С. Плоских Жизнь Мастера по велению сердца - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
С. Плоских Жизнь Мастера по велению сердца - страница №1/1

С. Плоских
Жизнь Мастера по велению сердца
В июне 1963 г. в Кыргызстане с огромным успехом прошла декада русской советской музыки. Большую делегацию, в состав которой входили также композиторы и музыковеды Российской Федерации В. Мурадели, М. Чулаки, И. Мартынов, Г. Шепалин, В. Сорокин, А. Нестеров, Е. Родыгин, возглавлял композитор Д.Д. Шостакович.

В дни декады почти ежедневно с неизменным успехом выступал симфонический оркестр Горьковской филармонии под управлением И. Гусмана, исполнявший произведения русской классики и кыргызских композиторов. В концертах декады принимали участие лауреаты международных конкурсов пианистов и скрипачей, певцы – солисты Московской филармонии и Большого театра СССР.

Природа горного края с ее гостеприимным народом вдохновила гостей республики на создание музыкальных произведений. Д.Д. Шостакович, в частности, написал «Увертюру на русские и киргизские народные темы», В. Мурадели – песню «Огни коммунизма», В. Сорокин – две песни на слова кыргызских поэтов «Очарование девушки» и «Пограничник» и многие другие.

В 1965 г. республиканский театр оперы и балета поставил балет Д.Д. Шостаковича «Барышня и хулиган» [1: 254, 259].

Композитор Тихон Хренников, бывший в свое время первым секретарем Союза композиторов, заметил: «Шостакович всегда был образцом современного, передового художника. В его произведениях и мы, коллеги композитора, и слушатели неизменно находили глубокое отображение жизни и времени, ощущали гражданственную позицию патриота Родины…»

История сохранила сюжет о встрече директора Петроградской консерватории, известного композитора Александра Глазунова с наркомом просвещения и культуры Луначарским о продовольственной поддержке студента Дмитрия Шостаковича. Встречу эту организовал А.М. Горький. Между Глазуновым и Луначарским произошел примерно такой разговор:

Луначарский: Кто он? Скрипач? Пианист?

Глазунов: Композитор.

Луначарский: Сколько ему лет?

Глазунов: Пятнадцатый. Аккомпанирует фильмам (Дмитрий подрабатывал игрой в кинотеатре). Недавно загорелся под ним пол, а он играл, чтобы не получилось паники… Он композитор…

Луначарский: Нравится?

Глазунов: Отвратительно.

Луначарский: Почему пришли?

Глазунов: Мне не нравится, но дело не в этом. Время принадлежит этому мальчику

Воспоминания современников об удивительном таланте Дмитрия Шостаковича звучали так: «Худенький мальчик за роялем перерождался в очень дерзкого музыканта, с мужским ударом пальцев, с захватывающим движением ритма. Он играл свои сочинения, неожиданные и заставлявшие переживать звук так, как будто это был театр, где все очевидно, до смеха или до слез. Его музыка разговаривала, болтала, иногда весьма озорно».

И действительно, не каждому дано было в столь юном возрасте услышать время и воплотить его в музыке.

История свидетельствует и о том, что и раньше 1936 г. и позднее нередко официальной прессой творчество молодых талантов подвергалось остракизму. Обычно их упрекали в том, что они разрушают традиции классиков, что их творчество не похоже на то, что создавалось раньше. Профессионалам и, тем более, любителям музыки очень долго было непонятно то, что Мастерам казалось таким ясным, таким очевидным.

Д. Шостакович это непонимание объясняет так: «Мы нередко рисуем классиков иконописными, сглаживая в них как раз те черты, которые делали их великими людьми. Мы забываем, что искусство классиков было всегда ищущим, беспокойным. Они всегда поднимали целину, шли наперекор рутине и мещанству, смело ставя в искусстве животрепещущие, наболевшие проблемы своего времени, смело создавая для него новые средства художественного выражения».

При этом Дмитрий Дмитриевич мог бы много рассказать о том, какой ценой расплачивается Мастер, дерзнувший свое мастерство подчинить таким целям. Но он молчал, продолжая творить.

