Саммит нереализованных возможностей - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Саммит нереализованных возможностей - страница №1/1

RXX1XK

саммит нереализованных возможностей



Сегодня мало кто помнит венский саммит Хрущева и Кеннеди в далеком 1961 году. И тому есть причины. Это был саммит нереализованных возможностей радикально улучшить советско-американские отношения и начать строительство системы международной безопасности. А только что вступивший в Белый дом Джон Ф.Кеннеди во многом походил на нынешнего президента США Барака Обаму. Или, скорее, наоборот – Обама на Кеннеди: оба молодые, малоизвестные, неопытные, но в речах обещали много хорошего.

Поэтому у советского Генсека Н.С.Хрущева поначалу было немало надежд, что вновь избранный президент поведет дело к улучшению отношений с СССР. Ведь в своих речах он призывал к миру, разоружению и укреплению международной безопасности. И даже заявил, что, будь он президентом во время инцидента с самолетом-разведчиком У-2, сбитым над советской территорией, то выразил бы сожаление советскому правительству. А вершиной этих многочисленных призывов к миру явилось его послание Хрущеву, сделанное уже 27 февраля 1961 года, с предложением встретиться в какой-нибудь нейтральной стране, чтобы обсудить и начать решение острых международных проблем.

Однако Кремль настораживало, что все эти речи сопровождались призывами вкладывать больше денег в производство ракетно-ядерных вооружений, чтобы превзойти Советский Союз, который-де во многом опережал тут Америку. Но в то же время это и льстило Хрущеву, так как в действительности все обстояло наоборот. В 1961 году у Советского Союза было только 6 ракет межконтинентальной дальности, способных долететь до США, да и то далеко не в идеальном состоянии. А в Соединенных Штатах их было в 15 раз больше. Но ни в Москве, ни в Вашингтоне тогда не знали действительного соотношения стратегических сил, хотя специалисты предполагали, что США здесь далеко опережают Советский Союз.

В общем, Хрущев решил не спешить с ответом на предложение Кеннеди о встрече, а подождать и выяснить, что в его речах относится к риторике, а что – к реальной политике. Но по каналам КГБ был дан сигнал: Москва хочет такой встречи. И резидент КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов сообщил своему знакомому из газеты «Вашингтон Пост», что на этом саммите можно будет достичь соглашений по ряду проблем, и главное – по запрещению испытаний ядерного оружия.

А тем временем Никита Сергеевич внимательно наблюдал за шараханиями Вашингтона. Даже свою излюбленную тактику изменил: теперь он молчал. Два месяца (февраль и март) в своих речах не трогал Америку. Но продолжал твердое и неуклонное политическое давление по всему фронту. Берлин, Куба, Конго, Индокитай стали районами прямого советско-американского противостояния. А на предложение Кеннеди о проведении встречи в верхах просто не ответил – молчал 68 дней. Как будто ждал, что молодой президент совершит ошибку. И дождался.

На рассвете 15 апреля 1961 года шесть американских бомбардировщиков В-26 с кубинскими опознавательными знаками нанесли удары по аэродромам на Кубе, уничтожив примерно половину всей авиации Фиделя Кастро. А через два дня тысячи кубинских эмигрантов, обученных и вооруженных в США, высадились на песчаных пляжах Залива свиней с целью свергнуть режим Кастро. Но на берегу их встретили не толпы восторженного народа, как значилось в американских планах, а танки и артиллерия Кастро. И напрасно они ждали обещанного прикрытия с воздуха и моря. Генералы из Пентагона и разведчики из ЦРУ, запланировавшие эту операцию, умоляли президента отдать приказ о поддержке повстанцев огнем. Но Кеннеди был непреклонен: никакого вовлечения США быть не должно. Американские военные корабли только приблизились к острову и стали на якорь.

Это был смертный приговор «плану Запата», как он значился в анналах ЦРУ. Без прикрытия с воздуха операция оказалась слишком слабой, чтобы рассчитывать на успех. Но и отказ от прикрытия не мог скрыть американского участия в ней. Через несколько дней десант эмигрантов был разгромлен. Бывший президент Д.Эйзенхауэр прямо спросил Кеннеди:

Ради всего святого на земле, почему вы не использовали воздушное прикрытие?

Кеннеди ответил, что боялся, как бы русские не воспользовались этим, чтобы устроить Западу неприятности в Берлине. Отставной президент смерил его презрительным взглядом:

В действительности, – сказал он, – все может произойти с точностью до наоборот. Советы всегда действуют по собственным планам и, если видят, что мы проявляем слабость, начинают оказывать на нас сильное давление. Неудачи в Заливе свиней побудят Советский Союз предпринять то, что при других обстоятельствах он бы не сделал1.

Что ж, Эйзенхауэр был прав. В Кремле решили, что теперь время для встречи в верхах созрело, так как Кеннеди окажется на ней в невыгодном положении как в политическом, так и в психологическом плане. Униженный поражением на Кубе, боясь кризиса в Берлине, не имея четких ориентиров в политике, с чем он может прийти на эту встречу? И 12 мая в Вашингтон пошло предложение провести в начале июня саммит в Вене. Вот только согласится ли президент на проведение встречи в верхах в таких новых условиях? Тут были большие сомнения.

Однако, к удивлению Хрущева, как пишет его помощник Олег Трояновский, Кеннеди принял это предложение2. И тогда на Президиуме ЦК 26 мая 1961 года состоялось обсуждение тактической линии, которую следует проводить на предстоящем саммите относительно проблем, стоящих в повестке дня советско-американских отношений. Особых расхождений тут не было: на Кеннеди надо жестко давить, и прежде всего в таком важном деле, как признание ГДР и уход США из Западного Берлина. Но высказывались и опасения, не приведет ли такая политика, особенно в германском вопросе, к всеобщей ядерной войне?

Однако Хрущев решительно стоял на своем: Нужно «твердо идти на заключение мирного договора с ГДР. США могут пойти на развязывание ядерной войны». Но Англия, Франция и ФРГ их не поддержат. «Общественные силы поднимутся, по-моему, войны не будет». Микоян его поддержал и заявил, что США «могут пойти на военные действия без применения атомного оружия. 90% за то, что войны не будет, будет обострение». Брежнев, Суслов и Игнатов также поддержали Хрущева. Но наиболее категоричным было мнение Громыко: «Почти полностью исключаю возможность войны из-за Берлина»3.

