч людей в каторгу и на смерть. И вся русская история последнего полувека не есть ли поглощение искренних намерений реальной политикой? Заколдованный круг real politics докрутился до Путина. И не вырвавшись из круга не избыть нам своей раболепной, жестокой и лживой истории. Методы реальной политики подчиняют себе цель, превращая её в своё подобие, они не годятся для достижения высоких целей. Развилка между реализмом и идеализмом в политике по природе своей не предполагает третьего решения, хочешь не хочешь, придётся выбирать из двух.


Роль реальной политики - уберечь государство от потерь, а при случае дать ему поживиться за счет соседа. Солидарно преодолевать в разрозненном мире глобальные угрозы, одинаково гибельные для друзей и врагов, этой политике не приходилось никогда.

Реальная политика жизненно опасна, притом неотвратимо. Сейчас ядерный баланс – единственный серьёзный фактор мира. Но сколько можно? Чеховское ружьё на стене это не только законы драматургии. Это закон жизни. Легко найдутся режимы-изгои, готовые шантажировать на грани ядерной схватки. Конечно, можно покупать безопасность уступками, но бандиты имеют обыкновение наглеть. Не придётся ли тогда задуматься над словами: «Есть вещи и поважнее мира»?

Но помимо военных опасностей стремительно нарастают грозные вызовы иного рода. Энергетические, экологические, климатические проблемы, исчерпание других ресурсов – все они уже не имеют локальных решений. Они требуют честных, скрупулёзных согласований и предельного напряжения сил. Реальная политика не умеет ни того, ни другого – она ведь ищет свой интерес и подозревает всех во всём.

Есть, наконец, самый страшный, по-моему, грех этой политики. Она развращает граждан. Контроль общества над властью становится невозможен там, где господствует «искусство возможного». В самом деле, что ещё Вы можете требовать от власти, если Вас уже убедили в неизбежности и нравственности вранья? Это цена разобщенности и своеволия государств.

Реальная политика опасна, но и «отменить» её, разумеется, тоже невозможно.

Страны должны как-то взаимодействовать, а другого аппарата для этого у них просто нет. Национальные эгоизмы реально существуют. А всеобщее законодательство реально отсутствует. Понятно, что декларации о намерениях невыполнимы в отсутствие единого закона и единой власти.

Опрометчиво рассчитывать на «внутреннее» преобразование реальной политики.

Совершенно бессмысленны все эти «комитеты мудрецов из экс-президентов, экс-министров, и другие бывших профессионалов. Все они с молодых ногтей пропитаны политической прагматикой. Весь их огромный жизненный опыт почёрпнут исключительно в «искусстве возможного». То же и об ООНовских представителях государств, и аппарате ООН. Вот почему остро необходима коренная реформа ООН, или, лучше создание альтернативной организации, где собраны представители не Государств, но источников власти – народов.


Итак – выход в давлении извне.

Мирное давление на власть «извне» – это только общественное давление. Конечно, оно может и должно быть международным общественным давлением. Но мыслимы и некоторые новые отважные политические партии, сознательно и открыто предпочитающие отдалённые общечеловеческие перспективы текущей борьбе за власть и текущей политической прагматике. Вероятность возникновения таких партий не нулевая, как показывает пример ранних немецких «зелёных».


Но куда давить? К чему стремиться?

«Надполитичный» всеобщий Закон; следовательно, наднациональные властные органы.

Право – не иструмент власти по-марксистски, а наоборот, жёсткие рамки власти. Государство должно, в самом деле, стать важным аппаратом, обслуживающим общество, эта максима должна утратить своё лозунговое лицемерие.

Главенствующая сейчас идея экономической глобализации, должна передать свой приоритет идеям нравственной, правовой, политической, социальной глобализации. Высшая цель такой глобализации – общечеловеческие ценности и интересы.

Право эффективно работает только тогда, когда существуют санкции. Значит, наднациональные органы должны обладать подавляющей силой.

Представляется очевидным, что государства-члены, объединившиеся в такой союз должны полностью разоружиться; а наднациональные силовые структуры должны обладать вооружённой мощью, обеспечивающей абсолютное преобладание в любой ситуации где угодно внутри союза; более того, в любой точке вне союза, пока это сообщество не охватит весь земной шар.