Внимательное изучение жизни и творчества Д. Шостаковича останавливает на мысли о том, сколько же может выдержать человек, одаренный гением, если время или иные ситуации то оглушают его славой, а потом вдруг падением в бездну общей хулы… В 1936 г. он был «объявлен» формалистом, во время войны повсюду звучали его песни, а в 1948 г. – вновь, причем вместе с В. Мурадели, А. Ахматовой, М. Зощенко, его имя подвергается новым испытаниям.

Но он продолжал творить и однажды сказал своему другу: «Если бы мне отрезали руки, я бы все равно писал, держа перо в зубах». Многим казалось, что Д. Шостакович мог бы оказаться в открытой оппозиции власти или стать «невозвращенцем». Этого ждали многие поклонники его таланта за рубежом и особенно преуспевающие музыканты. Но ничего подобного не случилось.

Многие его современники заметили, что Д.Д. Шостакович был «совершенно советский человек и композитор: недаром и членом партии был, и близко к сердцу и всерьез принимал наши судьбы. Все позитивное и прекрасное, что есть в советской истории и человеке: порыв к идеалу, духовность высокая, бессребреничество, жертвенность, разум восхищенный, готовность уж лучше уверовать в лишнее, обольститься высоким, нежели унылый и импотентный скептицизм». Так заметил как-то Георгий Гачев.

Как и у многих мастеров культуры, очевидно, важнейшую роль в формировании мировоззрения композитора сыграли его родовые корни. Среди предков Дмитрия Дмитриевича были сосланные в Сибирь польские революционеры, и бесконечные рассказы биографов о народовольческих идеалах семьи имели реальную основу. Композитор не мог не знать о том, что в середине XIX в. в Екатеринбурге жила семья его прадеда, ветеринарного врача Петра Михайловича Шостаковича. Здесь же родился и провел свое раннее детство дед Дмитрия Дмитриевича – Болеслав Петрович, а в университете работала его тетка по материнской линии – Надежда Васильевна [2: 12–13].

Будучи депутатом Верховных Советов СССР и РСФСР он старался помогать жертвам репрессий, выступал против введения в УК статьи 190 «О клевете на Советскую власть», подписывал письма в защиту Бродского и Солженицына. В то же время подпись его видели и под письмами противоположного содержания – из тех, что публиковались в газетах, а не расходились по самиздату.

Д.Д. Шостаковичу было известно, что в жизни каждого человека имеют место так называемые «ножницы эпохи» – то немногое, что не зависит от человека, на что он не способен повлиять при рождении и с чем вынужден считаться на протяжении всей жизни. Дмитрий Дмитриевич очень не любил людей, делавших вид, что «ножниц» нет вовсе, и что им вообще не ведомо это состояние. Он откровенно не одобрял мастеров культуры, которые без всякого принуждения, живя в свободной стране, «флиртовали» с властями в то время, когда их коллег в сталинские времена репрессировали. Он мог откровенно восхищаться творчеством талантливых творцов, но в то же время мог презирать и не скрывал это, того же творца как человека, равнодушного к страданиям других.

Сегодня как-то мало, или вообще не говорят о том, что в искусстве 30-х гг. по сравнению с другими творческими союзами репрессии коснулись Союза композиторов в наименьшей степени. Это касалось как раз той области искусства, в которой творил Д.Д. Шостакович.

Возможно, это произошло потому что в эпоху энтузиастов музыкальные мелодии стали символом новой эпохи: марши и песни не только помогали строить и жить, но оказывались той эстетикой, что скрепляла страну даже крепче решений съездов. Звуковое кино в это время являлось главной площадкой музыкальной пропаганды, и Д. Шостакович, разделивший успех «Трилогии о Максиме», «Волочаевских дней» и «Человека с ружьем», уже был известным музыкантом в стране. И власти это понимали. Однако известность не спасала его от идеологических преследований.