Вот в такие опасные игры играли в те страшные годы. Соратники по партии, руководство военных и КГБ вовсе и не думали сдерживать зарвавшегося вождя. Наоборот, они всячески подыгрывали ему, подзуживая на принятие самых крайних решений. И это была официальная, зафиксированная в протоколе Президиума ЦК линия поведения на венской встрече.

Другой острой темой, которая обсуждалась тогда на Президиуме, было запрещение испытаний ядерного оружия. И здесь Хрущев, при поддержке своих соратников, тоже занял вроде бы весьма жесткую позицию. Он заявил, что идти на уступки американцам по контролю за прекращением испытаний никак нельзя. Почему? – Как всегда страстно вопрошал он, и тут же сам ответил: «Вы поймите, что такое контроль над взрывами. Что такое социализм, как крестьянин сказал: "И на шо он мне сдался". Так и я бы сказал, что такое прекращение испытаний и контроль "и на шо он мне сдался". Это же выдумка американцев для получения легальной разведки нашей страны… А как говорил Чапаев, быть дураками по положению не имеем права»4.

Однако у Хрущева был тут подтекст, который публично не высказывался: Это давление, и особенно по Берлину, заставит Кеннеди искать компромисс, венцом которого могло бы стать заключение договора о запрещении испытаний ядерного оружия, чего давно добивался и сам советский Генсек, хотя порой говорил совершено другое, уступая давлению силовых ведомств. Об этом замысле узкой группе мидовских специалистов поведал Громыко, дав мне указание выехать в Вену и находиться там как бы в резерве на тот случай, если на переговорах Хрущева с Кеннеди наметится прорыв в деле запрещения ядерных испытаний.

И надежды на это были весьма основательные. В Москве прекрасно понимали, что прекращение испытаний – это единственный вопрос, по которому можно достичь серьезного и очень нужного соглашения. Громыко не раз убеждал Президиум, что в настоящее время сложилась уникальная ситуация, когда запрещение испытаний без лишнего шума сможет разом решить две кардинальные проблемы:

Во-первых, попридержать гонку ядерных вооружений. Логика здесь простая: нельзя создавать оружия, не проводя его испытаний. Во-вторых, перекрыть путь к появлению других ядерных держав. Это касается не только Западной Германии, но и Китая. Нашим интересам не отвечает появление каких либо новых ядерных государств, и особенно -расположенных по периферии Советского Союза.

Переговоры в Женеве велись уже 3 года, и на них стали вырисовываться контуры и содержание возможного соглашения. Но главным препятствием к его заключению оставалось решение двух непростых проблем, относящихся к контролю. Это комплектование контрольной системы, то есть ее структура и состав, а также квота, то есть число инспекций за подземными ядерными взрывами.

Но при анализе проблем с комплектованием контрольной системы становилось ясно, что это ребус, порожденный патологическим идеологическим упорством Москвы и Вашингтона. И практическое решение здесь уже прорисовалось. Взять, к примеру, состав контрольного поста. После долгих переговоров все согласились, что одна треть его должна состоять из граждан соцстран, другая треть – из граждан западных стран и последняя треть – из нейтральных и неприсоединившихся стран. Но сразу же возникал вопрос – как определить эти нейтральные страны? Было предложено, чтобы одна треть из этой трети состояла из нейтральных стран, близких к Советскому Союзу, другая треть – близких к Западу и последняя треть – из самых что ни на есть нейтралов. Но вот как определить, кто есть кто?

В общем, глупость какая-то. То же и по составу контрольной комиссии. Советский Союз предложил состав 3:3:1. Это означало, что социалистическим и западным странам в контрольной комиссии принадлежало бы по три места, а у нейтральных стран было бы одно место. Запад предлагал 4:4:3. Но Советский Союз был категорически против. В контрольной комиссии западники и нейтралы вместе должны иметь не более двух третей голосов. Впрочем, все эти головоломки, рожденные идеологическим противостоянием в Холодной войне, легко решались при здравом политическом подходе на встрече в верхах.

Та же ситуация с инспекциями. С самого начала американцы предлагали проведение 20 инспекций в год, а мы называли это неприкрытым шпионажем. И только к весне 1960 года здесь стала прорисовываться возможность компромисса. В неофициальных беседах, разумеется, по указанию из Москвы, мы дали понять американцам, что можем пойти на проведение не более трех инспекций в год. В ответ они дали понять, что могли бы понизить предлагаемый ими уровень до 18.

В общем, начался дипломатический торг, из которого опять же в неофициальном порядке было видно, что компромисс может быть достигнут в промежутке от 10 до 12 инспекций. Хрущев воспользовался этим и решил, что «гвоздем» – главным успехом намечавшегося в мае 1960 года саммита в Париже – будет подписание Договора о запрещении испытаний ядерного оружия, который станет первым шагом к разрядке международной напряженности и разоружению. В советских директивах, подготовленных к этой встрече в апреле, разрешалось дать согласие на 5–7 инспекций, а в крайнем случае – на 10–12 инспекций в год.

Не получилось. Полет У-2, сбитого над советской территорией 1 мая 1960 года, сорвал эти планы. Теперь, учитывая призывы нового президента США к миру, безопасности и разоружению, здесь снова открывалось «окно возможностей». Но развитие событий на встрече в Вене пошло по другому сценарию.

***


До австрийской столицы Хрущев добирался поездом почти неделю. По пути часто останавливался, в Праге провел два дня, общался с руководством, смотрел, как живут люди. А увиденное немало влияло на его мировоззрение и убеждения. Чтобы понять это, представьте, уважаемый читатель, что Вы живете в СССР в 50-е и 60-е годы и что Вам ужасно повезло: Вы на поезде едете по Европе. Что же Вы увидите?

Мне удалось быть таким везучим человеком. Еще в далеком 1958-м, практически сразу после окончания аспирантуры МГИМО, я был взят на работу в МИД и направлен на переговоры по запрещению испытаний ядерного оружия, которые проходили в Женеве. А тогда это означало, что нам довелось ездить из Москвы в Женеву поездом из Москвы через Прагу, Вену, где мы делали пересадку и где удавалось порой провести 1–2 дня, а далее через Баварию в Мюнхен, где опять пересадка. И так туда и обратно 3–4 раза в год. Причем порой даже самолетом до Парижа, а оттуда через всю Францию на поезде в Женеву. И что же мы видели?

