Роман Песков Любое использование текста или части текста - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Роман Песков Любое использование текста или части текста - страница №1/20

Asder Ru
Трилогия

Том 1

Роман Песков

Любое использование текста или части текста (кроме чтения)

без согласования с автором – запрещено

На последней странице

На последней странице перо «Монблан» выведет двенадцать каллиграфически ровных строк:

– Андрей Воронин

– Сергей Лихачев

– Анатолий Канабеев

– Чича


– Геннадий Ложечников

– Вадим Трошкин

– Кирилл Стамм

– Елена Жолтова

– Верочка Панская

– Вероника Сергеевна

– Анастасия Игоревна

– Роман Песков

Затем перо вспорхнет, качнется вверх-вниз, будто прицеливаясь, и аккуратными ровными линиями начнет зачеркивать – первую строчку, вторую, третью.… Перед двенадцатой, последней, с водительского места чуть слышно прозвучит:

– Вышел.


Пассажир на заднем сидении автомобиля, отложит, не закрывая, ежедневник в сторону и громко скомандует:

– Стартуй!

Пока водитель заведет ярко-красный «БМВ-325», вырулит из укрытия и наберет скорость, пассажир успеет:

– надеть перчатки;

– достать из спортивной сумки, лежащей в ногах, автомат Калашникова;

– перевести предохранитель в боевое положение;

– передернуть затвор;

– выставить ствол в открытое окно;

– глубоко вдохнуть, задержать дыхание;

– прицелиться;

– нажать на курок;

– выдохнуть: «последний…»

Салон наполнится кислым запахом пороховых газов. «Бэшка» с визгом шин, с черным росчерком на сером асфальте рванет вперед и, пару раз вильнув в заносе, скроется за зданием – гигантским параллелепипедом цвета топленого молока. Скроется, чтобы пять минут спустя оказаться брошенной в пустом дворике на Ордынке. Неподалеку, за скамейкой у детской площадки, примнет траву автомат Калашникова. Чуть дальше, в песочнице, зашуршит ежедневник в кожаном переплете. Ветер нервно пробежится по листам вперед и назад, пытаясь найти что-то интересное, но тщетно. Все страницы будут чисты. Только на одной, последней, со списком из двенадцати зачеркнутых строк, блеснет парой капель невысохших чернил чья-то оборванная судьба…

Небо сменит палевый цвет на темно-свинцовый. Полуденное солнце оставит глупую затею пробиться к земле. Предливневый сумрак окутает город, над которым где-то высоко в небе побредут эхом никому неслышные слова:

– Скучно живете, господа. Скучно…



часть I



Июнь 1993

фантазия

* * *

Начало было кислым

Начало было кислым, в общем и целом.

Стоял июнь одна тысяча девятьсот девяносто третьего года. Я заканчивал четвертый курс МИФИ и по совместительству работал сторожем. Раз в трое суток дежурил, точнее, спал в офисе, занимавшем этаж в строении близ Пречистенки.

Жизнь текла по распорядку летней сессии: экзамен, дежурство, зубреж, зубреж, экзамен… Три экзамена я проскочил на «хорошо», на четвертом пролетел в опасной близости от «неуда». Дело обошлось «удовлетворительной» оценкой, а значит, я помахал ручкой стипендии. Пока имелась работа, оптимистических трагедий переживать не стал. Стипендия казалась незначительным бонусом в игре с названием «Покори Москву». Важнее было, что я переходил на следующий уровень – на пятый курс. А там, со слов бывалых студентов, начиналась другая жизнь, совсем как у взрослых…

Предаваясь мечтам и думам о грядущем, я после экзамена хлопнул пару бутылок пива, купил в киоске «МК» и отправился на дежурство менять коллегу.

Была суббота.

Было жарко.

Я был в легком романтическом подпитии. В офис прибыл с получасовым опозданием. Нехорошо.

Степан Федорович, сменяемый коллега-пенсионер, отреагировал на опоздание как электрочайник. Сначала пошипел, потом побулькал и оп! закипел, зашумел, сорвался на крик-визг. Ай-я-яй! Намеревался поехать на дачу дневной электричкой, а теперь из-за какого-то раздолбая придется ждать следующий паровоз часа три, не меньше! Суббота пропала напрочь!!! Так да вот растак меня, да еще и не только так!!! Ух! Ох! И еще в другую дырку!!! В следующий раз уйдет на час раньше, растуды всех в нетуды и затуды!!!

Словесный кипяток пробулькал мимо моих ушей. Я невозмутимо заполнял квадратики кроссворда. Ждал, когда старикан угомонится и свалит на садово-огородный надел. Минут через пять я заполнил все клеточки и порадовался – йессс! ай, да сукин сын! почти что Пушкин!

Можно подумать о службе.

Как Машенька у медведей, я побродил по офису. Усаживался то в кресло генерального директора, то в кресло главбуха, то в кресло начальника охраны.

Все не то.

Неудобно. Некомфортно. Небезмятежно.

Со стуком хлопнувшей за Федорычем двери, я завалился спать. Мое тело принял диван в секретарской комнате. Я моментально заснул, спал без сновидений и был чрезвычайно удивлен, оказавшись на полу. Это начальник охраны Паша скинул меня с дивана.

Оп-па!


Чтоб придти в сознание и окончательно проснуться, понадобилось секунд десять. Паша куда-то свалил, уступив место директору конторы Владиславу Аркадьевичу и незнакомому типу быковатого вида. Тип был в черной кожаной жилетке, черной футболке и черных спортивных штанах с белыми лампасами. На пузе болтался мобильный телефон в кожаном чехле. Ух-ты! Круто!

Оба стояли надо мной и молчали. О чем-то думали. Я ничего сообразить не мог.

Голова гудела. Руки-ноги сосуществовали с телом на ельцинских условиях – проглотили автономии, сколько смогли, но ничего путного с ней не делали. Только глаза были чужды сепаратизму и кое-как подчинялись мозгам.

Ничего хорошего они не видели.

Внутренний голос подтвердил: «Точно. Бля буду! Жди выговор с занесением в грудную клетку и штраф в размере месячного оклада. Короче: адьес, амиго!» Пробурчав напоследок: «Счастья в жизни нет», внутренний голос исчез где-то в области пяток.

Пф-фффф. Ох-хххххх.

Я потер физиономию и окончательно проснулся. По тому, как на меня смотрел директор, отчетливо осозналось, что внутренний голос ситуацию смягчил. Меня ожидала самая большая неприятность из всех возможных – увольнение. Вскочив с пола и с трудом вписавшись в дверной проем, я вылетел прочь из секретарской комнаты. Прошил лазерным лучом коридор и там, в конце, оказался на стульчике между входной дверью и окном. Отдышался, огляделся, загрустил.

* * *

Взгляд скользнул по офисным интерьерам

Взгляд скользнул по офисным интерьерам и переместился на внутренний дворик за окошком. Может, кошечка какая оптимистично махнет лапкой, мявкнет: «Не боись, студент, прорвемся»? Или пташка весело чирикнет: «Все будет чики-пуки!»?

Нет.

Нет!


И еще раз нет!!!

