Рассказы «Майский день», «Синее море» - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Рассказы «Майский день», «Синее море» - страница №2/16

По ночам Мукуш не подходил к тете, хотя спали мы теперь все в одной комнате, но о том, что творилось днем, когда я уходил в школу, не трудно было догадаться по синякам, не сходившим с ее лица. Я не раз замечал, как вздыхает старая Набат, разглядывая тетины синяки. "Бедная Медина! - печально говорила старушка. - Правду говорят, лучшая груша медведю достается... А ведь сколько лет Якуб по тебе сох!... Бледнеет, бывало, как увидит..."

Красные пятна под глазами у тети синели, чернели, потом желтели, а она словно и не замечала их... Убирала в комнатах, мела двор, приносила из подвала дрова, и все это спокойно, молча, с самым невозмутимым видом.

Приходила тетя Набат, они садились перед печкой, и тетя Медина латала мои штаны, слушая бесконечные рассказы о письмах, которые приходили в деревню с фронта.

Впрочем, содержание этих писем знала не только наша соседка. Стоило почтальону принести кому-нибудь солдатский треугольник, как всей деревне тотчас же становилось известно, от кого письмо и что в нем написано. Мы, ребятишки, только и говорили что о солдатских письмах. Мысленно они всегда были при нас, как те измазанные чернилами бязевые сумки, с которыми мы бегали в школу.

Первое место по количеству присланных писем занимал Алиш, старший сын Имамали, причем его письма отличались еще и обстоятельностью: в каждом письме Алиш справлялся о самочувствии бесчисленной родни и всем посылал поклоны. От Велиша пришло два письма, и в обоих он просил шерстяные носки. Тетя Набат получила от сына всего одно письмецо и постоянно носила его при себе: в письме Якуб передавал привет Мукушу, тете и даже мне. От отца тоже пришло письмо, очень короткое: "Во-первых, - писал он, - шлю всем привет, во-вторых, сообщаю, что жив-здоров, чего и вам желаю. Приглядывай, Медина, за домом и за Садыком. Лимон перенесите в комнату - на айване замерзнет, и не поливайте холодной водой. Мукушу скажи, чтоб не забывал про пчел. Там, в ведре, осталось немного меда, пусть задует в оба улья. Медина, кольца Сакины, браслеты, серьги и прочее завернуты в синем узелке. Если придется туго, продай, пусть ребенок не голодает. Писать мне пока некуда, отправляют на фронт..."

Письмо было прислано на мое имя, солдаты не адресовали свои письма женщинам. Правда, отец Азера, дядя Гасан, всегда писал на имя жены, но он-то вообще не такой, как другие, в одном из писем даже написал жене про книжку. Пусть, мол, Азер возьмет в библиотеке "Катерину" Шевченко и почитает тебе вслух. Азера с тех пор так и прозвали - "Шевченко". Каждое из фронтовых писем было особенное, неповторимое и всегда чем-то напоминало написавшего его человека. В том, как писал Алиш, угадывался его облик: высокая, стройная фигура, ясные глаза и высоко зачесанные блестящие волосы; письмо отца вызывало во мне воспоминание о тяжелых черных сапогах, а ласковые, нежные письма, которые присылал жене отец Азера, были так же необычны и удивительны, как его белоснежная сорочка, выглядывающая из-под черного пиджака...

Зимой от отца пришло еще одно письмо. Он уже не писал ни о пчелах, ни о лимоне. Только необходимые приветствия и просьба - прислать теплые носки. Правда, о том, каким порядком можно отправить на фронт посылку, он написал подробно...

Придерживая зубами концы шали, чтобы не видно было синяков, тетя несколько дней ходила по дворам, выпрашивая у соседей шерсть. Потом расчесала ее шерстинка к шерстинке, спряла и при свете семилинейной лампы несколько ночей подряд вязала отцу носки и варежки.

Всю зиму без жалоб, без стонов носила тетя Медина свои синяки - только, выходя со двора, старательно прикрывала лицо платком. Теперь мне было понятно, почему прошлую зиму и все зимы, которые я помнил, тетя ходила закутанная до самых глаз. Весна только началась, было еще совсем прохладно, а тетя Медина уже вытащила палас на крышу - здесь она чувствовала себя в безопасности.