В Австрии, в ФРГ, да и во Франции все выглядело примерно одинаково, как и в СССР: разруха, грязь, бедность. Только вот у них туалеты чистые, – иронизировали мы, молодые дипломаты. Зато при пересечении границы со Швейцарией возникало ощущение, что попадаешь в другой мир – благополучие, процветание, чистота и порядок. Но, если бы не эта ужасная Вторая мировая, мы наверняка жили бы так же, а то и еще лучше. Ведь всего за два–три десятилетия из отсталой, полуразвалившейся страны мы превратились в ведущую державу миру – сверхдержаву, которая одержала великую победу во Второй мировой войне, создала ядерное оружие, запускает ракеты и спутники в космос. Кто еще из европейских стран может сравниться с нами?

Так или примерно так выглядела Европа в те годы. И это, как мы были тогда уверены, свидетельствовало о преимуществе социалистической системы над капитализмом. Но такие мысли приходили в голову не только советским людям, впервые попавшим за рубеж, но и многим жителям Европы, США и всего мира. В конце девяностых, преподавая в США, мне довелось побеседовать со многими представителями старшего поколения американцев. Они откровенно говорили: тогда, то есть в 40-е, 50-е и начале 60-х, мы искренне считали, что ваш социализм – это путь к прогрессу. А если посмотреть, кто были американцы и англичане, работавшие на Советский Союз и обвиненные в шпионаже, то в США это были высокообразованные ученые-физики, передававшие нам секретные данные, касающиеся создания ядерного оружия, а в Англии –представители высший элиты страны. То есть люди не бедные, не униженные и делавшие это не за деньги, а за убеждения, полагая, что социализм – это будущее человечества. И Советский Союз делает первые шаги к этому светлому будущему, пусть даже порой с ошибками.

Это же наверняка ощущал и Хрущев, когда почти неделю поездом добирался тогда до Вены

***


Первая встреча Хрущева с Кеннеди проходила 3 июня 1961 года в резиденции американского посла. Состав ее участников был ограничен до предела. С нашей стороны присутствовали только А.А.Громыко и А.Ф.Добрынин, который был тогда заведующим отделом США в МИДе. А переводил Виктор Суходрев. Вот и все.

Неожиданно и как-то неуверенно президент начал говорить о противостоянии капитализма и коммунизма и о том, что необходимы отход, понижение конфронтации в Холодной войне и расширение зоны нейтральных государств между двумя противостоящими блоками. А для этого нужно неформальное сотрудничество, чтобы предотвратить распространение блоковой конфронтации на Третий мир. Он даже сказал, что не стал бы препятствовать прибавлению социализма в Югославии, Индии или Бирме, но так, чтобы это не повело к нарушению существующего баланса сил между двумя сверхдержавами. В связи с этим он много внимания уделял Лаосу5.

Такие заявления в корне противоречили прежней политике администрации Эйзенхауэра, которая публично заявляла и предпринимала немало усилий, чтобы расширить свое военное присутствие в странах, окружающих Советский Союз. И такой поворот в политике был явно выгоден Советскому Союзу. Но для Хрущева это выглядело так, словно ему – Генсеку Коммунистической партии СССР – предлагают отказаться от политики построения коммунизма во всем мире, а для этого, если будет такая возможность, то и воздействовать силой. А это все равно, что если бы сегодня кто-либо предложил на переговорах верховному лидеру Ирана аятолле Али Хоменеи отказаться от построения мирового исламского халифата. Неудивительно поэтому, что Хрущев завелся и с упоением доказывал преимущества социализма над капитализмом и неизбежность его победы.

Мы считаем, – с жаром почти кричал он, – что на исторической арене происходит непрерывное соревнование между старым, отжившим строем и новым, движущимся вперед строем. В свое время на основе такого соревнования капитализм пришел на смену феодализму. А теперь грядет победа социализма над капитализмом, – солировал Хрущев, излагая азбуку марксизма-ленинизма американскому президенту.

В таком духе беседа лидеров двух сверхдержав продолжалась всю первую половину дня 3 июня. Потом был ланч, и после него переговоры продолжились в том же составе и там же – в резиденции американского посла.

Начал беседу Кеннеди с заявления, что «понимает» ссылку Хрущева на смену феодализма капитализмом, когда он говорит, что «наше время характеризуется упадком капитализма и приходом ему на смену социализма». Но из этого следует, что «во время переходного периода необходимо проявлять особую осторожность… Это тем более верно для нашего времени, учитывая то страшное оружие, которое ныне находится в наших руках». Поэтому нужно избежать конфликта между США и Советским Союзом. «В этом заключается моя главная цель», – сказал президент. И особо отметил, что смена социальных систем не должна быть остановлена силой. Признал, что американская оценка событий не всегда бывает правильной, заявив, что совершил ошибку, проводя операцию в Заливе свиней на Кубе.

Затем они перешли к спорам по конфликтным ситуациям на Кубе, в Иране, Анголе и Лаосе. И Кеннеди подчеркивал, что его «сильно беспокоит» советская политика поддержки национально-освободительных движений, как их называют в Москве. «Главное, что беспокоит нас в этом вопросе, как я уже говорил, в том, что в мире ныне установилось настолько четко очерченное соотношение сил, что даже если одно из новых государств перейдет на вашу сторону, то это резко изменит существующее равновесие не в нашу пользу».

После таких заявлений президента Хрущев праздновал победу на этом первом дне их переговоров в Вене. Хотя они и не пришли к единому мнению по всем этим вопросам, заявления Кеннеди выглядели так, будто он склоняется к согласию с Хрущевым, что капитализм отмирает и будущее принадлежит социализму. При этом он не только уверен, что в мире ныне существует баланс сил между этими системами, но страшно боится неизбежного его изменения в пользу соцстран. Поэтому Хрущев был доволен.

Но мы, разумеется, ничего не знали тогда о том, что происходит в резиденции американского посла. Вся команда Хрущева сидела в советском посольстве и ждала его возвращения. И как только Никита Сергеевич вышел из машины, люди из ближайшего окружения бросились к нему с вопросами, что произошло и какое впечатление произвел новый президент? Его ответ был кратким и холодным:

Слабак, болтунишка! Ограниченный и даже незрелый человек. По сравнению с ним Эйзенхауэр – мыслитель, понимающий, что происходит в мире.

Мы были поражены. Но, как потом оказалось и как шутили тогда в кулуарах, их встреча напоминала знакомство известной примадонны с начинающей старлеткой. Во всяком случае, по манере поведения Хрущева.

***


Второй день их встречи проходил в советском посольстве и в том же составе, но выглядел еще более странно. Хрущев начал с того, что стал рассказывать об успехах экономического и промышленного развития СССР, об открытии огромных запасов железной руды в районе Курска, которых вполне достаточно для «непрекращающегося и быстрого развития экономики Советского Союза». А Кеннеди и тут согласился с ним: «СССР действительно достиг уже огромных успехов в области промышленности и освоения космоса, и я не сомневаюсь в том, что и впредь ваша страна будет быстро развиваться». В общем, и тут Хрущев праздновал победу.