Во дворе, нарушая правила парковки, поперек всего на свете стояли три машины. Директорский вишневый «Форд-Сиерра», красная «девятка» и серый «Ниссан-Патруль» с тонированными стеклами, явно не местный. Наверное, на нем приехал тип в жилетке. У «девятки» околачивались четыре сотрудника фирмы. Один из них ничего, кроме оторопи, у меня не вызывал. Это был Паша, начальник сторожей и решатель проблем. Это он залез в окно и разбудил меня. Это он мог сотворить со мной все, что угодно, и все, что не угодно, тоже... Представить невозможно, какое ожидало меня наказание, помимо увольнения...

Я перевел взгляд на топчущихся рядом сотрудников. Сотрудники имели жалкий и безрадостный, просто жухлый вид.

Внизу громко хлопнула дверь. Я вздрогнул. Четверка во дворе тоже колыхнулась, переглянулась и замерла. Вышедший из офиса директор присоединился к своим. Вид имел такой же тухлый, как сотрудники. Тип в жилетке, появившийся следом, наоборот, источал мегаватты удовольствия. В «Ниссане» распахнулись двери, и наружу вывалились два гиганта в обтягивающих черных футболках, заправленных в темно-синие спортивные штаны. Огромные, квадратные, под стать автомобилю. Мерно покачиваясь при ходьбе, они в семь-восемь синхронных шагов подошли к товарищу и, широко расставив ноги, встали. Жилеточный сказал им нечто тихое, затем поворотил лицо в сторону сотрудников конторы. Вместо шеи у него громоздились убедительные комки мышц, лишенных всякой гибкости. Поэтому лицо поворотилось вместе с туловищем. Выражение фигуры вопрошало:

– Ну, че за дела? Я не понял…

Я тоже не понял и перевел взгляд в сторону директорской машины, у которой топтались сотрудники. Потом опять глянул на приезжую троицу.

Понял! Я все понял!

Это так просто и однозначно: в контору пожаловали бандиты!

Я осторожненько, бочком-бочком, привстал и, пугаясь скрипа, как атомной войны, медленно, нежно, по-саперски чуть-чуть приоткрыл форточку. Теперь можно было не только подглядывать, но и подслушивать.

Паша и Владислав Аркадьевич сосредоточенно бубнили друг другу что-то секретное, на расстоянии не слышное. Разобрать слова не представлялось возможным, но я хорошо видел, как Павел что-то такое-эдакое втолковывал директору. Тот, вялый, интровертный, кивал головой, похоже, не понимая о чем речь. Время от времени он воспроизводил какие-то слова, возможно, междометия. Не разобрать. Трое сотрудников шушукались меж собой, искоса бросая взгляды в сторону бандитов. Граждане-бандосы, наоборот, стояли расслабленно. Уверенно и даже по-хозяйски попирали двор кроссовками и между делом обсуждали вчерашний кураж на Егоркиной хате.

Их односложную речь я слышал отрывками: «В натуре, чисса ништяк оттянулись… Ну-ууу… Короче… Я недопонял… Э-эээ… Кто бухло выжрал?… Ну, Карабас с соской… типа, завалился, да… Прикинь… Конкретно два корабля взорвали… Гонишь… Короче… Пухлый на бычку… Да… Ссыкуха кипеж потом подняла… Э-эээ, прикинь, рамсы попутала… Кидаю палку… Предъявы… Че за дела… Короче, по приходу на измену сел… Да… Базар-вокзал… Ну, Карабас подорвался… Прикинь, мартышка всем отстрочила… Э-эээ… Кто в ванной-то наблевал? Ни подмыться, ни умыться…»

Когда воспоминания кончились, облаченный в жилетку бандит, с той же пролетарской гордостью, что и премированный красными шароварами революционный командир, медленно подошел к директору-буржую и громко спросил:

– Э-ээ? Ну так че? Стреляться хочешь, что ли?.. Ы-ы… Вот я конкретно че-то недопонял. Лопату неси тогда. Сейчас закапывать будем. Гы-гы.

Потом он медленно, очень медленно, как комиссар перед расстрелом белопузых в старых фильмах про Гражданскую войну, вернулся к своим. Постоял, выдерживая мхатовскую паузу. Вылитый артист Жаров, который Анискин, и еще вылитый Максим из юности имени себя. И все это актерское великолепие в одном простом рязанском лице. Такой незатейливый паренек из глубинки, наевшийся анаболиков со стероидами до звона в мышцах и познавший через этот звон высший смысл революции…

Черт!

Тишину дворика пронзил резкий звонок. Жилеточный стремительным движением отцепил от штанов мобильный телефон и прижал к уху. Встал в позе напряженного ожидания совмещенной с позой подобострастного вслушивания в далекий телефонный полусигнал-полутреск на линии. И оп!... все аж вздрогнули!... несоразмерно телосложения жилеточный фальцетом затараторил:



– Егор! Да! Привет! Да, ништяк. Да, да! Да-аааа! Как договаривались. Да, на месте! Коммерсы жирные! Точно, как говорил. Да, да, к пяти будем! Нет! Точно. Да помню, помню. На Третьяковке. Терем. Прикрутили уже. Точно! Бля буду! Две недели! Да. Зуб даю. Чё? За базар отвечаю, говорю! Да. Пока. Пока, говорю!!! Будь!!!

То ли суетился перед далеким начальником, то ли старался вписаться в оплаченную минуту разговора – непонятно. Факт, что, закончив разговор, бандитский предводитель сочно сплюнул под ноги, прицепил мобильник к штанам и продолжил неспешную беседу с друзьями. Такой же медленный и величавый, как перед звонком. На этот раз говорил он тихо. Я ничего не слышал, только видел, как его сподвижники то согласно кивали головами, то неопределенно пожимали плечами. Их бритые головы были впрессованы, нет, вмурованы в надплечевые мышечные бугры и сверху – из моего окна – бандиты казались бюстами на родине героев, обретшими ножки. Любое покачивание головой означало вихляние в области бедер, при котором вышестоящая конструкция оставалась неподвижной. За исключением мимики. Мимика расслабленно парила от «не понял» до «ништяк» и обратно. Других мест назначения не было. Во всяком случае, мне, стороннему наблюдателю, так казалось.

Я продолжал с интересом наблюдать.

От группки сотрудников отделился Паша и подошел к физкультурным бюстам. Что-то тихо сказал. Бандитский ответ был коротким и громким, как дуэльный выстрел: «Ты – труп. Понял, да?».

Почти двухметровый Паша карликообразно скукожился, отковылял от бандитов и пришкандыбал к генеральному. Скрючившись, вывалил в уши того жаркий шепот. Генерального аж перекособочило. Физкультурники тем временем встали в ряд. Движения их, медленные, уверенные, неостановимые, были движениями экскаваторов. В любой момент, не задумываясь, они могли сковырнуть любого с поверхности двора и тут же во дворе закопать. Каждое их движение отдавало экскаваторской грацией и экскаваторской же неотвратимостью. В воздухе запахло соляркой. Обонянием, осязанием, всем ливером внутренностей я вдруг осознал, что значит словосочетание «тяжелая индустрия».