В «Правде» появилась на редкость агрессивная статья «Сумбур вместо музыки». В ней по поводу творчества Д.Д. Шостаковича замечено: «Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория. Он словно нарочно зашифровал свою музыку, перепутал все звучания в ней так, чтобы дошла его музыка до потерявших здоровый вкус эстетов-формалистов. Он прошел мимо требований советской культуры изгнать грубость и дикость из всех углов советского быта» [3].

После этой статьи Д.Д. Шостакович к написанию опер больше не обращался, не мог он писать не так, как хотел. Думается еще и о том: а возможно ли было изгнать «грубость и дикость из всех углов советского быта в то время? В то же время «стоять» в стороне от исторического процесса духовного развития советского общества, ему современного, он тоже не мог.

Между тем, в 1937-1938 гг. репрессии против выдающихся людей, а нередко и простых граждан, достигли широчайшего размаха. Арестованы были многие друзья Д. Шостаковича, исчезали знакомые партчиновники и военные. В частности, он был дружен с Тухачевским, который также был скоро арестован и расстрелян, а вся его семья «размещена» в Гулагах. Неминуемым казался его собственный арест.

Все, с кем общался Дмитрий Дмитриевич, замечали его нервозность: от него словно исходила какая-то пульсирующая сила внутреннего отторжения, мешавшая приблизиться к нему даже физически. Эта внутренняя нервозность переходила даже в фобии: порой лужа казалась ему непреодолимым препятствием. Современники видели, что «в жизненных обстоятельствах в традиционном смысле неуверенности, колебаний он даже не Гамлет, а Подколесин. И только в музыке – с первых шагов – никаких сомнений».

Д.Д. Шостакович не был сломлен, но наученный на всю жизнь, он проводил ее, протекавшую отныне как будто в двух измерениях – сиюминутном и вечном. Мало того, в его творчестве искусство компромисса достигло такой высоты, когда окружающая действительность бралась во внимание, но не приводила к измельчению его таланта. Даже «заказную» музыку он исполнял профессионально. Все «Песни о лесах», кантаты к съездам партии, посвящения революции и даже «Марш советской милиции» не отменяли в музыке основного – из-за чего современники готовы были услышать в Шостаковиче свой голос и свою боль. Постоянная тревога за духовное состояние человека – главное содержание его музыки, та экзистенция, что так к ней притягивала. И он с готовностью выполнял заказы власти на создание произведений, прославляющих то или иное событие.

Летом 1953 г. появились в продаже «долгоиграющие» проигрыватели и были выпущены пластинки с симфонической музыкой. Среди первых оказались Третья симфония Рахманинова, Пятая Глазунова и Первая Шостаковича. Этот сюжет говорит об исключительном признании государством таланта Д.Д. Шостаковича. В это время он уже обладал заслуженными званиями. Впоследствии ему первому среди музыкантов было присвоено звание Героя Социалистического труда. Он был признан народным артистом и был избран председателем Союза композиторов РСФСР. Однако в глазах некоторых недоброжелателей все это и даже купленная в Жуковке дача оказывались очередным доказательством падения таланта величайшего музыканта.

Жизнь Д.Д. Шостаковича и развитие его таланта происходили по схеме, очень похожей на жизнь многих Мастеров. В действительности, современники и исследователи не вдаются в подробности, не входят в детали и обстоятельства, из которых состоит жизнь Мастера… А между тем Мастера, в том числе и Шостакович, изначально пишут «в стол». В 1949 г. – «Антиформалистический раек»; в 1948 г. – цикл «Из еврейской народной поэзии», премьера которого стала возможна лишь через семь лет, на спаде антисемитской кампании. Четвертую симфонию, которая могла бы стать поворотной в судьбе Д.Д. Шостаковича, в 1936 г. ему просто не дали исполнить, сыграли только четверть века спустя. А ведь случись это раньше – и его музыка, и жизнь, возможно, были бы другими. Сам Дмитрий Дмитриевич нередко говорил об этом с грустью.

Кто-то из мастеров культуры высказал замечательную мысль: великие произведения как будто растут вместе с поколениями своих современников. Поколению ХХ в. судьбой было дано стать современниками легендарного Мастера музыки – Д.Д. Шостаковича.