6

Весной Мукуш сделал все, что положено делать в такое время года: где надо перекопать, перекопал, где надо посеять, посеял. Потом - я хорошо запомнил эту картину - собрал в ржавое ведро нечистоты, перемешал с землей и разбросал по арычкам, заново выкопанным между огуречными грядками. Он и деревья удобрил - притащил откуда-то мешок с сероватым порошком и ночью со светильником в руках, испуганно озираясь, сыпал этот порошок под фруктовые деревья.



Еще запомнился мне Мукуш в колхозном саду: лежит, привольно раскинувшись на зеленом солнечном склоне, и мечтательно смотрит в небо.

И склон этот я запомнил, обыкновенный горный склон - внизу речка, чуть повыше миндальное дерево, а на нем сорочье гнездо... И старая, полуразвалившаяся чала (3). Раньше на ней спали, по утрам ставили возле нее самовар, в полдень жарили кебаб... Все это мне рассказывал Мукуш - здесь, на "земле своего деда", он был оживленным, разговорчивым, даже ласковым... Жаль, что тетя никогда не видела его таким... И рассказывал Мукуш хорошо, так, что, когда мы расстилали на траве наш дастархан - кусок бязи, покрытый бесчисленными латками, я видел на нем не лук и хлеб, а шампуры с кебабом. Даже запах жареного мяса ощущался совершенно явственно...

Мукуш в ту весну не вылезал из сада, посадил много новых саженцев, вычистил все арыки...

Как-то в сад явился дядя Муртуз. Мукуш, по обыкновению, лежал под деревом и смотрел в небо. Председателя он никак не ждал.

- Что, Мукуш? - окликнул его председатель. - Опять планы составляешь?

Мукуш быстро сел, поджав под себя ноги. Дядя Муртуз тоже присел рядом. Достал из кармана папиросу и закурил, молча постукивая хворостинкой по сапогу.

- Плохи твои дела, Мукуш! - негромко сказал он наконец.

- Как это? - жалобно спросил Мукуш.

- Бычка продал?

- Продал, хлеба в доме не было ни крошки...

- А-а, значит, хлеб купил?

- Купил, товарищ председатель. Три мешка... Съели...

- А который на трудодни выдали?

- И тот прибрали, товарищ председатель. Два мешочка осталось... Дотянем как-нибудь, дай бог тебе здоровья!.. Пропали бы мы без тебя, Муртуз!

- Ты-то не пропадешь, - пристально глядя на Мукуша, негромко сказал председатель, - чужой кровью сыт! Так... Значит, хлеб припасаешь? Гитлера кормить будешь? Ну что ж... Твой отец тоже бандитов подкармливал...

Ответить Мукуш не осмелился, лишь сокрушенно покачал головой. Дядя Муртуз встал.

- Разобрался я в твоих делишках, Мукуш. Нечисто работаешь. Бычка сбыл, взамен бумажонку выправил?.. Думал, пройдет?.. За такого красавца - паршивую бумажку! Ну ничего - дорого тебе станет эта бумажка! Он мне тоже не дешево достался - узнаешь?

И дядя Муртуз указал на могучего, рослого быка, тянувшего плуг вверх по горному склону; Мукуш изумленно вытаращил глаза - это был его бык, тот самый, которого он уволок на базар, привязав ему на шею толстую веревку. Председатель ничего больше не сказал, повернулся и, похлестывая хворостиной по сапогам, стал спускаться к реке; бинокль, подпрыгивая, бил его по груди. Я подумал, что, пожалуй, это все-таки не выдумка, про бинокль...

Пока председатель со своим биноклем не скрылся под горой, Мукуш молчал. Потом его пересохшие губы дрогнули, лицо перекосилось.

- Чтоб тебе сдохнуть! - прошептал он. - Чтоб тебе света белого не видеть! - И плюнул вслед председателю.

За ужином Мукуш сидел мертвец мертвецом; всю ночь он кашлял, курил, ворочался с боку на бок и без конца повторял одно и то же: "Чтоб тебе сдохнуть!"

Утром Мукуш не встал. Он отказался от чая, не завтракал и весь день лежал на кровати, словно на дворе была зима. Рядом с кроватью Мукуш поставил банку - сплевывать. Он курил и сплевывал, сплевывал и курил.

К обеду за Мукушем прислали из сельсовета женщину. Как только она открыла дверь, Мукуш начал кашлять и кашлял до тех пор, пока женщина не ушла, так и не сказав ему ни слова.