Мне стало плохо. Я отлип от окна, прижался спиной к стене, зажмурился, за… за… заставляя захлопнуть за собой занавеску пребывающего в замешательстве сознания и унестись в светлую даль. Не получилось…

Тяжелые шаги по лестнице выдернули меня назад из полуобморока-полуяви. Я отполз от стены и вплющился в задрипозный дерматиновый стул у входной двери. Занял рабочее место. Именно здесь должен сидеть сторож во время дежурств. Со скрипом дверных петель я попытался примерить маску стража порядка и кубарем слетел с кресла. Паша звезданул меня в ухо кулаком. Могучим кулаком, размером с арбуз, не меньше.

Мозг раскололся на части, разлетелся в ошметки от внутреннего звона. Дыхание сперло. Паша схватил меня за грудки и встряхнул, как свежевыстиранный платок:

– Сученыш. Ты уволен. Понял?

Будь Змей Горыныч былью, а не сказкой, его дыхание было бы менее жарким.

Я мотнул вверх-вниз переполненной впечатлениями головой и медленно пополз вниз, спиной по стене, вниз-вниз-вниз...

Павел ускорил мое движение ударом по макушке и умчался в кабинет. Я же, вечный аутсайдер, калика пожизненный, ударился копчиком о плинтус и прекратил сползание.



* * *

Убитый тоской

Убитый тоской, я брел вдоль набережной Москвы-реки. Настроение было наипаскуднейшим. В один день я лишился будущего и всего остального, обещанного четырьмя годами ярких снов. Приработок исчез. Поиск новой работы мог затянуться на неопределенное время.

Что делать?

Неизвестно…

Мое существование грозило оказаться руинами. Цель, к которой я стремился, на поверку оказалась жалким пшиком. Сколько помнил себя, мама наставляла: «Учись, Рома, на пятерки! Вот закончишь институт, устроишься на хорошую работу и заживешь. А кто плохо учится – тот будет кайлом махать и вагоны разгружать на морозе.»

Я верил матушке вплоть до сегодняшнего дня. Пример Владислава Аркадьевича стоял иконой передо мной. По конторским слухам он с отличием закончил МГИМО, потом секретные курсы при МИДе, а теперь возглавлял успешную контору по продаже товаров народного потребления. Даже собирался – по достоверным слухам, опять же – приобрести в салоне «Вольво-940». Черт побери!!! Пока Владислав Аркадьевич копил деньги на иномарку, физкультурники гарцевали на заморском внедорожнике круче бульдозера!

В детстве я знавал пацанчиков, которые не тратили время на копошение в мудреных фолиантах, а тусовались по спортзалам, чтоб подкачать мышцу – дельту, бицепс, трицепс и т.д. В моем городе все было просто. Ботаники шли в библиотеки, чтобы набираться знаний для будущей светлой жизни. Двоечники шли в качалки, чтобы растить мускулатуру, как выясняется теперь, тоже для светлой жизни.

Стало ясно, что ходил я в детстве не туда. Зря бегал по библиотекам и кружкам, и мамку слушать не стоило. Следовало докуривать окурки, прогуливать уроки, трясти мелочь с первоклашек, дергать старшеклассниц за косички и качать, качать, качать нудно, муторно, в поту плечевой корпус, пресс, крылья и все остальное.

Я шел, вздыхал и не замечал, как оказался на проезжей части. В реальный мир вернулся, услышав визг тормозов и стукнув коленку о бампер белого «Мерседеса». «Чуть не задавили!» – вспыхнуло в голове. Левое колено, похоже, раскололось. Я охнул, потер коленку, в момент распухшую, заскрипел зубами от боли.

Дверь «Мерседеса» распахнулась. На дорогу выскочил водитель, замызганный, разъяренный донельзя, и завопил на всю Ивановскую :

– Ну ты, кегля! Смотри, куда прешь! Жить надоело? Щас устроим!

Я понуро кивнул головой. Уж если такие клоуны водят «Мерседесы»...

– Ромка, ты? – на тротуаре стоял парень, до безобразия похожий на Валерку Рославского, бывшего общажного соседа. Он, вылезший с заднего сиденья, отогнал водителя и радостно обнял меня.

– Валерка! – поразился я. – Ух, красавец!

Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам и плечам. Засыпали друг друга бестолковыми вопросами: чего? как? где? откуда? И так далее…

Через пару-тройку минут я сидел, нет, восседал на заднем сидении шестисотого «Мерседеса». Валера в один момент развернул мое настроение на сто восемьдесят градусов. Сначала он не терпящим возражений жестом достал из бумажника пачку купюр и вручил мне. Потом пообещал немедленно, как только кончатся выходные, трудоустроить. И напоследок сообщил, что сейчас поужинаем в ресторане.



* * *

Мы расположились за столом

Мы расположились за столом и в ожидании закусок потрепались, вспоминая былые годы. Между делом поднимали бокалы за встречу, за институт, за преподавателей и за науки. Вскоре принесли закуску, которую употребили. Посмеялись с набитым ртом над двумя годами, проведенными вместе, пока Валерку не исключили за несданную дифференциальную математику.

– На всю жизнь запомню эти дифуры, – шлепнул ладошкой по столу Валера. – Препод, сука, всю жизнь мне поломал.

Я, поддакнув, принялся размышлять над изломанной Валеркиной судьбой. Бедолагу лишили дерматиновой корочки с записью «Студент дневного отделения факультета электроники и автоматики Московского инженерно-физического института». Теперь Валерка влачил жалкое существование. Проехаться на автобусе по студенческому проездному он не мог. Проникнуть на законных основаниях в первый корпус общежития и провести там ночь за росписью преферансной пули тоже не мог. Даже посидеть под елкой в институтском дворе Валерка не имел возможности. Незавидна и неказиста доля исключенного из МИФИ за неуспеваемость.

– Успокойся, Валер. Все наладится, – хлопнул я друга по плечу. – Лучше расскажи, чем занимаешься.

– Банковскими технологиями. Денежные потоки и все такое. В понедельник приедешь в контору, расскажу подробней.

– А что делать надо?

– Ничего особенного. Работа с платежами. Вернее, работать будут за тебя. Твоя задача – отслеживать цифры. Чистая математика. Ты же в ней шаришь.

– В математике шарю, – согласился я.

– Выпьем.

– Выпьем.

Мы выпили. Со стуком опорожненных рюмок о стол, в кабинет прокрался метрдотель. Он бесшумно подошел к Валере, согнулся пополам и что-то прошептал на ухо. Валера потряс головой и сказал, что с султаном разговаривать не будет. Метрдотель выпрямился, постоял в некоторой задумчивости, потом, уже не наклоняясь, спросил полушепотом-полуголосом:

– Так что султану передать?

– Передай, я сам к нему зайду, как освобожусь. У меня переговоры.

Тут я встрял с вопросами, обращенными к Валере:

– К султану? В Турцию? А меня возьмешь? А че ты с ним делаешь? У тебя завязки? А я…

– Дурачок, успокойся. Султан – это имя одного чечена, – ухмыльнулся Валера и пояснил: – Он здесь в гостинице на пятом этаже живет. Наливай.