Потом перешли к Лаосу и, наконец, к ядерным испытаниям и Берлину. Причем солировал в обсуждении этих двух вопросов Хрущев.



Для запрещения ядерных испытаний, говорил он, осталось решить две проблемы. Это число инспекций для проверки соблюдения соглашения и структура, состав контрольного органа. И уже с жаром: Контроль, предлагаемый Западом, мы не примем. Контрольным органом должна руководить тройка (представители Варшавского Договора, Запада и нейтральных стран), а число инспекций должно быть не больше трех. После чего еще больше ужесточил советскую позицию, увязав прекращение ядерных испытаний с всеобщим и полным разоружением, заявив, что мы будем готовы принять американские предложения по контролю, в том числе и за испытаниями ядерного оружия, если вы примете наши предложения о всеобщем и полном разоружении. И стал настаивать на преимуществах такой увязки.

А Кеннеди вяло спорил, ничего конкретно не предлагал, хотя американская делегация в Женеве обозначила возможность серьезных шагов навстречу нашей позиции по запрещению испытаний ядерного оружия. Его главный аргумент в этой дискуссии сводился к тому, что прекращение ядерных испытаний станет важным препятствием к распространению ядерного оружия. Поэтому переговоры в Женеве должны продолжаться, а там посмотрим. Другим его аргументом была необходимость сохранения баланса сил, но при этом он ни словом не обмолвился, что США во много раз превосходят СССР в количестве ракетно-ядерных вооружений. Хотя, судя по рассекреченным сегодня документам, он хорошо знал об этом из донесений шпиона Олега Пеньковского. Более того, признав, что между блоком СССР–Китай и Западом существует баланс сил, он, по сути дела, подыграл бахвальству Хрущева, который говорил, что ракеты мы делаем, как сосиски, надеясь тем самым запугать Запад.

Потом перешли к германским делам, и здесь опять солировал Хрущев. Начал он с того, что подтвердил свои прежние заявления о необходимости заключения мирного договора с двумя германскими государствами и тогда Западный Берлин должен получить статус «вольного города». Для обеспечения такого статуса там могут быть размещены символические контингенты войск СССР, США, Англии и Франции или же нейтральных государств. Если Запад откажется от заключения такого договора, то Советский Союз сам подпишет мирный договор с ГДР, и тогда прежние соглашения о доступе в Западный Берлин по воздушным и наземным коридорам станут недействительными. Причем сделает он это не позднее декабря 1961 года.

На вопрос Кеннеди, означает ли это, что в случае подписания Москвой мирного договора с ГДР доступ в Западный Берлин западным державам будет прегражден, Хрущев дал прямой ответ: «Вы правильно поняли, господин президент». Но тут же приоткрыл дверь к возможности компромисса, сказав, что ГДР готова гарантировать доступ в Западный Берлин, но договариваться об этом Западу придется непосредственно с ее правительством. Однако Кеннеди и тут не воспользовался такой возможностью и стал долго говорить, что если США позволят выгнать себя из Западного Берлина, лишившись завоеванных и договорно оформленных ими прав, то все обязательства США перед другими странами «превратятся в пустой клочок бумаги. Никто больше не будет верить США, что приведет их к политической изоляции».

Усмотрев в этом намек на готовность начать войну из-за Западного Берлина, Хрущев взорвался: «Если вы развяжете войну из-за Берлина, то уж лучше пусть сейчас будет война, чем потом, когда появятся более страшные виды оружия». И подтвердил: решение Советского Союза подписать мирный договор с ГДР со всеми вытекающими из этого последствиями бесповоротно, и никакие угрозы нас не остановят. «Мы войны не хотим, но если вы ее навяжете, то она будет». «Да, кажется, холодная зима будет в этом году», – сказал в заключение этой их встречи в Вене президент Кеннеди. Так оно и случилось. Причем не только зима, но и следующий 1962 год.

***


Хрущев, как вспоминает его помощник Трояновский, вернулся в Москву с «тяжелым сердцем». Неуверенность, колебания, отсутствие четкой политической линии поведения у Кеннеди в Вене развязали руки Хрущеву и его окружению. Более того, они разбудили в них жестокие инстинкты первобытного человека при виде загнанного в ловушку зверя. Подыгрывая этим настроениям, наш посол в США М.А.Меньшиков, хорошо ориентировавшийся в сложных хитросплетениях кремлевской политики, писал, например, 11 июля о своей встрече с братом президента, Робертом Кеннеди, в ходе которой они сцепились по германскому вопросу: «Поражает тупость, скудоумие, неспособность привести ни одного довода или аргумента в защиту своей позиции... И это правая рука президента. Думаю, что эти новые американские "вожди" петушатся, пока еще есть время. А когда дело будет ближе подходить к решительному моменту, то они первыми "наложат в штаны"». И это была не статья в «Литературной газете», а оценки, рекомендации советского посла в Вашингтоне.

Вот в такой обстановке в Кремле началось закрытое обсуждение вопроса, что делать, какой политический курс проводить в отношении этих слабеющих Соединенных Штатов. Продолжать жесткое словесное давление и ничего не предпринимать? Но это теперь продемонстрирует уже бессилие великой державы. Тогда что – предпринять практические меры, которые продемонстрируют решимость и силу СССР и слабость США? На том и сошлись. И в первую очередь, это необходимо в отношении заключения мирного договора с ГДР и Западного Берлина. Но не только. Причем делать это так, чтобы не спровоцировать войну.

Начали в Кремле с самого простого. 8 июля с подачи Министерства обороны, КГБ и отделов ЦК было объявлено об отмене решения о сокращении Вооруженных сил Советского Союза на 1 миллион 200 тысяч человек, которое с таким трудом пробивал Хрущев после своего возвращения из Кэмп-Дэвида. С его попытками хоть немного обуздать военно-промышленный комплекс и сократить военные расходы было покончено. Военный бюджет вырос на одну треть.

Кеннеди не заставил себя ждать. Трех недель не прошло, как Совет национальной безопасности объявил о повышении боеготовности вооруженных сил США. Шесть дивизий приготовились к броску в Европу. Военный бюджет увеличивался на 3,5 миллиардов долларов. Это был тот самый шаг, в котором нуждался Хрущев. Как раз в эти дни он готовил акцию в Берлине. Но совсем не ту, которую ожидали на Западе. Утром 14 августа там проснулись под грохот возводимой берлинской стены…

В общем, колесо этих событий неумолимо покатилось к Карибскому кризису. Все они подробно и хорошо описаны в литературе последних лет. Кроме, может быть, одного.

