Руководство по русскому языку для «иноземцев» «Книга русского языка» - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Методическое пособие по русскому языку для работы на уроках русского... 2 461.12kb.
Задания и ответы для проведения второго (очного) этапа олимпиады... 3 521.14kb.
Курсоваяработ а по русскому языку тема: «Формирование экологических... 5 1071.31kb.
Одним из ведущих лингвометодических принципов в обучении русскому... 1 132.12kb.
Рабочая программа по русскому языку в 11 классе на 2013-2014 учебный... 1 519.35kb.
Тесты по Русскому языку. Подготовка к выпускным экзаменам. Dvd задачный... 1 15.3kb.
Справка по итогам административных срезовых контрольных работ 1 91.15kb.
Пояснительная записка Настоящая программа по русскому языку для VII... 1 149.68kb.
Тесты по русскому языку 7 кл. Литература. Схемы Таблицы. Контрольные... 1 116.97kb.
Интенсивные технологии обучения русскому языку в системе высшего... 2 464.8kb.
Литература для учителя 308 Литература для обучающихся 309 14 3734.01kb.
Краевые заочные курсы 1 88.24kb.
- 4 1234.94kb.
Руководство по русскому языку для «иноземцев» «Книга русского языка» - страница №1/1


Т.М. ГРИГОРЬЕВА

СФУ, г. Красноярск


XVIII ВЕК:

РУССКИЙ ЯЗЫК КАК ИНОСТРАННЫЙ И КАК РОДНОЙ
Интерес к русскому языку как иностранному начинается со времен Ярослава Мудрого [Алексеев 1984]. На ранний интерес к русскому языку, который «рос по мере того, как повышался авторитет» страны его носителя, указывает В.Г. Костомаров [1975 : 86]. Но можно полагать, что этот интерес начинает принимать более или менее активные формы с XV века, когда, выражаясь словами Н.М. Карамзина, «Европа устремила глаза на Россию» [Карамзин 1988 : 100]. Именно тогда была создана как практическое руководство по русскому языку для «иноземцев» «Книга русского языка» Томаса Шрове (Thomas Schroue). Известное издание этой книги датировано 1546 годом, однако на основе описаний рукописи Т. Шрове М.П. Алексеев пришел к заключению, что оригинал ее составлен одним из немцев в Новгороде еще в конце XV века [Алексеев 1951: 103–112]. Впоследствии издавались и другие работы по русскому языку, адресованные чужеземцам:

1) Парижский словарь московитов 1586 года (Dictionaire Moscovite), в 1905 году впервые изданный французским русистом Полем Буайе и переизданный Б.А. Лариным по рукописи Парижской национальной библиотеки;

2) Русско-английский словарь-дневник Ричарда Джемса 1618–1619 годы (Dictionariolum Russico-Anglicum), подготовленный к изданию Б.А. Лариным на основе полной фотокопии рукописи Бодлеянской библиотеки в Оксфорде;

3) Русская грамматика Г. Лудольфа (“Grammatica russica quae continet tantum praecipua fundamenta Russicae linguae verum etiam manuductionem quandam ad grammaticam Slavonicam”), изданная в Оксфорде небольшим тиражом в 1696 году.

В XVIII веке интерес к русскому языку продолжается, и разного рода грамматики русского на иностранных языках уже не являются редкостью:



1) Грамматика Жана Сойе1 (1724 год), в которой предлагались правила “языка нужного”, изучением которого “можно содержать пристойную корреспонденцию” и “выразуметь книги”;

2)Грамматика французская и русская нынешнего языка сообщена с малым лексиконом ради удобности сообщества в Санкт-Петербурге” (СПб., 1730), “русская грамматика для французов” И.С. Горлицкого;

3) Краткая грамматика В.А. Адодурова2 (Anfangs-Gründe der Ruβische Sprache), изданная в 1731 году как приложение к лексикону Вейсмана на немецком языке без указания автора.

В этом же ряду заслуживает внимания Грамматика Михаила Грёнинга (1750 год) на шведском языке (сведения об этих грамматиках см.: Успенский 1975).

Кроме того, следует непременно отметить, что «Российская грамматика» М. Ломоносова была переведена на немецкий (6 изданий) и греческий языки:

Lomonossow M. Russische Grammatik. СПб., 1755. – 380 с.



То же: 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1765. – 380 с.

То же: 3-е изд., испр. и доп. СПб., 1771. – 380 с.