Метрдотель кивнул головой и удалился. Я разлил вино и, распираемый любопытством, поинтересовался:

– Какие у тебя дела с этим чеченом?

– Финансовые, – кратко ответил Валера и махом опрокинул внутрь полста водки. Чуть поморщившись, продолжил:

– Схемы всякие. Лимон туда, лимон сюда... У Султана есть в нужных местах человечки. Он сидит в этой гостинице и дергает за веревочки.

– Зачем ему веревочки дергать? – не понял я. Хмель мешал мыслительным процессам.

– Чтобы денег намыть. Он по лимону грина в месяц делает.

– Брокером работает? – ахнул я в изумлении.

– Брокеры – это мелюзга, – хмыкнул Валера. – Настоящие бабки крутятся не на биржах, а между Москвой и регионами. Кстати, ты случайно не из Свердловской области?

– Нет. Рядом, тоже с Урала.

– Жалко. В Екатеринбурге надо человечка найти с выходами на облздрав.

– А для чего? У мамы, кажется, двоюродная племянница врачом работает в Алапаевске. Может, она кого знает.

– Это было бы хорошо. Ну, ладно. Слушай сюда. Султан сейчас цепочку заканчивает с Минздравом. Чтобы понял, что к чему, объясняю с самого начала. Итак. В правительстве сидит некий пупс на телефоне, который звонит Султану и сообщает, что готовится постановление о выделении Минздраву бюджетных средств. За этот звонок пупс получает денежку. Только за то, что позвонил. Потом второй пупс из Минздрава готовит бумажку о распределении бюджетных средств по областям. Информация, куда чего и как пойдет, тоже скидывается Султану. И тоже за денежку. В Минздрав деньги поступают из Минфина по частям и не полностью. В Минфине тоже пупс сидит и Султану сбрасывает конкретные сроки и суммы. В общем, получается, что в областях люди знают про деньги, которые должны быть перечислены, но когда и сколько – понятия не имеют. Зато Султан всегда в курсе. Вот вчера прошла информация, что через три недели в Ебург пойдут триста лимонов. Надо их попилить.

– Как?


– Во вторник вылетим туда, получим наводку на человечка в облздраве и заглянем на прием.

– Прямо так и заглянем?

– А что такого? Вручим секретарше бутылку «Мартини» и коробку «Моцарта». Дорвемся до начальника, пообещаем красоту для области и лично ему немного денег. Главное – озвучить цифры ихнего отката. Стандарт – десять процентов, но можно двигаться до двадцати, хотя такое бывает редко. Понимаешь, в Свердловском облздраве не знают, что бумага о переводе денег к ним уже готова. Но намыть в легкую тридцать лямов – это местным боссам интересно при любых раскладах. Наша с тобой задача проста: заключить договор поставки на всю выделяемую сумму. Подмахнем договор, получим от облздрава деньги, купим технику по госценам, прогоним через подставную контору, чтобы цену в десять раз поднять, и отправим в Свердловск. Туда же передадим наличными десять процентов комиссионных, чтобы не обижать. В математике ты разбираешься. У нас останется восемьдесят процентов от выделенных на область денег. Элементарно.

– А если они не согласятся подписать с нами контракт?

– В этом случае Султан наябедничает в пару мест, и средства Свердловского облздрава отправятся в Мухосранск на подъем животноводства. Денег никогда не хватает. Поэтому заинтересованные лица в любой момент могут их перераспределить. Работаем честно. Кто сотрудничает с нами – получает деньги. А кто отказывается – сосет…

– А больные?

– Какие больные?

– Ну, там, в Свердловской области, есть больные. Им государство деньги на лекарства отправляет. А ты хочешь забрать.

– Ну и что? Не я, так кто-нибудь другой заберет их. Деньги до больных в любом случае не дойдут. Ты чего напрягся? Тебе в Свердловской области не лечиться. Мне тоже. Нет проблем.

– Но ведь нехорошо у больных деньги отнимать.

– Э-э. Да ты совсем темный. Никто ничего не отнимает. Это бизнес. Есть схема. Хочешь жить хорошо – живи по схеме. А кто не умеет жить по схеме, тот сосет. Ну. Расслабься.

Я расслабился. Перевел дыхание. Сосредоточился. В три глотка осушил рюмку и поплыл куда-то вбок. Опьянел окончательно.

Дальнейшее я не помнил.

Единственным проблеском сознания была площадь Маяковского, на которую нас привез Жорж. Белый «Мерседес» стоял под памятником пролетарскому поэту. Возле автомобиля скакал Валерка с голым торсом, махал над головой желтой рубашкой и во всю глотку орал: «Жизнь – говно! Жизнь – говно! Жизнь – говно!». Я бродил где-то рядом и радостно поддакивал другу. По большому счету, Валерка был безусловно прав.



* * *

В воскресенье я болел

В воскресенье я болел. Очень сильно болел.



* * *

В понедельник я умер

В понедельник я умер. Меня убил наповал Серега, бестия-проныра, знавший всё про всех. Он ворвался в комнату с ошеломительной вестью:

– Ромка, подъем! Помнишь Валерку Рославского? Его вчера грохнули. Кинули гранату и взорвали на хрен. Анька в его конторе работает. К ней опер приходил. Она ничего не знает. Опер сказал, что Валерка такими делами ворочал, мама дорогая! Во, как!

– Чего? – я не сразу переварил Сережкину скороговорку.

– Анька, ну подруга моя. Она сегодня утром зашла, сказала, что Рославского взорвали. Забыл, что ли? Ну, сосед твой. Не помнишь?

Помнил. Я очень хорошо помнил и был парализован вестью. Лежал на кровати и смотрел на небо за окном.

Серега, не дождавшись осмысленной реакции, махнул рукой и выскочил из комнаты. Я перевернулся на бок.

Все рухнуло и замерло. Умерло навсегда.

Ангел-хранитель, явившийся позавчера в желтой рубашке и посуливший избавление от всех проблем, был подбит на лету. Я представил картинку из военно-художественного фильма. Будто Валерка сидел за штурвалом пылающего истребителя и кричал: «Иду на таран!», а потом во всю глотку орал про раскудрявый клен зеленый, лист резной. Грохот снарядов, свисты пуль и разрывы бомб оглушали меня. Затуманившимися от слез глазами я видел, как ведомая Валеркой машина пикировала на колонны «Мерседесов», из которых в ужасе выпрыгивали турецкие султаны и чеченские сепаратисты.

Нет. Не могло такого быть! Было отчаянно жаль Валерку и еще отчаянней жаль себя. Я закусил губу, чтобы не взвыть от обиды и отчаяния, зажмурился и просчитал до ста... до двухсот… трехсот… четырехсот… на полутысяче разлепил веки и долго смотрел в потолок. Вспоминал последние Валеркины слова о сущности жизни. Похоже, он прав. Жизнь моя ничем хорошим не была. Светлого и воодушевляющего она не сулила.