***


Утром 4 июля 1961 года будущего американского шпиона Аркадия Шевченко и автора этих строк вызвали к А.А.Громыко:

Быстро! Одна нога здесь – другая там. Министр уже ждет.

Помощник открыл отделанную под орех дверь, ведущую в несуразно длинный, как кишка, кабинет. В конце его стоял огромный громоздкий стол, к которому был приставлен маленький столик под зеленым сукном и два кресла. Поэтому если приглашенных было более двух, то тем, кто чином пониже, приходилось бежать приносить стулья. Громыко пошевелил губами, оглядывая присутствующих, и невзрачным голосом сказал:

Вот, познакомьтесь, – и передал «бумагу» на двух страницах.

Это была Записка в ЦК, подготовленная Минобороны и Минсредмашем, в которой излагалась необходимость проведения срочных испытаний боеголовок для новых межконтинентальных ракет Р-9 Королева и Р-16 Янгеля, а также мощной «европейской» ракеты Р-14, дальностью 4 500 км. Упоминалась необходимость испытаний ядерных боезарядов и для других ракет – крылатых и тактических. Неожиданно резанула глаз необычайная мощность – 30, 50 и 100 мегатонн. И краткий вывод в конце: отказ от их испытаний нанесет непоправимый ущерб безопасности Советского Союза. Внизу две подписи: Малиновский, Славский.

Вот это да, – переглянулись мы между собой, – американцам такое и не снилось! Прощай теперь договор о прекращении испытаний – уломали-таки военные Хрущева!

В МИДе хорошо знали, что военные и ядерщики давно требуют проведения испытаний. Еще в марте генерал А.И.Устюменко, отвечавший в Минобороны за ядерные испытания и потому не раз выезжавший на женевские переговоры, сказал своим мидовским коллегам:

Вы, ребята, поаккуратней с этой борьбой за мир. Мы на Новой Земле уже полигон готовим – рвать будем.

Хороший был человек Устюменко. Но ему тогда не поверили: военный все-таки, со своего угла узко на большую политику смотрит. Но теперь и Громыко подтверждает:

Никита Сергеевич дал указание подготовить Записку в ЦК о проведении испытаний ядерного оружия.

А как быть с мораторием? Ведь мы его добивались, и два года американцы и англичане взрывов не проводят, – спросил Шевченко.

Не будьте наивным ребенком, Шевченко. Идите и пишите Записку в ЦК.

Задание казалось простым, хотя и неприятным. Собственно говоря, надо было написать три документа:

– Записку в ЦК КПСС с изложением причин, побудивших Советский Союз начать испытания;

– Постановление ЦК КПСС, которое одобряло бы соображения, изложенные в Записке, и поручало Минобороны и Минсредмашу подготовить и провести ядерные взрывы;

– Заявление Советского правительства, объяснявшее народам мира эту советскую акцию.

Самыми трудными были первый и третий документы. Но молодые дипломаты решили не мудрствовать лукаво, а при написании Записки в ЦК взять за основу «бумагу» двух министров – Славского и Малиновского, тем более что ее одобрил сам Хрущев. Бумага эта была у них под рукой, ее сократили немного, убрав конкретику, но подчеркнули, что в Советском Союзе разработаны новые эффективные виды ядерного оружия, которые требуют срочной проверки. Далее шла хвалебная характеристика этому оружию и делался вывод, что в интересах обеспечения безопасности Советского Союза надо возобновить ядерные взрывы. Реакция Запада на это нарушение моратория будет, естественно, негативной, и, очевидно, в ответ они также проведут испытания.

Через пару–тройку часов проекты всех трех документов были на столе у министра. Только-только вернулись творцы этой злополучной «бумаги» в свою любимую 1001 комнату в МИДе на Смоленской площади и стали рассказывать раскрывшим от изумления рты товарищам о грядущих переменах – ну, полчаса не прошло, – как затрезвонили разом оба телефона в комнате. Это были помощники Громыко:

Авторов – на ковер! – И вполголоса добавлялось: Очень сердится.

Громыко действительно рассвирепел. Редко можно было видеть его в таком состоянии. Он стоял посереди кабинета с красным, перекошенным презрительной гримасой лицом и размахивал над головой подготовленным документом.

Вы чем думали, – кричал он, – когда писали вот это! Вы соображаете, что вы тут понаписали? Простых вещей не понимаете? Ведь это же ис-то-ри-чес-кий документ! Пройдет 30 лет. Откроют архив. Туда придут историки. И что они прочтут? Что Советский Союз был инициатором гонки вооружений? Что он нарушил мораторий и первым начал ядерные испытания? Это вы хотите сказать, недоумки несчастные?

Дипломаты молча стояли, понурив головы. А Громыко продолжал бушевать:

Вы что, не умеете простой Записки в ЦК написать? Дожили! В Африке вам даже работу третьего секретаря доверить нельзя. Пишите!

По информации, полученной из достоверных источников, – начал диктовать он, – американские империалисты тайно готовятся к проведению мощной серии ядерных испытаний с целью отработки и создания новых современных систем оружия массового уничтожения. Подчеркните, что милитаристские круги США давно уже носятся с идеей создания нейтронной бомбы. А на женевских переговорах хотят выторговать для себя право проводить ядерные взрывы под землей.

Еще лучше, – немного подумав, продолжал он, – начать с общей оценки международной обстановки. Скажем, так: народы мира являются сейчас свидетелями возрастающей агрессивности политики США, которые вовсю раскручивают маховик своей военной машины. Дело дошло до того, что они прибегают к угрозам развязать войну в ответ на заключение мирного договора с Германией. Такой заход нужен. Их эквилибристику на женевских переговорах поподробнее расписать. А потом уже сказать – перед лицом этих фактов Советское правительство считает себя обязанным принять необходимые меры, чтобы Советский Союз был в полной готовности обезвредить любого агрессора, если бы он попытался совершить нападение.

Вот так надо писать. Идите и работайте.

Тут надо бы добавить, что записывать за Андреем Андреевичем приходилось слово в слово. Память у него была цепкая, и не дай Бог, чего упустить – полетят головы.