Ну вот, договорились. Я начинал с высшей, абсолютной ценности прав и свобод личности, теперь предлагается модель абсолютной военной мощи центра, небезызвестная идея «добра с кулаками».
Мировое правительство? Не думаю. Скорее суд и мощный «судебный исполнитель».

Единое законодательство вводит строгие рамки для власти, но не предлагает сами конкретные решения. Вероятно, должна существовать вторая, исполнительная половинка этого органа. Должно быть и разделение власти между этими частями, чтобы осуществились «сдержки и противовесы».


С чего начать?

В 1972г. Сахаров предложил создать в ООН новый Комитет, который состоял бы не из представителей государств, а из международных нравственных авторитетов в личном качестве. Комитет имел бы лишь одну привилегию – упомянутые в его решениях правительства были бы обязаны публично рассмотреть его рекомендации и публично же ответить на них. Иными словами, такой коллективный международный омбудсмен.

Нынешняя ООН это не Объединённые Нации а клуб Правительств.

Каждый из приведённых пунктов можно было бы развивать и обсуждать. Но сейчас, после беглого обзора этой, прямо скажем, фантазии, с удивлением замечаешь, что в большинстве пунктов ничего нового и нет. Основное тут – универсальные ценности – отнюдь не новость, заявлены больше двух веков назад.

Кардинальное новшество – высший приоритет этих ценностей, как жёсткая законодательная норма, обязательная при любых государственных решениях.

Отсюда две принципиальные трудности – проблема выбора и проблема узурпации власти. Обе на грани выживания. Представим себе, например, проект «сахаровского Комитета» в действии. Кто победит в дуэли – осведомлённость и ответственность, или электоральные технологии? То же и со второй смертельной опасностью. Особые полномочия, это особые искушения сохранить за собой власть навсегда.


Однако, нормальные механизмы демократии немедленно начинают работать, как только есть единое законодательство и единая власть.

Сейчас модно хвалить деидеологизацию политики. Думаю, это явное недоразумение. Но «деидеологизация» – тоже некая идеология. Вообще, борьба идеологий – важная сторона общественного развития. Я бы очень хотел, чтобы одной из первых сейчас проиграла бы идеология «национальных (они же государственные) интересов», основа и оправдание реальной политики и маскируемого, но повсеместно работающего, принципа «цель оправдывает средства».

Но есть всего один способ перейти к этому «миру миров» (по Гефтеру). Это наше общее неустанное давление.
Я резюмирую. Советское сопротивление режиму не могло занять позицию практической политики.

Большинство из нас считали, будто мы занимались не политикой, а правом. Это коллективное заблуждение, наше дело было как раз политика, только это не было реальной политикой. Мы просто честно и упрямо стремились воплотить идеал в жизнь.

Лидеры же великих восточно-европейских мирных революций, повторю, в противоположность нам не могли не заявить политических амбиций. Конечно, в этой работе неизбежно была какая-то доля real politics . Но это была самая минимальная доля и, наоборот, заведомо преобладал политический идеализм – движущий мотив всей работы. И это тоже не могло быть иначе.

Борьба с тоталитарным коммунизмом его же оружием, методами реальной политики – дело вовсе бессмысленное. Если бы кто-то овладел этим оружием достаточно, чтобы драться на равных, такому нужно бы встать в его ряды и искать своё счастье внутри, что мы омерзительно часто и наблюдаем сейчас в нашем отечестве.

А теперь вопрос – что делать сейчас восточно-европейским диссидентам того славного времени, ставшим теперь серьёзной политической силой, и нам, упрямому гонимому меньшинству? Есть ли, вообще, что-то, что мы могли бы, или даже должны были бы делать вместе?

Есть очень важная работа, для которой нет других работников, кроме них и нас. И наших наследников, продолжателей общего дела, которые образованней, умнее, лучше нас. То есть тех, кто знал на что идёт и не ждал нечаянных подарков судьбы. Похоже, что мы уже несколько опоздали с этой работой. Это наше общее упущение, может даже грех.



Наверное нечего так подробно агитировать за эту работу, все мы чувствуем её своей кожей. Надо, чтобы универсальные ценности, в которые мы имеем честь верить всерьёз, перестали быть лживыми заклинаниями в опытных политических устах.