Его огромный музыкальный авторитет был признан во всем мире и крупнейшие исполнители с нетерпением ждали каждое новое его произведение. И не только его музыка, но и личность композитора вызывала у современников интерес и неоднозначное толкование. Однако, как свидетельствует Большая Советская энциклопедия, и творчество Дмитрия Дмитриевича представляется на редкость счастливым. Ни один из советских композиторов при жизни не удостаивался таких почестей, какими вознаграждался Д. Шостакович [4: 457]. Однако его современникам было известно и то, что на его долю выпало столько резких поворотов, страшных ударов, какие не каждая творческая личность могла преодолеть. Но об этом в БСЭ не отмечено ни одним словом.

Истории советского искусства памятен 1948 год как год борьбы в искусстве с так называемыми формализмом и космополитизмом и идеологическим шельмованием оперы В. Мурадели «Великая дружба». Вряд ли сегодня кто-нибудь вспомнит хоть строчку из этой оперы. Но одно ее название вызывает в памяти те события, которые задели имена едва ли не всех самых талантливых композиторов страны. И первым из них, конечно же, был Дмитрий Шостакович – автор разгромленной еще в 1936 г. оперы «Леди Макбет Мценского уезда». Тогда ему было 29 лет. До сих пор многие удивляются, как он выстоял: то ли по молодости, то ли благодаря выдержке. В 1948 г., когда постановление «прошлось» по Шостаковичу, ему было уже 42 года.

О тех днях вспоминает Мстислав Ростропович:

«…в 1948 году, придя в Консерваторию, мы увидели на доске объявлений приказ:

Шостакович Д.Д. более не является профессором по классу композиции в связи с несоответствием профессорской квалификации…

Такого унижения я никогда не испытывал».

Что же происходит с Д.Д. Шостаковичем и его творчеством? Его произведения исключаются из репертуара, от них отказываются театры. Некоторое время сам композитор выглядел внешне раздавленным и уничтоженным. И действительно, перед ним стоит вопрос: как жить дальше? Ответ на этот вопрос он давал сам себе и всегда только один: надо работать. Работа, причем напряженная, всегда была одним ему доступным способом не только бытования, но и творчества.

Скоро он создает большое остросатирическое произведение на собственный текст и называет его «Антиформалистический раек». Это было своеобразное напоминание о его любимом композиторе М.П. Мусоргском, который в свое время создал сатирическое произведение под таким же названием. Разумеется, Д. Шостакович не надеялся на чудо, – что оно когда-нибудь будет исполняться. И действительно – только почти полвека спустя оно впервые прозвучало на Московской сцене.

В марте 1949 г. должен был состояться Всеамериканский конгресс деятелей науки и культуры в США. Отправиться на конгресс в составе советской делегации Д. Шостаковичу было предложено самим И. Сталиным, причем лично по телефону…

Но только почти через 10 лет после конгресса, в 1958 г. вышло партийное постановление, отменяющее постановление, принятое в 1948 г. М. Ростропович и Г. Вишневская рассказывали о том, как им страшно было «случайно заглянуть в клокочущий в его душе вулкан…» Хотя со стороны, внешне казалось, что он был занят только творчеством и оно было его спасением. В письмах и в беседах он предельно скромно говорил: «…Через мою музыку люди поймут гораздо больше, что я думал и чувствовал…».

В мае 1975 г., в ознаменование 30-летия Победы, в переполненном до отказа зале Дворца культуры г. Куйбышева прозвучала Седьмая Ленинградская симфония. На сцене был оркестр не Большого театра, а свой, куйбышевский. За прошедшие десятилетия он вырос в зрелый творческий коллектив. Дирижировал оркестром Геннадий Проваторов. Но вначале были прочитаны фрагменты письма поэта Карла Сэндберга в переводе Бориса Слуцкого, посланного Дмитрию Шостаковичу 26 июля 1942 года:

«По всей Америке в полдень прошлого воскресенья звучала ваша Седьмая симфония, миллионы слушали ваш музыкальный портрет России, погруженной в кровь и скорбь…

…Итак, перед нами народ, который в дни беды, нависшей над его столицей, заявляет миру: у него есть свой композитор; он пишет музыку, когда падают бомбы. В Берлине нет новых симфоний, в Париже, Брюсселе, Амстердаме, Копенгагене, Осло, Праге, Варшаве – всюду, где нацисты хозяйничают и заводят «новый порядок», нет новых симфоний.