Через день, 6 июля, министру были направлены полностью переработанные в соответствии с его задиктовкой проекты Записки в ЦК и Декларации Советского правительства. Там все еще оставалась фраза, что в Советском Союзе разработан ряд новых ядерных устройств, которые требуют практической проверки. Такая проверка должна быть проведена безотлагательно. Громыко чуть-чуть подправил документы, «порисовал», как он любил говорить, и отправил «заинтересованным ведомствам» – в Министерство обороны и Министерство среднего машиностроения. Там они надолго застряли.

***


А тем временем Хрущев собрал в Кремле совещание ученых-ядерщиков, военных, работников ЦК и ВПК, чтобы обсудить с ними решение начать ядерные взрывы. «Тайная вечеря», как его назвал академик Е.К.Федоров.

К этому времени логика противостояния уже привела Хрущева к принятию такого решения. Но ему была нужна поддержка ученых из ядерных центров. И он был в ней уверен. Тем более что взгляды их к тому времени существенно изменились. Если в 1958 году они довольно дружно выступали за прекращение ядерных взрывов, то два года спустя слышнее стали голоса тех, кто требовал возобновить ядерные испытания. Лейтмотив был узкопрофессиональным: время уходит, а с ним устаревают разработанные ими образцы нового оружия. Сами ученые и их труды становятся никому не нужными.

Поэтому заявление Хрущева о начале испытаний возражений не встретило. Наоборот, все выступавшие говорили о новом мудром шаге советского руководства. Только академик Сахаров прислал в Президиум неприятную записку:

«Товарищу Н.С.Хрущеву

Я убежден, что возобновление испытаний сейчас нецелесообразно с точки зрения сравнительного усиления СССР и США. Сейчас после наших спутников они могут воспользоваться испытаниями для того, чтобы их изделия соответствовали бы более высоким требованиям. Они раньше нас недооценивали, а мы исходили из реальной ситуации. Не считаете ли Вы, что возобновление испытаний нанесет трудно исправимый ущерб переговорам о прекращении испытаний, всему делу разоружения и обеспечения мира во всем мире?

А.Сахаров».

Никита Сергеевич прочел эту записку, сложил вчетверо и, бросив на Сахарова неприязненный взгляд, засунул в карман костюма. Когда закончились выступления, он встал, поблагодарил всех выступавших, а потом сказал:

Теперь все мы можем отдохнуть, а через час приглашаю от имени Президиума и ЦК наших дорогих гостей отобедать. В соседнем зале нам пока готовят, что надо.

Через час ученые вошли в зал, где был накрыт большой парадный стол человек на шестьдесят – с вином, минеральной водой, салатами и икрой. Члены Президиума вошли в зал последними. После того, как ученые расселись по указанным заранее местам, Хрущев выждал, когда все затихли, и взял в руку бокал с вином, собираясь произнести тост. Но тут же поставил бокал и стал говорить о записке Сахарова – сначала спокойно, а потом все более и более возбужденно. Временами даже срывался на крик.

Я получил записку от академика Сахарова – вот она. Сахаров пишет, что испытания нам не нужны. Но вот у меня справка, сколько взрывов сделали мы и сколько американцы. Неужели Сахаров может нам доказать, что, проведя меньше испытаний, мы получили больше ценных сведений, чем американцы? Что, они глупее нас?

Но Сахаров идет дальше. От техники он переходит к политике. Тут он лезет не в свое дело. Так что предоставьте нам, волей и неволей специалистам в этом деле, делать политику, а вы делайте и испытывайте свои бомбы. Тут мы вам мешать не будем, а даже поможем. Но вы должны понять, что мы просто обязаны вести политику с позиции силы. Мы не говорим этого вслух, но это так! Другой политики, другого языка наши противники не понимают. Я был бы последний слюнтяй, а не Председатель Совета Министров, если бы слушал таких, как Сахаров!

Этот монолог продолжался около получаса. Но на самой резкой ноте Хрущев оборвал себя, сказав:

Может быть, на сегодня хватит. Давайте же выпьем за наши будущие успехи. Я бы выпил и за ваше, дорогие товарищи, здоровье. Жаль только, врачи мне ничего, кроме боржома, не разрешают6.

Все выпили.

***

Только 27 июля Министерство среднего машиностроения вернуло, наконец, «бумагу» обратно в МИД вместе со своими замечаниями. Как ни странно, поправок было немного и все не по существу, а так, больше по стилю. Но вот все ссылки на необходимость испытаний новых образцов ядерного оружия в Советском Союзе были полностью сняты.



Теперь дело стало за военными. Правка у них была небольшая. Наконец, 5 августа – месяц спустя после первого хрущевского импульса – в ЦК ушла Записка за подписью Громыко, заместителя министра среднего машиностроения Чурина и заместителя министра обороны Гречко. Что задержало ее? Ведь указание шло от самого Хрущева. Прошел слух, что некоторые ученые все же обратились в ЦК с просьбой не возобновлять испытаний. Но В.С.Емельянов, председатель Комитета по использованию ядерной энергии, просто пожал плечами:

Ходил Юлий Борисович Харитон к Брежневу. Говорил что-то несвязанное. Но ведь Брежнев таких вопросов не решает, да и не может решить. Просто мы со Средмашем готовили под это Постановление ЦК развернутое Постановление Совмина, кому что делать конкретно. А Вы не волнуйтесь, изделия на полигоне у нас уже готовы к испытаниям. Мы времени не теряли и начали работу сразу же после возвращения Никиты Сергеевича из Нью-Йорка, еще в прошлом году.

А он знал об этом?

Конечно, знал. Малиновский и Славский ему еще тогда докладывали.

А Громыко знал?

Вот это мне неизвестно7.

Злополучная «бумага» легла, наконец, на стол Хрущеву. Помощники, видимо, ждали ее, а потому не отложили, не поставили в очередь, а сразу доложили. Никита Сергеевич сидел у себя в кремлевском кабинете, развалясь в кресле, а помощники читали ему вслух творение трех министров. Текст ему явно не понравился, и он сразу же стал делать замечания. И, как обычно, все больше распалялся:

А вообще все по-семинарски написано, неудачно. Это язык бурсы. Мы не ноту для канцелярских крыс пишем, а обращение к народам мира.

И стал заново диктовать весь текст. Получилась огромная задиктовка на 19-ти страницах. Новых мыслей там не появилось, а вот ругательств и колкостей добавилось изрядно.

Пришлось все начинать сызнова. Опять в 1001-й комнате сели переводить задиктовку на нормальный человеческий язык. Потом она легла на стол заведующему отделом К.В.Новикову, от него – к Громыко, от Громыко – к Славскому и Малиновскому.