Я закрыл глаза и представил будущее. Предстояло долгую жизнь работать инженером во вниичегонибудьзабудьнавек, изнывая по будням с паяльником в руке, а по выходным – с банкой пива на столе. В качестве успокоительного средства мог завести какое-нибудь хобби. Например, коллекционирование календариков или отгадку кроссвордов под присмотром коллег-алканавтов. Потом свадебка подоспеет – пупсик на радиатор, майонез в салатик – и все такое-прочее... Детишки пойдут. Подрастут. Вырастут. Пошлют меня, чудака разнесчастного, далеко и надолго. Тоска. Надо вставать.

Я потер ноющую коленку, надел джинсы, футболку. Глянул в окно, перевел взгляд на холодильник, на стол.

Есть! Я вспомнил недавние слова Сереги о том, что заходила его подружка Аня. Значит, пили чай, и должны остаться пряники-пирожные. Более того, Серега жил в одной комнате с Юриком Шако, подрабатывавшим сторожем в той же конторе, что и я. Затеплилась надежда, что Юрик знает какие-нибудь приятные новости о моем увольнении. Например, о выходном пособии или о зарплате за пять смен, честно отдежуренных в июне.

Ничего обнадеживающего я не услышал. Приговор был прост – с работы выперли безо всяких выплат. Шако, только вернувшийся с дежурства, даже предупредил: «Если там появишься, Пашка из тебя котлету сделает и под плинтус запинает. Лучше не ходи. Я бы не рискнул.»

Как стало известно Юрику, Паша с директором плюс менеджеры в субботу получали фуру с таможни. Так вот. Подвалили бандиты с сакраментальным вопросом: «Кто такие и под кем стоите?» Вразумительного ответа господа рэкетиры не получили, ибо «Влад Трейдинг компани» никакой крыши не имело. Со всеми криминальными, легальными и прочими проблемами разбирался Паша. Его дядя служил важным чином в ФСБ и запросто отмазывал от любых наездов. В тот день дядя куда-то запропастился. Ни на работе, ни дома его не оказалось. «Полкан свалил на блядки» – пояснил информированный Юрик. У Паши на этот случай имелись секретные телефоны дядиных утех, которые хранились в органайзере в конторском сейфе. Пока главный бандит предлагал директору суровую дружбу, Паша пытался проникнуть в контору, чтобы дозвониться до родственника и получить квалифицированный совет, как отбрыкаться от новоявленных друзей. Как на зло сторож, то есть я, дрых на посту и дверь не открывал. Паша добрался до органайзера с десятиминутным опозданием. За это время ушлый бандюк сумел взять взаймы у директора пять рублей, якобы на телефонный звонок. А по их бандитским понятиям это значило, что Владислав Аркадьевич уже заплатил бандитам и теперь всей своей жизнью обязан делать это впредь по каждому их приказу. О дальнейшем ходе событий история умалчивала.

Юрик заключил просто: «Ни копья ты от них не получишь. В лучшем случае – двоечку в корпус и под челюсть. В худшем – без прелюдий сразу в анус...»

Попив чаю с тортиком, я вернулся в комнату и снова повалился на кровать, без мыслей, без чувств.

Лежание кончилось тем, что я начал молотить по подушке головой.

«Черт! Черт! Черт! – чертыхался я, почти срываясь в истерику. – Как все надоело! Как я хочу оказаться на месте Валерки! Пожить в свое удовольствие полтора года, а потом взорваться к чертям собачьим! Счастливчик!»

В голове что-то хрустнуло. Я перевернулся на спину, подумал, что так можно с ума сойти. Надо выползти на улицу, чтобы проветриться, освежиться.

Как решил, так и сделал. Выбрался из общежития, остановился. Вдохнул полной грудью воздух. Вроде, полегчало. Можно идти.

Мимо морга и психушки я отправился к станции метро «Каширская». Через час гулял бульварами, размышляя над смыслом жизни. Размышления ни к чему хорошему не приводили. Единственным итогом оказалась мысль, что я неудачник и мне никогда не будет везти. Эта мысль посетила меня на Пушкинской площади, где я присел на скамейку у фонтана, заскрипел зубами.

Ах, какие там гуляли девочки! Какие там шагали мальчики! Какие там сверкали тачки! Какая там бурлила жизнь!

Казалось – протяни руку и вот! – этот лимузин станет твоим! Эта девчонка станет твоею! Этот блистающий мир – только руку протяни – станет твоим без остатка!!!

Я готов был жилы рвать, свои и чужие, чтоб оказаться в самом центре золотого безумия, рушащегося на редких счастливчиков. Я жаждал стать хозяином жизни. Я зубами скрипел от желания повелевать потоками денег, ураганами страстей, горами тел.

А мимо фланировали баловни судьбы – предприниматели в льняных пиджаках, рэкетиры в спортивных костюмах, золотая молодежь в «Версаче». Я глядел на экспонаты с выставки «Жизнь удалась» и размышлял о временах, когда займу место рядом с ними. Если получится попасть инженером в солидное СП, то лет через пять куплю машину, еще через десять – квартиру, потом лет пять уйдет на то, чтоб стать начальником. При удачном раскладе через двадцать лет мое место будет здесь. Долго ждать. Так хочется, чтобы выпал счастливый шанс и оп! однушка, пусть в Бирюлево, но своя… оп! новенькая «восьмерка», ладно, на «москвиченок» с пробегом согласен… оп! я в костюме с галстуком… оп! девчонка красивая со мной под ручку идет, хихикает... оп, две девчонки со мной!... оп, три, четыре, десять!...

Всего лишь пустые мечты о будущем. В настоящем я был никем и звали меня Никак.

* * *

На две трети пустой вагон

На две трети пустой вагон мчался по тоннелю, в голове в такт колесам стучало из школьной программы:

не нажил чести и добра

и не вкусил, чем жизнь остра.

И пес с такой бы жизни взвыл!

Что такое? Откуда? Опять тоска напала. Будто не было успокоительного путешествия под сенью бульварных дерев. Вот тоска-а-а-ау-ууу.

Я раскрыл было рот, чтобы заскулить, но одумался. Превратил движение челюсти в зевок. Сглотнул слюну, вздохнул, расслабился. Глаза прикрылись. Я погрузился в болотце дремоты.

Бульк!


Тело захлебнулось дремой. Душа пела и порхала. Мне грезилось прекрасное будущее, такое перламутровое, в серебристых блестках, похожее на автомобиль «Мерседес-Бенц». Я важно садился на заднее сидение, обшитое белой кожей. Лимузин трогался с места. Величаво транспортировал меня к месту назначения. Притормаживал. Останавливался на берегу моря. Светило яркое солнце. Мохнатые пальмы лениво шуршали листвой. По набережной совершали променад девушки в бикини. Много, очень много девушек в бикини. Они смотрели на меня. Они махали мне ладошками. Я торжественно выходил из лимузина. За спиной раздавалось монотонное: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Коломенская».

Оп-п!


В голове толкнулось беспокойство – после «Коломенской» будет «Каширская», скоро выходить! – и разбудило меня. Я потер глаза, зевнул. От недавнего видения не осталось и следа.

Я посмотрел на часы, зафиксировал положение стрелок. Без десяти одиннадцать.