То же: 4-е изд., испр. и доп. СПб., 1777. – 380 с.

То же: 5-е изд., испр. и доп. СПб., 1784. – 380 с.

То же: изд., перев. на нем. von J.N. Stavenhagen. СПб., 1764.– 380 с.

То же: изд., перевед. на греч. von Anastasius. Moskau, 1795.– 380 с.

Несколько позже издавались грамматики для французов и поляков, но большей востребованностью русский язык пользовался у немцев: на немецкий язык переведена грамматика А.А. Барсова (Barsow A.A. Russische Grammatik für Gymnasien. Moskau, 1771). Материалы для изучения русского языка в немецкой аудитории издавались как в России (Petersburg, Moskau), так и за ее пределами (Sachsen, Riga, Göttingen, Leipzig). Работы многих авторов (Платс Г.Ф., Roddle J., Hölterhof F., Nordstet J., Вегелин Ж.Ф. и Гейм И.А.) выдерживали не одно издание. Все это, безусловно, следует рассматривать как подтверждение интереса к русскому языку за пределами страны-носителя.

Однако в языковой ситуации России ХVIII века, когда русский язык не отличался универсальностью, еще не сформировался окончательно как язык культуры, характерно доминирование в сфере интеллектуального общения иностранных (в основном латинского, французского и немецкого) языков. Представляя интерес для иностранцев, русский язык в пределах территории своего законного обитания служил средством, в основном, обыденного общения, продолжая сложившуюся в предшествующий период истории традицию, когда функции книжного языка выполнял язык церковно-славянский, который, как писал А.А. Бестужев («Взгляд на старую и новую словесность в России» – Соч. Т. 9. С. 207) «редко был письменным и никогда книжным» [Цит. по: РПоЯ 1955: 107]; был «орудием отвлеченной общей деятельности в религиозной сфере, служил Вечному – язык по преимуществу письменный»; в то время как язык русский «орудием деятельности народной, в сфере его национальной жизни служил живым движением – язык по преимуществу разговорный, устный» [Аксаков 1846 : 520].

Решительное утверждение в правах русского языка как средства литературного выражения начинается в тот период русской истории, когда Россия «мужала с гением Петра», когда ситуация книжно-разговорного сосуществования закономерно привела к необходимости кодификации родного языка, когда церковно-славянский язык уходит на периферию культурного сознания и со временем замыкается в рамках церковной культовой литературы. Благодаря приказу Петра «просто писать» происходит смена языковой традиции (“от гибридного церковнославянского к “простому” русскому) и начинается активный процесс формирования русского литературного языка на национальной основе, который занял не одно десятилетие.

Как, может быть, ни покажется удивительным с позиций нашего времени, официальными языками для чтения лекций в Московском университете при его открытии (1755 год) были 2 языка: русский и латинский, но чтение лекций на русском языке при этом не получало одобрения, и «великий муж Российской Грамматики» (как назвал его Н.М. Карамзин) А.А. Барсов3 в числе первых уже в первые годы существования университета (в нарушение официальной установки) начинает читать лекции на языке российском.

Как свидетельствует С. Шевырев в работе, посвященной 100-летнему юбилею Московского университета, А.А. Барсов «всех более содействовал тому, чтобы наука заговорила чистым русским языком» (Цит по: Рос. грамматика 1981: 4). Кроме того, Н. Поповским в 1755 году был прочитан первый на русском языке курс лекций по философии, и во вступительной лекции автор изложил обоснование своего отказа от латыни. Эта попытка вызвала сопротивление университетского «братства», и в 1758 году члены Университетской конференции подавляющим большинством отдали приоритет латинскому языку, который «есть главная цель учреждения университета и основание всех наук» [Там же].

Ориентация на латынь продолжалась не одно десятилетие. Известно, например, что в 1767 году куратором Московского университета В.Е. Адодуровым были отвергнуты намерения читать на русском языке лекции по юриспруденции, математике и медицине возвратившимся из-за границы российским профессорам только для того, чтобы профессора-иностранцы могли составить о них представление. И только после указа Екатерины П в ноябре 1767 году («чтобы лекции при Университете на российском языке преподаваемы были») русский язык обрел свои права [Там же]. Однако это не значит, что латинский язык потерял их незамедлительно, и об этом свидетельствует Н.А. Радищев, который в 1790 году в одной из гла «Путешествия из Петербурга в Москву («Подберезье». Соч. Т. 1. С. 258–259) выражал, «сколь великий недостаток … в пособиях просвещения»: «Одно сведение латинского языка не может удовлетворить разума алчущего науки <…> Какое пособие к учению, когда науки не суть таинства, для сведущих латинской язык токмо отверстыя, но преподаются на языке народном! – Но для чего <…> не заведут у нас высших училищ, в которых бы преподавалися науки на языке общественном, на языке Российском (=русском. – ТГ.) Учение всем бы было внятнее; просвещение доходило бы до всех поспешнее, и одним поколением позже, за одного латинщика нашлось бы двести человек просвещенных <…> Как ни потужить …, что у нас нет училищ, где бы науки преподавались на языке народном» [Цит. по: РПоЯ 1955 : 85].