Позднее за Мукушем снова прислали; на этот раз явился мужчина. При нем Мукуш тоже непрерывно кашлял... Как ни старался посыльный, поднять Мукуша с постели ему не удалось, и он ушел, сердито ворча себе под нос. Банку с мокротой Мукуш выносить не велел.

Вечером, когда уже зажигали лампы, пришел дядя Муртуз, причем пришел не один, с ним был председатель сельсовета. Дядя Абуталиб аккуратно снял перед входом свои старые, залатанные галоши, дядя Муртуз зашел в дом в сапогах.

Мукуш не встал навстречу гостям. Он только, кряхтя, перевернулся с бока на спину и закашлялся. Не переставая стонать и кашлять, Мукуш знаком пригласил гостей сесть, а мне указал рукой на тюфячок. Я принес тюфячок, положил на сундук, но дядя Муртуз бросил его на прежнее место. Гости присели на подоконник и, понимающе переглянувшись, посмотрели на Мукуша. Тот приподнялся, харкнул в банку и закричал, обернувшись к двери:

- Медина! Где ты? Возьми банку, опорожни! - И без сил откинулся на подушку. - Ну что ты будешь делать! Четвертая банка - выносить не успевает, бедняжка!

Я удивился не тому, что Мукуш лжет и зовет тетю Медину, зная, что она ушла на родник, мне было непонятно, почему, взглянув на банку, дядя Абуталиб прикрыл рукой рот и издал такой звук, словно подавился, а на глазах у него выступили слезы.

Дядя Муртуз подошел к кровати и ногой задвинул банку под кровать. В комнату вошла тетя, запыхавшаяся, встревоженная. Она поздоровалась, бросила быстрый взгляд на Мукуша, заметила, что банки нет на месте, но ничего не сказала и, взяв самовар, вышла.

- Не нужно чаю, Медина! - крикнул ей вдогонку дядя Муртуз. - Мы сейчас уходим!

Председатель сельсовета качнул в подтверждение этих слов длинным козырьком и обернулся к Мукушу.

- Не стыдно тебе? - спросил он.

- А чего ж стыдиться, товарищ исполком, - слабым голосом ответил Мукуш. - Болезнь, она от бога.

- Это как же выходит? Вчера, что ли, бог на тебя болезнь наслал?

Мукуш закашлялся, закрутился на месте, всем своим видом показывая, что не может произнести ни слова; потом взглянул на дядю Муртуза и счел за лучшее заговорить:

- Заболел я, Абуталиб, детьми твоими клянусь, заболел! Мочи нет... Десять дней уже еле ноги таскаю... Работать-то надо... А грудь ну просто разрывается!

При этих словах в груди у Мукуша что-то страшно захрипело. Дядя Абуталиб умолк. На минуту и я поверил в то, что Мукуш заболел, но дядю Муртуза не так-то легко было провести.

- Брешет он все, Абуталиб. - Дядя Муртуз с ненавистью взглянул на Мукуша и сердито заерзал на подоконнике. - Каждое его слово - брехня! Каждое дело - обман! Фрукты в саду воровал - сходило. Фальшивую бумагу за бычка выправил - опять прошло. Думаешь, и теперь удастся нас облапошить? Заболел, говоришь? Трехпудовый мешок тащить не болен, а на фронт идти занемог? Мешок удобрений украл ночью из массива! - Дядя Муртуз обернулся к Абуталибу. Люди видели.

- Неужели? - с бесконечным удивлением по-русски спросил председатель сельсовета и начал увещевать Мукуша.

...Неизвестно, сколько продолжался бы этот разговор, но, видимо, дяде Муртузу надоело - он подошел к Мукушу, сорвал с него одеяло и отбросил в сторону.

Председатель сельсовета недовольно поморщился, да и дядя Муртуз, наверное пожалел о своем поступке, - Мукуш лежал на кровати в чем мать родила. Правда, он нисколько не смутился. Натянув одеяло, сел и, уже не кашляя, спокойно спросил:

- А чего это ты меня, Муртуз, в солдаты провожаешь? Сам-то не больно туда стремишься.

- Я?! - дядя Муртуз грозно рванулся к Мукушу. - Я не Гитлера здесь поджидаю! Я государству каждый год пять тонн коконов даю! Тысячу килограммов шерсти! Вагоны зерна на фронт гоню! Нужно будет, и я пойду на фронт! Только сначала я тебя туда отправлю, потому что без меня вы, кулачье недобитое, живьем колхоз сожрете!