Через пять минут ожидалась станция метро «Каширская». Еще десять минут быстрого хода и – общага! Итого пятнадцать минут. Оставалась четверть часа до подушки и одеяла, до ночных фантазий, до настоящей полноценной жизни. Всего лишь четверть часа.

Я перевел взгляд с циферблата часов «Полет» на окно, за окно. Ни с того, ни с сего захотелось сорвать с себя одежду и прыгнуть вниз головой в черный омут Мазут-реки. Прыгнуть, чтобы, пролетев в отчаянном прыжке двадцать метров, резко, с чьей-то невидимой помощью остановиться над поверхностью водоема. Да, вот так – остановиться, на пару секунду зависнуть, и медленно раствориться в воздухе. Пропасть. Навсегда исчезнуть из поля зрения и из жизни.

Забыть все и самому оказаться забытым.

* * *

Беспокойство носилось в воздухе

Беспокойство носилось в воздухе. Его тревожный шорох заставил меня очнуться. Вагон был наэлектризован недоумением, перемешанным со страхом. Пассажиры оглядывались, всматривались в темень за окнами и пытались хранить на лицах спокойствие. Все, за исключением бомжеватого мужичонки и старухи напротив, ерзали на скамейках, крутили головами и поглядывали на часы. Глянул и я.

Двадцать три двадцать два. Что-то случилось. Судя по недавним расчетам, мне надлежало дрыхнуть в кровати. Вместо этого я сидел на скамейке в вагоне, мчавшемся куда-то в ночь.

Что-то было явно не так.

– Молодой человек, следующая «Каширская»? – обратилась ко мне сидевшая рядом девчонка.

– Да.


– А мы не могли ее проскочить?

– Не знаю, может быть, – неуверенно пробормотал я. Действительно, все могло быть. Я ничему не удивлялся. Ничему, кроме одного – кому понадобилось, чтобы я родился в этой непредсказуемой стране в это непредсказываемое время. Все остальное мелочь, в том числе заблудившийся в метро состав.

– Что это за херня, в конце-то концов! – истеричный бабский визг пропорол грохот колес. Визжала изящно накрашенная дама средних лет. Эдакая копна густых каштановых волос над бирюзовой блузкой, усеянной блестками. Вместо лица переливалась всеми цветами косметическая маска.

– Действительно, что за хрень? – поддержал даму сидевший рядом мужчина интеллигентного – галстук на шее – вида.

Две фразы, брошенные в грохот мчащегося вагона, высекли искру паники. Шелест страха превратился в шум паники. Пассажиры вскочили с мест и принялись всматриваться в мельканье кабелей и арматуры за окном, давить кнопки экстренной связи с машинистом и дергать стоп-кран, непонятно зачем. Кто-то в дальнем углу замолотил кулаками по стеклу. Наверное, пытался привлечь внимание пассажиров второго вагона, сохранявших спокойствие. Трое самых догадливых начали ломиться в кабинку машинистов. Ничего ни у кого не получилось.

Поезд мчался вперед. Пассажиры второго вагона хранили невозмутимость. Дверь к машинистам не открывалась.

– Откройте, суки! – взвизгнул фальцетом самый суматошный из колотивших в кабину. – Мне выходить! Ай!!! Открывайте!!!

– Надо, бля, дверь выломать ко всем чертям! – вопль одного из ломившихся к машинистам разрядил суматоху и придал осмысленность дальнейшим действиям. Трое мужчин встали у двери. Самый мощный из наседавших, в бежевой ветровке и милицейских брюках с тонкими красными лампасами, отошел на пару шагов назад... постоял секунду, а потом!… вот так!!! с разбега ударил ногой по замку!!! Дверь хряснула, но не открылась.

Плевать!

Удар! Еще удар!

Хрясь! Хрясь! Бам-с!!!

Дверь распахнулась и... гады!... Никого нет! Совсем!!! В кабинке только пустота и темень!

С моего места ничего не было видно, но я понял суть происшедшего и вместе со всеми задался вопросами:

Где машинюги? Кто ведет состав? Куда мы едем? А?!!!

Вопросы не прозвучали вслух, но переставили пассажиров за грань безумства. Истерия охватила вагон. В тот же момент – клянусь, я заметил боковым зрением! – исчезли в темноте огни второго вагона. То ли там погас свет, то ли он свернул куда-то не туда, то ли просто исчез, сгинул в тоннеле.

Кто-то из пассажиров, крикнув «Пусти!», разбил кулаком окно и полез, брызгая кровью, наружу, в грохочущую темень. Остальные готовы были последовать его примеру, но с осколками стекла в вагон вполз спертый воздух, и паника сошла на нет. Дыхание затруднилось. На лицах выступил пот. Я физически ощутил спуск в подземелье. Тусклый – никто не заметил, как он стал таким – свет дополнил ощущение.

Я чувствовал: происходящее является изощренной прелюдией к чему-то более непонятному. Что-то должно случиться. Событие необычное, страшное, захватывающее...

Время шло. Колеса стучали. Вагон качался. Свет мерцал.

Ничего не происходило.

* * *

Вагон мчался по тоннелю

Вагон мчался по тоннелю без намеков на возможную остановку. Пассажиры, опустошенные страхом, измученные неизвестностью, без сил повалились на скамейки. Удивительно, но в вагоне оказались тринадцать человек плюс дремавший в углу мужичонка, надменная старуха напротив и я. Убеждение, что из вагона рвалось наружу полсотни человек, улетучилось. Шум-гам стих. Невозможное и непонятное перестало пугать. Мы мчались по бесконечно-страшному тоннелю в течение долгих минут, превращавшихся в часы, и никаких признаков, что движение в неизвестность прекратится, не наблюдалось. Однако это перестало корежить психику. Наши умы занимало другое. По всем прикидкам, мы покинули пределы Москвы и катили по области. Получалось, что мы ехали по секретному тоннелю в Подольск? Ага, наш вагон перепутали с правительственным! Наверное, сегодня репетировали эвакуацию Бориса Николаича и прочих сиятельств. Ей-богу, от почти логических мыслей полегчало и, кажется, колеса застучали весело и правильно: номен-клатур-номен-клатур-номен-клатур…

– А-а-у-у-аааа!!! – истошный вопль взорвал установившееся спокойствие. Все обернулись на крик и остолбенели.

На полу, корчась от боли, бился мужичонка. На теле набухали и, брызжа гноем, лопались язвы. Серо-зеленая жидкость сочилась по одежонке на пол.

– В-а-ауу! – с повторным воплем мужичка пассажиры ожили.

– А-а-аа!!! – визжа в ответ, мы бросились прочь от несчастного.

Толпа сгрудилась у выбитой двери и, не найдя силы отвести взгляд, смотрела на ужасное зрелище. Ободранный грязный человечек в корчах извивался на полу. Под ним расплывалась лужица бурой жидкости. Скрюченные пальцы царапали пол и цеплялись за ноги сидевшей напротив старухи. Та с бесстрастным интересом взирала на творившийся кошмар. Вдруг пальцы человека стали с хрустом отваливаться и, шипя и пенясь, исчезать в пузырящей жидкости на полу, как лед, попавший на раскаленную сковородку.