Весеннее солнце 1942 года плавит остатки снегов, и холод вытекает из почвы, и битва в России разгорается, и снова слышны боевые клики в схватке стали и крови.

Приходит лето, и вы, Дмитрий Шостакович, кладете микрофильм с партитурой в пустую консервную банку. Из Москвы через древнюю Персию и еще более древний Египет, из Каира окольным путем в Нью-Йорк отправляется эта маленькая банка с пленкой.

А что потом? Потом маэстро Тосканини объясняет оркестру из 92 инструментов, что с ней делать, и музыка идет в эфир для внемлющих миллионов…

Она начинается тишиной плодоносной почвы, полями и долинами, открытыми труду человека.

Она продолжается…, напоминая, что в дни мира у людей есть надежда поймать своих птиц счастья, чтобы послушать их.

Потом вступают барабаны и ружья и с грезами покончено, начинается война…

Музыка шагает и воюет, борется и убивает, она заявляет гордо, что лучше тысячекратно умереть ужасной смертью, чем позволить нацистам отнять у вас родину и указывать вам, как вы должны жить.

Ваша песня повествует о великом поющем народе, который неподвластен поражению или завоеванию и который в грядущем внесет свою долю и вклад в понимание человеческой свободы и порядка» [5].

А потом переполненный зал, затаив дыхание, слушал Симфонию – единственное произведение в программе. И композитор, и его симфония, и ее первые слушатели – стали старше на три десятилетия по сравнению с годом ее рождения. Г. Проваторов дирижировал «наизусть».

Все, кто слышал это «действо» в том концерте, вспоминали, что ощущение было таково, как будто музыка, предоставив слушателю свободу восприятия, вызвала в памяти не только незабываемое военное прошлое, но и вобрала в себя все трагедии и радости прошедших десятилетий. Казалось, она говорила, что борьба против зла, агрессии, невежества еще предстоит, и она будет долгая и трудная. Но музыка вновь и вновь рождала горячую веру в победу добра, света, мудрости…

Д.Д. Шостакович прислал в адрес исполнителей благодарственную телеграмму: «Дорогие товарищи! Примите мою горячую благодарность за то, что вы решили исполнить Седьмую симфонию».

Короткий экскурс в творческую судьбу Д.Д. Шостаковича свидетельствует о том, что Мастер музыки был действительно любимым пасынком своей эпохи – эпохи, в которой он жил и творил свою музыку. Он жил и творил как будто в двух ипостасях: одна – отношение с властью и даже с системой; другая – служение стране, с ее исторически обусловленной генетикой.

Наверное, не случайно С.М. Хентова в своей книге «Шостакович в Москве» первый из разделов назвала «Веление сердца» [2: 5]. Из него мы узнаем о том, как в далекое историческое время жили предки будущего композитора Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, никогда не думавшего о том, чтобы покинуть страну, в которой он родился и вырос.

Прадед Дмитрия Шостаковича Гаврила Михайлович Шапошников жил в Пензе в одно время с Ильей Николаевичем и Марией Александровной Ульяновыми. Отец Н.Г. Чернышевского Гаврила Иванович был во время учения в пензенской семинарии домашним учителем Анны Ивановны Васильевой, вскоре вышедшей замуж за Гаврилу Михайловича Шапошникова. Из Пензы шли нити знакомства молодых Ульяновых и Шапошниковых, полных желания «сеять разумное, доброе, вечное» в духе социал-демократических убеждений.