Выражая заботу о русском языке и его письменном воплощении,


А.П. Сумароков с сожалением отмечал отсутствие в России ученого общества по охране языка и достойно установленного изучения родного языка в школах: «…нигде о том исправно не писано»; … Россия никакого не имеет собрания, пекущегося о языке и словесных науках: да и в школах ни Российскому правописанию, ни грамматике не учат. Это удивительно и достойно великого примечания” (подробнее см.: Григорьева 2004: 22– 26).

Орфографическое состояние русского языка в течение всего столетия заключало в себе много сложного и противоречивого: противоборствуют два орфографических начала – церковно-книжная письменная традиция, русская живая речь и, кроме того, за эталон принимается “употребление” выдающихся писателей. В предисловии к словарю Академии Российской авторы его заявляли: “Хотя российское правописание в кратких содержится правилах, однако много в оном зависит от употребления. Часто мешают А с Я, З употребляют вместо С и С вместо З и проч., то Академия почла за нужное следовать в Словаре своем правописанию книг церковных, пока сей же самый труд откроет ей довольные способы к утверждению единожды навсегда правил правописания” [Словарь 1789–1794 : XIII].

Помимо этого, как указывает М.И. Сухомлинов, деятельность Российской Академии наук в значительной степени была ориентирована на создание орфографических регламентаций, а члены Академии протоиерей Красовский и иерей Сидоровский с 1784 года были заняты подготовкой “Словопроизводственного словаря” [Сухомлинов 1874 : 267– 268]. По поручению Российской Академии иерей Сидоровский работал над составлением русской грамматики, которая впоследствии была положена в основу Грамматики Аполлоса [Там же : 274]. По поручению Е.Р. Дашковой Российская Академия приступила “к точному определению правил правописания”. Труд этот приняли на себя члены Российской Академии священники Покорский и Григорьев [Там же : 276].

Следует отметить еще одно свидетельство своеобразия языковой ситуации конца VIII столетия. Е.Р. Дашкова, одна из заметных личностей эпохи российского Просвещения, свободно владела четырьмя европейскими языками, но не владела в должной мере родным. Как сообщается в одном из ее жизнеописаний, ей, читавшей Гельвеция, Вольтера, Монтескье, «вероятно, пришлось испытать неудобства со свекровью, простой, патриархальной женщиной, не знавшей ни одного языка, кроме русского», поэтому пришлось заняться изучением родного языка. и только тогда ее русская речь достигнет нужных для общения пределов [Огарков 1893 : 15]. Впоследствии, будучи директором Российской академии наук, она ставила перед собой задачу возвести русский язык «в ранг великих литературных языков Европы». Учрежденный ею "переводческий департамент" ставил задачу доставить русскому обществу возможность читать лучшие произведения зарубежных авторов на родном языке.

Вплоть до 80-х годов XVIII века русский язык «не был не только предметом школьного изучения, но и во многих случаях не являлся средством общения учителя с учащимися при изучении некоторых предметов гимназического курса» [Лапатухин 1963 : 16]. В обучении грамоте служил язык церковно-славянский, а в обучении других предметов – чужие языки: латынь, немецкий, французский. И только 5 августа 1786 года Императрица Екатерина П утвердила «Устав народным училищам в Российской империи», и русский язык был введен в училищах как учебный предмет на весь период обучения (с первого класса включая выпускной), и этим было положено начало обучению без языка-посредника [Баранов 1996 : 7–9]. Этот документ утверждал народные училища (= начальные школы в системе современного образования – Т.Г.) с бесплатным обучением «на языке народном». Причем существовало 2 типа народные училищ: главные (4 класса) и малые (2 класса) Панфилов 1996 : 14].