- Сам ты его живьем жрешь!

Дядя Муртуз ничего не ответил, только потемнел с лица. Сцепив за спиной руки, он прошелся по комнате, сорвал с распустившейся в горшке розы лепесток, пожевал его и выплюнул прямо в лицо Мукушу.

- Ладно! Все! Не одумаешься до завтра - уполномоченного пришлю. К ослиному хвосту привяжем - и волоком в военкомат! Пойдем, Абуталиб, нечего с ним болтать!

Они вышли на крышу, покачали головами, глядя на тетю, хлопотавшую возле самовара, и медленно спустились по лестнице. Мукуш вытащил из-под подушки штаны, рубаху, оделся и подошел к окну.

- Надо же... - бормотал он, глядя вслед уходящим, - И этого ублюдка мой отец своим хлебом выкормил!..

К кому из гостей относились эти слова - к дяде Муртузу или председателю сельсовета, - я так никогда и не узнал.

Вошла тетя с самоваром в руках, поставила его у окна; Мукуш ходил из угла в угол. Тетя заварила чай, разлила его по стаканам; из стаканов поднимался легкий парок. Тетя поправила фитиль в лампе, поставила возле самовара - потрескивала лампа, шумел самовар, мы молчали...

Тетя принесла ужин, достала из ниши тарелки.

- Ну вот, радуйся, - сказал Мукуш, - ухожу.

Тетя молча раскладывала еду по тарелкам.

- Пусть лучше пуля убьет, чем день и ночь рожу твою злую видеть!

Тетя ничего не ответила.

- И что ты за человек! Как пришла сюда, словно камень черный навалился. Сгубила ты мою жизнь.

- Сам сгубил, - бросила тетя.

Мукуш метнул на нее злобный взгляд, подошел к окну...

- Все сожгу! Все! Соломинки тебе не оставлю!

- Жги.


Тетя Медина придвинула мне тарелку, велела есть. Я не мог - что-то торчало в горле.

Опять стало тихо. Потрескивал фитиль в лампе, шумел у окна самовар...

Мукуш, не переставая, ходил по комнате. Из стаканов уже не подымался пар.

- Или уходи, или садись! - сердито бросила тетя. - Дай ребенку поесть спокойно!

- Спокойно?! - взвился Мукуш. - А я? Я семь лет не могу поесть спокойно! Слова путного семь лет не слыхал! И чем только я перед тобою провинился?!

Голос у него дрогнул, глаза наполнились слезами. Тетя молчала. Мукуш присел на кровать и заговорил тихо, с трудом сдерживая слезы:

- Семь лет только для тебя и живу: хворост с гор волоку - для тебя, чтобы было на чем хлеб испечь; дрова в колхозе ворую - для тебя; фрукты для тебя: продать, на черный день отложить... Только о тебе и думаю. А ты? Чем ты мне за добро отплатила? Хоть раз взглянула ты на меня ласково? Жена называется! Враг ты мой смертельный, а не жена!

- Сам виноват.

- Сам? Да что ж я тебе сделал?

Тетя подняла на него глаза и вдруг резко толкнула стаканы, они зазвенели. Солонка опрокинулась, соль просыпалась на скатерть...

- Что сделал?! Ты не знаешь, что сделал! Я тебе скажу, что ты сделал! Ты знал, что я за тебя идти не хочу? Что мне легче сдохнуть, чем на рожу твою поганую смотреть? Знал! Почему не отступился?! Зачем брату подарки дарил, дрова ему таскал, как последний ишак? Когда ты стельную корову привел, я тебе что сказала? "Убирайся со своими подарками, видеть тебя не хочу!" Сколько раз я тебе в морду плевала! Почему не ушел? Зачем возле мечети торчал, ждал, когда из школы пойду? Поперек дороги мне встал, сукин ты сын! Из школы забрал! Учитель Хашим семь лет со мной не здоровается! Ты виноват! Ты и брат! Побоями загнали меня в этот поганый дом, чтоб ему развалиться! Сгубили мою жизнь, изверги! Продал меня Наджаф! Продал!

Она рыдала, в исступлении повторяя имя моего отца.

Мукуш поднялся с кровати, бледный, с красными глазами, подошел к тете и изо всей силы пнул ее ногой.