В Саратове, где впоследствии Г.М. Шапошников занял должность губернского казначея, семьи Шапошниковых и Чернышевских, обосновавшись на соседних улицах, сблизились еще теснее. Ульяновы переехали в Нижний Новгород: Илья Николаевич стал трудиться в Первой нижегородской гимназии. И вскоре там же устроились дети Шапошниковых – Александр и Гаврила: первый стал инспектором и учителем математики в дворянском институте, второй – учителем русской словесности в гимназии. В протоколах соединенного совета двух учебных заведений, которые вел И.Н. Ульянов, его рукой записаны выступления Г.Г. Шапошникова в защиту ульяновских предложений о программах по математике, об изучении словесности. В воспоминаниях учеников И.Н. Ульянова рядом с его именем называется Г.Г. Шапошников. Оба – любимцы учащихся.

Исследования Мариэтты Шагинян о семье Ульяновых свидетельствуют, что Г.Г. Шапошников поддерживал И.Н. Ульянова не только в методических «битвах». Сохранилась телеграмма нижегородских педагогов, направленная в Прагу в связи с пятисотлетием со дня рождения Яна Гуса: «Вспоминая с глубоким чувством уважения великую жизнь великого мученика за свободу совести и бойца за права чешской земли мистра Яна Гуса, шлем искреннейший привет достойным продолжателям гусовых начинаний, теперешним сынам чешского народа». Под этим письмом поставили рядом свои подписи И.Н. Ульянов и Г.Г. Шапошников [2: 12].

Ульяновы и Шапошниковы жили в одном двухэтажном гимназическом доме, в соседних квартирах. Сюда в 1863 и 1864 гг. периодически приезжала из Москвы, а в последующие два года здесь постоянно жила и Варвара Гавриловна Шапошникова – будущая бабушка Дмитрия Шостаковича. В Москве Варвара Гавриловна вела революционную работу.

В это время из Колымажной тюрьмы, находившейся в том месте Москвы, где теперь располагается Музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, бежал Ярослав Домбровский – польский революционер, память о котором В.И. Ленин неразрывно связывал «с величайшим движением пролетариата в XIX веке…».

Истории революционного движения известно, что дерзкий побег Я. Домбровского был организован и осуществлен Болеславом Шостаковичем – двадцатилетним активистом революционной московской организации «Земля и воля», а скрывала Домбровского от царской охранки Варвара Шапошникова. В ее квартире, ставшей местом собраний революционеров, Болеслав Шостакович встречался с участниками революционных групп. Жена Н.Г. Чернышевского – Ольга Сократовна перед отправкой супруга на каторгу в Сибирь жила у Варвары Гавриловны. Здесь Б. Шостакович с Ольгой Сократовной обсуждали возможности побега Н.Г. Чернышевского и других рискованных акций по освобождению друзей-революционеров из заключения.

В январе 1865 г. Варвара Гавриловна уехала в Нижний Новгород и, поселившись у брата, занялась укреплением поволжской революционной организации. Она и брата приобщила к революционным делам, вскоре он попал под полицейский надзор, в квартире произвели обыск, но, к счастью, ничего не нашли. Об этом знали и соседи Ульяновы.

В связи с делом Дмитрия Каракозова, пытавшегося убить Александра II, Болеслав Шостакович был арестован и осужден на вечную ссылку в Сибирь. Варвара Гавриловна, подобно женам декабристов, решила разделить его судьбу. В Нижнем Новгороде, где начинался пеший этап каторжан и ссыльных, Варвара Гавриловна, ожидая встречи с Б. Шостаковичем, поселилась в квартире брата, рядом с Ульяновыми. Здесь она подружилась с Марией Александровной, матерью В.И. Ленина, обе они играли на рояле, вечерами музицировали вместе с Г.Г. Шапошниковым – талантливым скрипачом.

Среди арестованных по делу о покушении были и пензенские ученики И.Н. Ульянова. Общаясь с Шапошниковыми, Ульяновы, надо полагать, знали и о революционной работе Б. Шостаковича, и решение Варвары Гавриловны последовать примеру жен декабристов обсуждалось в тесном нижегородском педагогическом кругу.

В Сибири бабушка и дедушка Д.Д. Шостаковича не изменили идеалам «шестидесятников» XIX в. Пережив тяжелейшие годы в Нарыме, где родился отец будущего композитора, обосновавшись затем в Иркутске, московские революционеры участвовали в развитии Сибири и, разумеется, помогали ссыльным.