В своих рассуждениях о будущем родном языке Н.М. Карамзин в 1789 году писал: «...Язык наш хотя и богат, однако же не так обработан, как другие, и по сие время еще весьма немногие философические и физические книги переведены на русский. Надобно будет составлять или выдумывать новые слова, подобно как составляли и выдумывали их немцы, начав писать на собственном языке своем; но, отдавая всю справедливость сему последнему, которого богатство и сила мне известны, скажу, что наш язык сам по себе гораздо приятнее» [Карамзин 1984 : 250].

И не только Н. Карамзин. Многие другие еще раньше отмечали ограниченность русского лексикона и, как следствие этого, отсутствие метафизического языка4, “без которого о многих материях писать невозможно” («Опыт трудов Вольного российского собрания 1776. Т. 3. С. 1) [Цит. по: Виноградов 1982 : 173].

На отсутствие интеллектуального русского языка указывал в речи на Торжественном заседании императорской Российской Академии А.А. Бестужев-Марлинский:

«Просвещение не вдруг проникло в умы предков наших, но по природе вещей, мало помалу развило новые идеи, которые требовали новых знаков для выражения, ибо нельзя ни назвать, ни пожелать того, в чем не имеем ни малейшего понятия. <…> Русские, подобно всем, переходили через поле невежества к рубежу образованности, и язык наш, всегда верный истолкователь понятий и нравов народа шел всегда наравне с ним… Но можно ли найти в летописи Несторовой термины физические или философские? … Нет у нас языка философского, нет номенклатуры ученой» (Соревнователь просвещения и благотворения. 1821. Ч. 13. С. 307) [Цит. по: РПоЯ 1955 : 109].

В ответном письме к издателю «Соревнователя просвещения и благотворени» (1821. Ч. 14. С. 215–217) он также утверждал:

«Доколе мы не будем обогащены оригинальными сочинениями, в которых бы выражены были понятно и чисто все мысли, встречающиеся в отвлеченных науках, до тех пор, кажется, можно говорить, что в «логическом и метафизическом выражении язык наш … не превосходит языков классических» [Там же].

Два года спустя в статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 г.» (Соч. Т. 11. С. 179) он писал:

«Язык наш можно уподобить прекрасному усыпленному младенцу: он лепечет сквозь сон гармонические звуки, или стонет о чем-то, но луч мысли редко блуждает по его лицу. Это младенец, говорю я, но младенец – Алкид, который в колыбели еще удушал змей! И вечно ли спать ему?» [Цит. по: РПоЯ 1955: 108].

Одновременно и Пушкин отметит этот же изъян русского языка.

Во-первых, в письмах к П. Вяземскому:


  • «…образуй наш метафизический язык, зарожденный в твоих письмах – а там что бог даст» (из Кишинева в Москву от 1 сентября 1822 года);

  • «Когда-нибудь должно же вслух сказать, что русский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии. Дай бог ему когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного точного языка прозы, то есть языка мыслей)». Об этом есть у меня строфы три и в «Онегине» (из Михайловского в Царское Село 13 июля 1825 года).

Во-вторых, в черновом наброске заметки «О причинах, замедливших ход нашей словесности» (1824 год), где он писал: «… просвещение века требует важных предметов для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться блестящими играми воображения гармонии, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись – метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных; и что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны» [Цит. по: РПоЯ 1955: 118].5

Стоит вспомнить «строфы три и в “Онегине”», где своеобразие языковой ситуации начала XIX века представлено в характеристике Татьяны:

«Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала,

И выражалася с трудом

На языке своем родном...».

«По-русски плохо знала» в данном случае отнюдь не значит, что Татьяна, «русская душою», вообще не умела говорить по-русски или говорила как иностранка5. Она «изъяснялася с трудом на языке своем родном» лишь в сфере «высокой материи», поскольку «журналов наших не читала». Излагая свои высокие чувства в письме, почитательница французских романов, она вполне в духе своего времени прибегает к привычному ей и ее поколению французскому языку [Бонди 1957 : 289].:

«...Доныне дамская любовь

Не изъяснялася по-русски,

Доныне гордый наш язык

К почтовой прозе не привык».

(Следует при этом отметить отношение Пушкина к сформировавшейся ситуации: он переводит письмо Татьяны, «земли родной спасая честь».)