– Ай-йа-а-ааа! – взвыл мужичонка и, подметая пол обломками рук и ног, пополз в нашу сторону. За ним потянулся пенящийся, шипящий след из гноя и крови. Несчастный, мотая головой из стороны в сторону, на оплавляющихся остатках конечностей приближался ближе и ближе. И все меньше и меньше его становилось. Он таял на грязном полу электрички.

Расстояние между мужичком и нами сокращалось. Мы кричали громче и громче. Наши глаза вылезали из орбит от шума, издаваемого собственным телом. Мы закипали изнутри от огненной смеси страха и отвращения. Я точно был на грани коллапса, и вдруг…

…и вдруг пузырящийся, плавящийся обмылок человека протянул на последнем издыхании культю руки… замер на секунду… и, хрипя расплавленной глоткой, рухнул в лужу собственной жидкости. Рухнул с оглушительным шипением, будто гигантское сырое яйцо на раскаленный противень. Клянусь, до меня долетели обжигающие капли гноя. Омерзение вывернуло меня наизнанку.

Все мы содрогнулись. Но что это? Пузырение и плавление как будто прекратились. Точно. Усоп. Превратился в огромный стейк на жаровне грязного пола.

Всё стихло. Все притихли.

Внезапно обрушившаяся тишина и поток яркого света, ударивший по глазам, заставили отвлечься от происшедшего. Вагон выехал из тоннеля и покатил по пространству… по очень странному пространству. Мы прильнули к окнам и остолбенели. За окном разворачивался необычный вид. Это не было Подмосковьем. Это не было Россией. Это не было даже заграницей.

Это было чем-то иным, дивным, странным, нереальным.



* * *

Никто не понимал

Никто не понимал, где мы оказались. Вагон, покачиваясь на стыках, пересекал пустыню ярко-розового цвета. Мимо проплывали барханы, похожие на перевернутые вверх дном челны. Они отсвечивали бортами в цвет мечты и создавали иллюзию пространства, брошенного миллионом гламурных рыбаков. От горизонта до горизонта, куда ни посмотри, раскинулась рифленая песчаная поверхность. А над ней, там, где должно пластаться небо, кроваво-красным стеклом нависло нечто. Оно отражало все находящееся внизу и преломляло при этом затейливым образом, подкрашивая в оттенки красного. Почудилось, что это вспоротое брюхо Вселенной нависло над головами. Оранжево-желто-коричневые облака, клубившиеся то тут, то там, делали отражение еще фантастичней. Мы видели свой вагон, растянувшийся в полнеба. Видели испуганные лица, укутанные двумя багрово-лиловыми тучками. Мы видели горстку простившихся с разумом людей, растерянно глазевших сверху. Тринадцать пучеглазых рож моргало с заоблачной вышины. Мы, пугаясь и недоумевая, могли различить мельчайшие детали всего, что было здесь и отражалось с высоты. Но самый большой испуг раскалил сознание, когда мы обнаружили на полпути между нами и нашим отражением неподвижно зависший огромный красный камень. Камень, ослепительно яркий, как солнце, похожий на солнце, почти солнце, но – кристаллический многогранник, блиставший отраженным светом далекого светильника, невидимого нам.

– Что творилось?

– Куда нас занесло?

– Где мы?

Не было ответа.

Оставалось только недоуменно переглядываться и пожимать плечами. Вагон попал совсем не туда, куда мы ехали, и абсолютно не туда, куда могли приехать.

– Он приветствует вас и приглашает в свой мир, господа! Чувствуйте себя, как дома! Ха-ха-ха! – громом прогремевшие слова и смех заставили нас оторваться от окон и оглядеться.

Посреди вагона стоял господин в черном фраке, с моноклем в левом глазу и тростью в правой руке. Его кисти рук плотно облегали белоснежные перчатки. Старушка, неподвижно просидевшая на скамейке все это время, грациозно встала и скинула с себя черную шаль с черной же накидкой. Вот это да! Она предстала златокудрой женщиной высокого роста. Красота ее была неописуемой. Таких женщин я видал только во сне и только во сне мог найти слова, чтобы передать ее будораживший блеск, ее пьянившее сияние. Наяву смотреть на нее было невозможно. Хотелось забыть все и броситься к ногам великолепия, явившегося в образе умопомрачительной дивы. Это была не женщина. Это был дурман, отрава. Это была страсть, облаченная в прекрасное тело и обтянутая серебристым платьем до пола. Она, чуть покачиваясь при каждом шаге, подошла к сверкавшему господину и, улыбнувшись в тридцать два белоснежных зуба, пропела:

– Он жде-еет ва-ас.

Ее глаза сверкнули двумя бриллиантами.

Прогремел гром, сверкнула молния. А может, и не молния, и не гром. Непонятно. Но что-то прогромыхало. Где-то вдали полыхнуло и погасло. Потом опять жахнуло. Вагон остановился. Двери распахнулись. Сказочно-красивая парочка, взявшаяся невесть откуда, под руку сошла на песок и растворилась в кровавом мареве пупырчатого горизонта. Двери шумно захлопнулись. Вагон покатился дальше. Пассажиры расселись по скамейкам и уставились в проплывавшие за окном пески.

Что случится в следующий раз? Какой дешевый комикс нарисует засранка-жизнь? Куда нас вывезут и сколько будет стоить возвращение назад?

Да! Самое главное – денег у меня не было ни копейки. Возвращаться назад я собирался только за чужой счет. И похоже, не только я…



* * *

Состояние безысходной анемии

Состояние безысходной анемии длилось недолго. Вагон качнулся, скрипнул и замер. Все шесть дверей с грохотом распахнулись, и гнусавый голос прошипел из динамиков:

– Пшли вон, сучата! Поезд дальше не пойдет. Ш-шшш!

Оторопевшие пассажиры, я в том числе, вскочили со скамеек.

Что? Что такое? Что это? Ага, нас гнали прочь из вагона!

Мы с опаской, осторожно спрыгнули на песок. Сначала мужчины, потом женщины. Каждый внимательно огляделся. Каждый ожидал увидеть здесь, на месте конечной остановки, что-либо знакомое и обнадеживающее.

Увы. Даже самой малости, похожей на Московский метрополитен и его окрестности, не обнаружилось. Испуганным глазам предстал все тот же пейзаж из беспечных барханов и тревожного красного неба.

Куда идти? Что делать? Кто ответит за все и оплатит моральный ущерб? Непонятно.

Мужчина, который выламывал дверь, заглянул под вагон. Ужас произнесенного им «Твою мать!» заставил последовать его примеру. Медленно, боясь напороться взглядом на нечто смертельно опасное, мы тоже пригнулись и увидели…

Такого быть не могло!