- Чтоб ты сдохла, собачья дочь! - процедил он сквозь зубы. - Чтоб...

Ноги у него тряслись. Он выругал тетю последними словами, скорчился и, потирая живот, ушел. Заскрипели ступеньки.

Тетя молча выложила фасоль из его тарелки в казан, подвинула мне мою тарелку и, вздохнув, принялась за еду. Мне тоже пришлось съесть свой ужин. Всю ночь перед моими глазами маячила пара больших черных сапог, я даже слышал, как они скрипят на ходу. И мне казалось, что не сам отец, а его большие черные сапоги повинны в том, что и тетя и ее муж несчастны и что учитель Хашим семь лет не здоровается с тетей Мединой...

Наверное, Мукуш до утра просидел на своем обычном месте за шелковицами, куря одну папиросу за другой; я заснул очень поздно, а его прихода так и не дождался. Как он уходил, я тоже не видел. Но когда утром я вышел во двор и взглянул на освещенные солнцем горы, мне вдруг подумалось, что Мукуш не хотел идти в армию не потому, что боялся, просто он не в силах был уехать из нашей деревни.

У подножия гор раскинулись легкие белые шатры - зацвел миндаль. Красноватые купы кизила, нарядные, как невесты, выглядывали из всех садов никогда еще, кажется, не было так красиво! А ведь это еще только начало что будет, когда распушатся вербы, зацветет жасмин!.. Он вот-вот распустится - еще день-два, и в саду дедушки Аслана забелеют душистые кусты. На майские праздники он наломает целую охапку, станет возле школы и будет раздавать ребятам цветы: и тем, кто верит в его знакомство с Лениным, и тем, кто не верит. Потом он будет просить мальчишек не разбойничать в саду: не ломать ветки, не мять траву. Ребята пообещают на радостях, а потом все равно будут приходить и мять траву и ломать ветки... Да миндаль, кизил - это еще не все! Еще склоны не запестрели тюльпанами, еще не шныряют повсюду стайки девчонок, собирающих мяту. А что будет, когда подоспеет балдырган!.. И перепелки начнут вить гнезда, и можно будет ловить в траве перепелят... Да и это еще не все, самая красота впереди...

Обалдевший от света, от радости, счастливый, я взобрался на высокую-высокую скалу и оттуда глянул на дорогу - Мукуша не было. У самой дороги - дом бабушки Шаисте, вон там, как раз против ее дома, каждый вечер стояли наши музыканты... Этой весной они уже не выходят встречать стадо. Целую зиму дядя Имамали учил младшего сына играть на зурне, а когда наступила весна и начали выгонять стадо, Малик ушел. Всего один раз удалось старику выйти с сыном навстречу стаду; не слышно больше музыки в горах, а ведь тогда, в клубе, Имамали твердо обещал, что она не умолкнет...

В зеленой массе садов я разыскал наш сад. Выше всех, окруженное ветками зериша, все в белом цвету, стояло абрикосовое дерево. "Пустое дело. Одно только животу расстройство..." Неужели это о нем говорила бабушка?..

Я носился с одной горы на другую, смотрел на чужие деревни, дивясь тому, что жизнь в них так похожа на нашу, орал что-то тамошним ребятишкам, понимая, что они не могут меня услышать, швырял камнями в собак, лай которых еле доносился сюда...

Когда я спустился, на айване у тети Соны мелькнуло красное платьице. Мне захотелось крикнуть что есть силы: "Все равно ты будешь моей женой, Халида!"

Я ликовал и сам не знал почему. "Может, потому, что Мукуш ушел?" Мне стало неприятно от этой мысли. А как же тетя Медина? Она ведь тоже довольна: сидит сейчас у самовара и радуется, что Мукуша нет...

Прежде всего тетя сняла с деревянной кровати постель Мукуша, вытащила из-под красного тюфяка куски брезента, отбросила их в сторону - и передо мной открылся целый мир, лишившийся вдруг своей таинственности. Долгими зимними ночами, лежа рядом с тетей на жиденьком стеганом тюфячке, я дрожал от ужаса перед этим темным, мрачным ложем. В углу, попискивая, возились мыши, а мне казалось, что страшные чудовища, похожие на джиннов и чертей из сказок тети Набат, ворочаются под Мукушевой кроватью. Правда, стоило ему шевельнуться, кровать начинала скрипеть всеми своими досками и джинны тотчас умолкали, но как только Мукуш успокаивался, все начиналось сначала. Я засыпал и видел во сне джиннов и чертей: рогатых, с длинными хвостами...