Незадолго до октябрьского вооруженного восстания из Сибири бежал большевик М.Л. Кострикин, который поселился в петроградском доме сына Болеслава Шостаковича – Дмитрия. Скрываясь от ищеек Временного правительства, Кострикин вынужден был сидеть дома и много времени проводил с маленьким Дмитрием, начинающим десятилетним композитором. В старом революционере М. Кострикине Дмитрий нашел внимательного слушателя своих первых пьесок с многозначительными названиями: «Солдат», «Гимн свободы», «Траурный марш памяти жертв революции».

Фамилия Ульянов была хорошо знакома десятилетнему Дмитрию. Поэтому неудивительно, когда колонны путиловских рабочих прошли по улице, где жили Шостаковичи, к Финляндскому вокзалу для встречи возвращавшегося из эмиграции В.И. Ленина, мальчик тоже присоединился к ним.

В тот день Дмитрий Шостакович впервые увидел В.И. Ленина на броневике и услышал его призыв: Вся власть Советам! Всю жизнь он подчеркивал: «Я был свидетелем событий Октябрьской революции, был среди тех, кто слушал Владимира Ильича на площади перед Финляндским вокзалом в день его приезда в Петроград. И хотя я был очень молод, это навсегда запечатлелось в моей памяти».

Деятельность его революционных предков и детские впечатления наложили свой личный оттенок на всю оставшуюся жизнь и музыкальное творчество: он всегда был борцом. Его творчество – музыка стала оружием его борьбы.

В январе 1924 г., когда умер Ленин, юноша Шостакович увидел скорбь многих и огромную силу всенародной любви к вождю трудящихся. Спустя полвека композитор рассказывал: «Я находился под сильным впечатлением кончины Ленина. Меня глубоко волновали события, всколыхнувшие всю страну… именно в ту пору возникла у меня мысль написать большую симфонию, посвященную памяти Владимира Ильича Ленина». Причем он пытался писать не просто о январских днях и часах и даже не симфонию-рассказ о ленинской жизни. Юноша-музыкант в восемнадцать лет поставил перед собой исполинскую задачу – слить в музыке мысли и чувства миллионов, охватить пространство истории, овладев, таким образом, внутренним содержанием музыки. И здесь возникло множество вопросов: в чем драматизм ленинской судьбы, как, запечатлев его образ, сохранить естественность движения музыки и переменчивость ее формы? Какими должны быть мелодизм, оркестр, чтобы максимально увеличить силу воздействия на мысли и чувства слушателя. Но контуры гигантского замысла в то время не были еще ясны. Сказывался недостаток опыта, знаний, еще не была выстрадана глубина чувств, захватившая молодого композитора [2: 14–15].

Примерно так, в революционных буднях начиналось творчество композитора Д.Д. Шостаковича. Верность музыкальному творчеству композитор пронес через всю жизнь.

Незадолго до кончины Дмитрий Дмитриевич обратился с письмом ко всем, кто любит музыку. Это письмо – завещание будущему:

«Продолжая и даже интенсифицируя наши творческие поиски, мы никогда не должны забывать о главном: искусство должно служить народу! Экспериментируя в разных областях, осуществляя поиск новых выразительных средств, мы должны помнить о главной магистрали развития искусства, о его исторической преемственности. Наводя мосты в будущее, мы не должны сжигать мосты, связывающие современную культуру с ее бессмертным прошлым…

Пусть же множатся ряды поклонников, деятелей, друзей музыки! Пусть несет она человечеству счастье!» [2: 206]


ПРИМЕЧАНИЯ:


  1. История киргизского искусства. Краткий очерк. Фрунзе: Изд-во «Илим», –1971. – С. 254, 259.

  2. Хентова С.М. Шостакович в Москве. – М., 1986.

  3. «Правда».– 1936. 28 января

  4. Большая советская энциклопедия. – Изд-во третье. – М., 1978.

Советская музыка. май 1975.– май.


Плоских С. - доцент КРСУ.