Только 16 августа Андрей Андреевич направил в ЦК следующую Записку:

ЦК КПСС

В соответствии с поручением МИД СССР представляет проект Заявления Советского правительства по вопросу об испытаниях ядерного оружия. Заявление подготовлено на основании текста задиктовки Н.С.Хрущева.

А.Громыко

Но и новый проект Заявления вызвал замечания Хрущева. Поэтому 19 августа Громыко представил в ЦК еще один, и на этот раз уже окончательный, текст. Он был принят Президиумом без обсуждения 23 августа 1961 года. В нем содержался новый пункт: «Опубликовать в печати за 1–2 дня перед проведением испытаний». Заявление советского правительства было опубликовано 31 августа 1961 года.

***

А что американцы? В феврале Объединенная группа начальников штабов предложила начать испытания, если в ближайшие 60 дней на переговорах в Женеве не будет достигнут прогресс. В пользу возобновления испытаний выступали Комиссия по атомной энергии, влиятельные силы в конгрессе, да и в общественном мнении произошел определенный поворот в сторону ужесточения политики.



Тем не менее молодой президент довольно ловко противостоял этому давлению. Чтобы успокоить критиков, он образовал специальную рабочую группу из 11 ведущих американских ученых во главе с В.Пановски для того, чтобы заново рассмотреть технические вопросы, относящиеся к обнаружению подземных взрывов. Они должны были ответить на такой каверзный вопрос: может ли Советский Союз, пользуясь мораторием, тайно проводить ядерные испытания?

Группа завершила работу только к началу августа. Разумеется, за это время никаких решений относительно возобновления испытаний ядерного оружия не принималось. Равно как и не проводилось какой-либо подготовки к их проведению. Между тем ученые так и не смогли четко ответить на поставленные вопросы. Существовала все та же фатальная неопределенность: теоретически, считали они, Советский Союз может тайно проводить ядерные взрывы во время моратория. Но вот проводил он их или нет, они сказать не могли.

В Вашингтоне начались было дебаты – начать или нет испытания. Но Кеннеди погасил их, заявив, что сейчас не время проводить взрывы, так как начинается Генеральная Ассамблея ООН, и лучше вернуться к этому вопросу поздней осенью. Тогда Комитет по атомной энергии, возможно, объявит о готовности к проведению ядерных испытаний на случай чрезвычайных обстоятельств, что, разумеется, не будет означать, что США решили возобновить испытания8.

Это было в середине августа 1961 года. До возобновления испытаний Советским Союзом оставалось две недели. Но в Вашингтоне, очевидно, даже не подозревали об этом, хотя специальный помощник президента США по вопросам разоружения Маклой сигнализировал из Москвы в конце июля: Хрущев сказал ему в Пицунде, что ученые и военные требуют от него провести испытание 100-мегатонной бомбы... В Вашингтоне этому сообщению не придали значения – опять Хрущев блефует.

***

Первый взрыв не заставил себя ждать. 1 сентября небо над Семипалатинским полигоном прорезал неземной, ослепительно белый свет. Это была взорвана боеголовка для новой межконтинентальной ракеты Янгеля Р-16. Через несколько секунд гигантский огненный шар стал медленно подниматься над пустыней, меняя цвет и сплющиваясь под воздействием отраженной от земли ударной волны. Как гигантская воронка, он начал всасывать в себя воздух и землю, превращаясь в хорошо известный зловещий гриб. На это зрелище ушло примерно 40 секунд. Потом все, кто наблюдал за взрывом, бросились в окоп, чтобы успеть укрыться от приближающейся мощной ударной волны. Вот как рассказывал об этом один из участников этого испытания В.С.Аникин:



«Жуть вызывает все: и ударная волна страшной разрушительной силы, и гул, и свечение. Подъезжаешь к эпицентру, а там все горит, земля в трещинах шириной до метра, иной раз страшно перепрыгивать. Почва оплавлена с пузырьками кипения, как пемза. Специально установленные для изучения воздействия взрыва бетонные надолбы "текут", как мороженое в жаркий день. А вокруг – тысячи трупов зверьков, змей, ящериц. Как, оказывается, богата обитателями даже голая степь!»

Но это было только началом. С сентября по декабрь 1961 года в Советском Союзе было взорвано больше атомных и водородных бомб, чем за все предыдущие годы. И гвоздем программы стал обещанный Хрущевым подарок: взрыв 50-мегатонной бомбы – самой мощной и грозной бомбы, когда-либо произведенной человеком.

«Мощного», как называли его творцы, среди которых был и А.Д.Сахаров, собирали в Арзамасе-16 в специальном помещении, прямо на железнодорожной платформе. Был он огромен и неуклюж, размером с троллейбус. Поэтому все было для него особенное: и помещение, и железнодорожный вагон, и поезд. Через несколько дней стены этого помещения разобрали, и специальный поезд повез бомбу на аэродром. Каких только прозвищ ей не надавали. Арзамасские острословы окрестили ее «Кузькиной матерью» в память жаркого спора между Хрущевым и Никсоном в Сокольниках. Военные называли ее «пол-Иваном», намекая, очевидно, что целый Иван – это 100-мегатонная бомба. Ну, а ученые-интеллигенты с горькой иронией приговаривали: «Политическая ты наша...». Ведь межконтинентальной ракеты, способной поднять в воздух подобного монстра, в Советском Союзе тогда не было. Значит, рвали просто так, чтобы попугать белый свет.

Огромный Ту-95 ждал свою ношу в дальнем углу северного аэродрома. И самолет этот тоже был специальный. Не только корпус, но и лопасти его винтов были выкрашены ослепительно белой краской для отражения светового излучения при взрыве. А сверху маскировочные сети прикрывали его от глаз непрошеных гостей.

Ну прямо невеста под фатой, – шутили ученые.

Но даже в огромное чрево ТУ-95 атомное чудище не влезало. Бомбу прикрепили к корпусу самолета буквально «за уши». Теперь «невеста» была готова к вылету – самолет должен пересечь Баренцево море, взять курс на полигон Новая Земля и сбросить бомбу над ним. Рядом готовился к вылету другой белоснежный красавец, превращенный в исследовательскую лабораторию. «Свадьба» произошла 30 октября 1961 года. Новую Землю потом трясло еще трое суток. А самолет, несмотря на специальную белую окраску, сильно обгорел. Досталось и экипажу, хотя все летчики остались живы и получили награды9.