Теперь все это кончилось. Прибежище джиннов неожиданно оказалось старой, сбитой из досок кроватью, из-под которой тетя Медина выгребла гору старых башмаков, обгрызенный мышами кусок кожи и целое ведро какого-то непонятного хлама...

Потом тетя взяла лампу, и я, замирая от страха, вслед за ней спустился в подвал. Здесь были свалены всякие железные предметы: сохи, вилы, лопаты, много разбитых кувшинов и бесчисленное количество каких-то странных вещей, которые Мукуш, несомненно, унаследовал от дедов и прадедов. Но кроме всей этой рухляди мы нашли в подвале два ведра меду, овечий сыр, несколько мешков зерна, орехи, табак...

В этот день я пришел в школу, доверху набив орехами карманы, и оделил ими всех одноклассников. Один кисет с табаком тетя Медина сразу же отдала соседке; я давно не видел тетю Набат такой счастливой... Она не приходила целую неделю, а потом пришла и унесла второй мешочек. Мед тетя тоже раздала соседям, мне досыта поесть не дала, напомнив о бабушкиной смерти. Некоторое время соседи приходили к нам каждый день, одалживали то миску зерна, то пригоршню гороха, не помню только, чтоб кто-нибудь возвращал эти долги...

Место, где Мукуш подолгу сидел перед сном, тетя засыпала землей, перетаскав сюда не один десяток ведер. Опоганенные камешки смела метлой в кучу и выбросила всю эту кучу в уборную. Метлу она потом тоже выбросила... Вечером мы с тетей Мединой сидели на крыше возле самовара и пили чай. Шумел он в этот вечер как-то особенно уютно...

Ужин тоже был необычайно вкусный - тетя наварила полный казан, и мы все съели... Облака, клубившиеся у самого горизонта, были в тот вечер красные, почти багровые, как угли под саджем, на котором тетя пекла лепешки.

После ужина тетя Медина влезла сначала на табуретку, потом на широкий подоконник и запела, как пели в клубе приезжие артисты:

За розовыми садами парами ходят красавицы,

В руках у них роз букеты, пахучие красные розы,

Поют они громко, звонко: "Милый, милый, милый".

От их голосов счастливых в груди моей свежие раны.

Счастливые. Я лишь несчастна в этом светлом мире,

Должна я уйти, нельзя мне, нельзя мне остаться с ними...

Сейчас эту песню поют иначе, на другой мотив, но я запомнил ее такой, какой пела тетя Медина. Запомнился мне сад из этой песни - розы в нем пахли так же, как те, что посажены перед нашим домом, - и девушки в белых платьях (почему-то обязательно в белых!)...

Тетя пела, а я смотрел мимо нее в темноту оконного проема и видел деревья, но не те, что вырастил в своем дворе Мукуш, а наши, бабушкины... И мне казалось, что стоит открыть дверь и увидишь не заваленный хворостом двор, а белые розы, целые кусты белых роз...

Но, слушая тетю, я видел не только розы, но и черные отцовские сапоги, и Халиду в красном платьице, и бабушку, и учителя Хашима, того самого, что семь лет не здоровается с тетей Мединой... Потом я представил себе клубную сцену и возле нее отца Азера в белой рубашке с отложным воротником. Вот прячется в нише Мукуш, а тетя Медина, проходя мимо, бросает на него ненавидящий взгляд... Мукуш привязывает к столбу корову с белым пятном на голове, а возле коровы стоит тетя Медина и громко ругает Мукуша...

Тетя кончила петь, спрыгнула с табуретки, обняла меня и засмеялась - ей было весело. С этого вечера тетя начала петь. Это вообще был особенный вечер, многое с него началось, и многое с ним кончилось.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Месяца через три после того, как Мукуша забрали в солдаты, в деревню вьюком на ослах привезли огромные черные котлы. Тетя Набат, прибежав с родника в своем темном, прожженном папиросами платье, долго втолковывала тете, что у нас будут строить коммунию, а казаны эти - для пищи: варить на всю деревню. Котлами дело не ограничилось; через несколько дней десять запряженных цугом быков приволокли по горной дороге длинную толстую трубу. Каждый день на лошадях, ослах и быках в деревню везли какие-то железные штуковины: колеса, шестерни, рукоятки... Вскоре стало известно, что у нас в деревне действительно будут строить - шелкомотальную фабрику.