Очевидно, что в начале XIX века русский язык еще не стал языком культурного общения, и сам Пушкин много сделал для того, чтобы “гордый наш язык” стал языком, которым «о многих материях писать» можно. Этот язык сформируется в пушкинскую эпоху и в творчестве самого Пушкина, и в творчестве литературного окружения его времени. Он займет свое место в полифункциональной системе русского литературного языка, который будет представлять еще больший интерес для чужестранцев как язык великой страны, великой культуры. По мнению французского исследователя А. Ларатолари, в течение XVIII в. «Россия, воспринимающая общественные идеи, превратилась в страну, предоставляющую эти идеи: у нее брали уроки как у страны, которой правил «просвещенный монарх» [Laratholary 1951 : 7].
Библиографический список

1. Аксаков К.С. Ломоносов в истории русского литературного языка. М., 1846.


  1. Алексеев М.П. Русский язык в мировом культурном обиходе между XI–XX веками» // Вопросы языкознания. 1984. № 2, 3.

  2. Баранов М.Т. Историческое значение «Устава народным училищам в Российской империи» от 5/VIII 1786 года для русского языка в школе // Русский язык в школе: К 210-летию в учебных планах России: Тез. докладов участников научной конференции (октябрь 1996). М., 1996.

  3. Бонди С.М. Вопросы языка в “Евгении Онегине”; из пояснительных статей к роману в издании: Пушкин, Евгений Онегин. М., 1957.

  4. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII – XIX вв. 3-е изд., М., 1982.

  5. Григорьева Т.М. Три века русской орфографии. М., 2004.

  6. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Письмо Боннету. Женева, января 23, 1789,  пер. с франц. // Н.М. Карамзин. Соч. в 2-х т. Т. 1. Л., 1984. С. 250.

  7. Костомаров В.Г. Русский язык среди других языков мира. М., 1975.

  8. Лапатухин М.С. Из истории преподавания русского языка в средних учебных заведениях России. Ч. 1. Уч. зап. Калин. пединститута. Т. 34. Калинин, 1963.

  9. Ларин Б.А. Три иностранных источника по разговорной речи Московской Руси XVI–XVII веков. СПб., 2002.

  10. Огарков В.В. Е.Р. Дашкова. Ее жизнь и общественная деятельность. Биографический очерк. СПб., 1893.

  11. Панфилов А.К. О степени научности школьных учебников Российской грамматики последней трети VIII века // Русский язык в школе: К 210-летию в учебных планах России: Тез. докладов участников научной конференции (октябрь 1996). М., 1996.

  12. Пушкина А.С. Золотой том. Собр. соч. / Ред., библ. очерк и примеч. Б. Томашевского. М., 1993

  13. «Российская грамматика» А.А. Барсова / Под ред. и с предисловием Б.А. Успенского. М. 1981.

  14. РПоЯ: Русские писатели о языке. Л., 1955.

  15. Словарь Академии Российской. СПб.: При Имп. Акад. наук, 1789–1794. Ч. 1 – 6.

  16. Сухомлинов М.И. История Российской Академии. СПб., 1874. Вып. 2.

  17. Успенский Б.А. Первая русская грамматика на родном языке. М., 1975.

  18. Laratholary A. La mirage russe au XVIII s. Paris, 1951.




1 Jean Sohier или Soyer – переводчик церковно-славянского, русского и польского языков в Королевской библиотеке [Успенский 1988, 94].

2 Адодуров (Ададуров) Василий Евдокимович (1709 – 1780), первый русский действительный член Петербургской Академии наук (1733 – 1741), математик, литератор, переводчик, автор незавершенной, первой на родном языке «Русской грамматики» (1738 – 1740), изданной Б.А. Успенским [1975].

3 Барсов Антон Алексеевич (1730 – 1791), ученик В.К. Тредиаковского и учитель Н.М. Карамзина, языковед, член Российской академии, проф. Московского университета с момента его основания, автор выдающегося памятника отечественной лингвистики – незавершенной «Российской грамматики», которая заключала в себе уникальный языковой материал эпохи становления норм русского литературного языка на национальной основе и представляла наиболее полное описание русского языка своего времени Созданная во П половине ХVШ века, она была опубликована почти 2 столетия спустя проф. Московского университета Б.А. Успенским (М., 1981. – 776 с.)


4 В этот период термин метафизический язык как средство выражения «многих материй» был употреблен впервые и не вышел за пределы I трети преодолел границы XIX века.

5 Год спустя эта же мысль будет им утверждена в критической заметке «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова»: «…просвещение века требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны» [Пушкин 1993: 723].