Когда подсчитали, оказалось, что мощность взрыва равнялась 57 мегатоннам. Однако американский физик Ганс Бете, проанализировав продукты распада, пришел к выводу, что, если бы расщепляющийся материал был помещен в свинцовый или урановый контейнер, мощность взрыва достигла бы 100 мегатонн10.

На следующий день, закрывая XXII съезд КПСС, Никита Сергеевич произнес свои знаменитые слова: «Наши цели ясны. Задачи определены. За работу, товарищи! За победу коммунизма!»

***

Все, что было потом, хорошо известно. Карибский кризис. Руки на ядерных кнопках, Москва и Вашингтон, застывшие от ужаса, оказавшись на самом краю бездны ядерного уничтожения.



Потом стремительный бросок назад от этой бездны. И вперед – навстречу друг другу. Лихорадочная установка линии «горячей связи» между Кремлем и Белым Домом, заключение Договора о запрещении ядерных испытаний и начало переговоров о нераспространении ядерного оружия. Больше сделать тогда не успели. Кеннеди был убит выстрелами в Далласе. А год спустя Хрущев отстранен от власти и отправлен на пенсию. Россия погрузилась в топкое болото застоя и пребывала в этом состоянии почти двадцать лет. Потом наступила эра перестройки Горбачева. Собственно говоря, он начал с того самого места, где был остановлен Хрущев в апреле 1960 года. Как и Хрущев, он хотел лишь подремонтировать пришедшее в упадок здание советской системы, не меняя и не разрушая ее. Только проводил Михаил Сергеевич свои преобразования с доброй улыбкой на лице, а не стуча ботинком по столу, как Хрущев.

А если бы Хрущев не был остановлен в тот роковой день 7 апреля в Ореховой комнате Кремля, где собрались старцы из Президиума? Могла ли перестройка начаться раньше – скажем, где-нибудь в середине 60-х годов – и где мы были бы сейчас?

История не знает сослагательного наклонения, хотя едва ли Советский Союз и его народ были тогда готовы к этому. Сам Хрущев очень ясно выразился на этот счет в своих воспоминаниях: «Мы были напуганы, действительно напуганы. Мы боялись, что оттепель вызовет наводнение, которое не будем в состоянии контролировать и которое смоет, затопит нас. Как оно сможет затопить нас? Оно выйдет из берегов советской реки и образует приливную волну, которая смоет все барьеры и подпорные стены нашего общества»11.

В общем, то, что и случилось 30 лет спустя. Нужно было пройти опустошительные десятилетия конфронтации и застоя, чтобы понять: так дальше жить нельзя.

***

Много лет спустя мы бродили по лесам вдоль бесчисленных озер в окрестностях Стокгольма с профессором Корнельского университета Недом Лебоу и обсуждали события того далекого времени. Много загадок таит оно. И непонятен, алогичен весь ход стремительной, противоречивой истории тех лет.



А что, если, – предположил Нед Лебоу, – Кеннеди и Хрущев на самом деле сговорились в Вене тайно от всех, даже от своих самых близких советников? Ведь есть же у Вас в советском посольстве в Вене какой-нибудь «двор»?

Есть, – ответил я, вспоминая, маленький дворик, прилегающий к узорчатой православной церкви на Резнерштрассе.

Ну вот, пошли они погулять по этому дворику вдвоем и стали жаловаться друг другу, мол, жизни нет от военно-промышленного комплекса. Мы бы рады договориться о разоружении, но не позволяют военные, ни ваши, ни наши. Как бы их обуздать? И договорились. Давай, устроим кризис, да такой, чтобы весь мир ахнул от ужаса и заткнул военным глотки. Ты, Никита, размещаешь вроде бы тайно от меня ракеты на Кубе. Я узнаю об этом и объявляю, что готов нанести по ним удар. Ты отвечаешь готовностью начать ядерную войну. Но оба мы знаем, что это лишь розыгрыш. Мы доводим дело до критической точки, понимая, что ни ты, ни я не переходим через грань, за которой уже настоящая война. Весь мир в ужасе. Народы рыдают. Но мы в последнюю минуту находим разумный выход: ты убираешь ракеты с Кубы, а я – из Турции. Все ликуют, военным заткнули рот, и мы начнем вместе возводить основание для наших новых отношений без угроз и без оружия.

Так оно все и произошло, – фантазировал Нед, глядя на низко пролетающих лебедей над озером Меларен. Только через год военные расчухались. Кеннеди был убит в Далласе. А Хрущев отстранен от власти. Вот теперь все концы с концами сходятся.



Мы с Недом дружно рассмеялись. Красивая получилась история. Ну, чем не сюжет для детективного или фантастического романа? Только в истории на самом деле далеко не все так просто и ясно.


1Eisenhower MEMO 04,22,1961, DDEL; NYT 23.04.61; Beschloss Michael R The Crisis Years. Kennedy and Khrushchev 1960 -1963. NY. Edward Burligname Books on imprint of Harper Publishers, 1991, p.p. 144-145.

2 Трояновский О. Через годы и расстояния. М.: ВАГРИУС, 1997. С.234.

3 Президиум ЦК КПСС 1954–1964. М.: РОСПЭН, 2004. Т.1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. С.498–499.

4 Там же. С.506.

5 Здесь и далее беседы Хрущева с Кеннеди излагаются на основе записей этих бесед (См.: Президиум ЦК КПСС 1954–1964. М.: РОСПЭН, 2008. Т.3. Постановления 1959–1964. С.171–214; Memorandum of Conversation at the Vienna Meeting between the President and Chairman Khruschev 3 and 4 June 1961 // John F.Kennedy Library. POF: CO: USSR. box 126. folder 12). По своей сути записи этих бесед, сделанные с советской стороны В.Суходревом и с американской – А.Акаловским, практически совпадают. А вот деталей, особенно касающихся эмоциональных высказываний Хрущева больше в записях Акаловского.

6 Беседы автора с Е.К.Федоровым и В.С.Емельяновым; Воспоминания А.Д.Сахарова // Знамя. 1990. №12. С.60–71.

7 Беседа автора с В.С.Емельяновым.

8 Glenn T.Seaborg. Kennedy, Khruschev and the Test Ben. University of California Press, 1981. p.36, 64–66, 74–75; New York Times. 01.08.1961.

9 Красная Звезда. 1991. 22 июня, Воспоминания А.Д.Сахарова. С.74.

10 Hans Bete speech at the Cornell University on January 5, 1962. It’s printed in Congress Records (1962). p.1397–1399.

11 Khruschev Remembers. The Last Testament / Translated and Edited by Strobe Telbott. Little, Brown and Company, Boston;Toronto, 1974. p.79.