Такого быть не могло никогда и ни при каких обстоятельствах. Под вагоном не было рельсов, шпал и гравия! Там наличествовал только песок, сухой, зыбучий, полностью утопивший колеса. Тринадцать изумленных человек, не проронив ни звука и не подымая глаз, зашли за вагон и дружно издали горестный стон удивления и отчаяния. Песчаная целина за чертовой железякой издевалась над нами нетронутостью, полным отсутствием каких-либо следов. Пустыня давала понять, что вагон попал сюда не посуху, а каким-то необъяснимым способом. Наверное, упал с неба или просто – раз! два! три! – возник из Ниоткуда, чтобы высадить шальных пассажиров посередине Нигде в стране Никогда.

Мы огляделись. Вокруг не было никаких следов, никаких признаков движения. Вообще ничего не было, кроме песка.

«Черт! Угораздило же попасть сюда,» – подумал каждый и, решив предпринять хоть что-то, начал действовать.

Трое мужчин, поминутно оглядываясь, побрели в сторону, откуда мы прикатили. Оба пэтэушника, чуть помедлив, последовали за ними. Шестой пассажир, тот, который выпрыгивал из вагона, сел на песок и, обхватив голову окровавленными руками, застыл неподвижно. Наверное, изображал позу отчаяния… Или просто боролся с болью. Весь он был какой-то несуразный – длинный, ломкий, ненадежный. Еще один пассажир – хмурый, дерганый, в пиджаке поверх маечки – выпал из поля зрения. Кажется, побрел за вагон и запропастился. Женщины – раз, два, три, четыре! – разбрелись по сторонам, не удаляясь, впрочем, друг от друга.

Я внимательно обозрел тоскливые кучи песка и направился к самой высокой, возвышавшейся в полукилометре. Решил, что с ее вершины смогу обозреть окрестности. Может что-то обнаружится.

Увы. Между вагоном и могучей кучей песка лежала еще одна кучка, небольшая, незаметная. Я бодро на нее вскарабкался, еще бодрей спустился и там, в глубоком распадке, понял, что подъем на высоту в шестьдесят-семьдесят метров по осыпающемуся песку превратится в многочасовое предприятие.

Потоптавшись в распадке и переведя дух, я полез наверх. За минуту одолел десяток метров и без сил рухнул на зыбкий склон. Тьфу на все и на всех! Отбой! Лежать!

Я перевернулся на спину, вгляделся в кристаллический многогранник на небе и отчетливо осознал, что останусь в песках навек. Выхода не будет. Мысль о неминуемости смерти была простой и ясной. Я нутром, брюшным ливером почувствовал, как силы потекли прочь в песок, как стало слабеть тело. Еще немного и все вопросы, задаваемые себе, унесу в могилу...

– Ты думаешь, она у тебя будет?

Я открыл глаза. Нет, я их широко, шире некуда! распахнул и охнул. Надо мной стоял шикарный господин из вагона. Черный фрак и монокль в левом глазу я идентифицировал сразу. Тросточка отсутствовала. Белоснежные перчатки тоже. Господин сосредоточенно, ни разу не глянув в мою сторону, полировал пилочкой ногти на правой руке.

– Могилу ты не получишь, – заявил он. – Некому закапывать. Здесь с трупами не возятся.

При слове «труп» шок, испытываемый мною, прошел, уступил место недоумению.

– А вы кто?

– Стейк в пальто, – ухмыльнулся господин. – Местный житель.

– А что это за место?

Господин ничего не ответил. Внимательно осмотрел ногти и, удовлетворившись маникюром, бросил пилочку прочь. Потом перевел взгляд на меня. Стало жутковато от его холодной пронзительности, от бесстрастного анатомического исследования моих ног, тела, рук, головы.

– Рост сто семьдесят. Размер сорок шестой. Ноги сороковой, – заключил господин с разительной точностью.

Потом повернулся и пошел вбок и вверх по склону огромного бархана. Шел ровно, упруго, без усилий. Ноги господина в песке не вязли, и движение по бархану никаких неудобств ему не доставляло.

– Эй, – окликнул я его. Хотелось разузнать, что это за местность, куда и как идти, что делать в дороге и к кому обращаться за помощью. Куча вопросов давила изнутри на темя и требовала незамедлительных ответов, но… господин не глядя, не останавливаясь, не оборачиваясь – просто шел, шел, шел и оп! – кинул в мою сторону гранату. Металлический цилиндр цвета хаки размером с граненый стакан шмякнулся перед моим носом.

Я зажмурился. Парализованный ужасом, вспомнил жизнь и на мгновение жутко расстроился – ничего достойного предсмертных воспоминаний! Килограмм карамелек на день рождения в детском садике и первый в жизни медляк с Леной… или Таней? Черт! Как зовут – не помню, но точно рыженькая из третьего отряда в пионерском лагере… А больше вспомнить нечего, кроме рыженькой и карамелек… Так жаль!

Жаль. Жаль. Жаль…

Я разжмурился, разлепил веки. Граната лежала в десяти сантиметрах перед моим лицом. Целехонькая, пахнущая машинной смазкой. Стальное кольцо – то, что именуется чекой в литературе по НВП – покачивалось там, где должно, и безмятежно позвякивало.

Уф. Ну и шуточки!

Я приподнялся.

Господин исчез за гребнем бархана, как будто не было его. Даже следов на песке не оставил. Я оглянулся. Мои следы оставались на месте. Песком их не затянуло. Странно. А это что? Легкий гул, чуть коснувшийся ушей и пропавший, отвлек внимание от обозрения местности.

Что это было?

Почудилось? В самом деле было? Или не было? Что? Снова появилось? Да, точно!

Ушей опять коснулся далекий гул. Еле слышное колебание воздуха заглушило учащенный стук сердца, перекрыло шум в голове. Что же такое я услышал?

Оглядевшись, чтобы увидеть источник звука, я в отчаянии хлопнул ладонью по бедру. Черт! Надо же так попасться! Я находился в распадке меж двух барханов и не мог видеть ничего, кроме розовых склонов, возвышавшихся надо мной. А гул, пробившийся сквозь галлюцинации и полуобморок, усиливался. Становился громче, отчетливей, явственней и… и… и превращался в отчетливый рокот мотора. Это шумел двигатель машины, направлявшейся к вагону. Я услышал радостные возгласы людей: – Сюда! Сюда! Мы здесь!

Черт подери! Они видели едущих и звали на помощь!

Я забыл про аборигена во фраке, отчаянно махнул рукой в его сторону и, чтобы движение не пропало, инстинктивно подобрал с песка гранату. Даже не задумался: нужна она мне, не нужна. Пусть будет, пригодится

Спотыкаясь, скользя и падая, с гранатой в руке, я полез обратно на бархан. Ужаснее занятие не представить. Ноги вязли в зыбком месиве. Склон, глумясь, постоянно осыпался. После десяти – давшихся отчаянным трудом! – шагов продвижение вперед составляло ровно метр. Я был близок к истерике, но не переставал карабкаться. Я пыхтел. Я плакал. Я терял разум и проклинал все на свете, но продолжал ползти наверх.

В конце концов, я добился своего. Полностью выбившись из сил, прокляв все и вся, на полусогнутых дрожащих ногах, вконец измочаленный, я выбрался наверх и увидел то, что хотел, о чем мечтал, на что молился во время изнурительного подъема. Это был танк.


следующая страница >>