Поговаривали, что всю эту историю с фабрикой затеял наш председатель тогда любое начинание приписывали дяде Муртузу.

Впрочем, на собрании по поводу открытия фабрики дядя Муртуз, выступавший и в конце и в начале, прямо сказал, что решил строить фабрику, и объяснил, почему ее нужно строить в нашей деревне. Председатель сельсовета, по обыкновению, только кивал в подтверждение его слов, однако, закрывая собрание, не удержался и сказал, что "строительство этой фабрики свидетельство высокого доверия партии к трудящимся нашей деревни".

Через несколько дней над массивными воротами мечети появились большие красные буквы: "Шелкомотальная фабрика", а стена, сложенная из разноцветного кирпича, украсилась длинным лозунгом: "Женщины! Не забывайте, что в каждой смотанной вами нити - спасение одного из ваших сыновей и мужей, сражающихся за нашу великую Родину!" Мне почему-то казалось, что лозунг сочинил дядя Абуталиб; только он один мог придумать такие слова.

Итак, в нашей деревне выше самых высоких чинар поднялась и задымила черным дымом огромная фабричная труба, а на площади перед мечетью, на которую прежде по приказу дяди Аслана ребятишки для поддержания чистоты каждый вечер выливали многие ведра воды, появились большие мазутные лужи; в нашем прозрачном деревенском небе замелькали воробьи с перепачканными мазутом крылышками.

Если бы я умел рисовать и попытался бы изобразить воду, которая по тонким длинным трубам стекала с фабричного двора в речку, я не нашел бы подходящей краски: это была даже не вода, а какая-то странная жижа, смешанная из разноцветной вони. Свежая, зеленая травка желтела и сохла от этой жижи, может быть, даже не от нее самой, а от зловония, которое распространялось вокруг. Вонь проникала всюду, казалось, что даже перламутровые камешки на дне реки смердят, как протухшая рыба...

Во дворе мечети срубили десяток роскошных акаций, и вскоре на их месте появилось некрасивое длинное здание - склад для коконов. Голуби не гнездились больше возле мечети - не могли дышать дымным фабричным воздухом. Дохлых червей, вываренных из коконов, сваливали здесь же, неподалеку, в яму, образовавшуюся на месте разрушенного дома. Червей клевали куры, от яиц начало нестерпимо вонять тухлятиной. Прямо надо сказать, фабрика не украсила нашу деревню, но зато в лавку завезли муку и сахар; построили баню, проложили шоссе, начали даже поговаривать об электричестве...

Поскольку фабрику разместили в здании мечети, что было делом греховным, большинство наших деревенских женщин отказывалось идти на фабрику. Впрочем, работницы нашлись. Кое-кого уговорил дядя Абуталиб, других дядя Муртуз силой привел в цехи, а были и такие, как тетя Медина: ее не пришлось ни убеждать, ни заставлять - она сама пришла.

Муки у нас к тому времени осталось на две-три выпечки, горох тетя еще в первые дни раздала соседям, мотал с сыром, припасенный Мукушем, тоже давно опустел. Орехи я поделил между одноклассниками сразу, как только мы их нашли, за что, кстати сказать, получил дурацкое прозвище "Орех".

Мне казалось, что работать на фабрике несравненно труднее, чем в колхозе, но тетя Медина почему-то охотно ходила на новую работу. Домой она возвращалась веселая и все время пела; вместо чая мы давно уже заваривали травку, но тетю и это мало заботило, радостное выражение не сходило с ее лица.

Потом тетю Медину премировали за ударную работу, она получила зеленое платье, обшитое по карманам каймой, и очень гордилась этим подарком. По десять минут стояла теперь моя тетя перед зеркалом, рассматривая обновку, а вечером заглядывала в темные окна, ища в них свое зеленое отражение. И все время пела. Я так и не смог понять: фабрика ли это повлияла на тетю, или все дело было в зеленом платье...

Иногда, в самые холодные дни, тетя брала меня с собой в цех. Я устраивался где-нибудь в уголке под окном и смотрел, как на площади перед мечетью носились ребятишки, чьи матери работали на фабрике. Потом это занятие надоедало мне, и я начинал следить за серебристыми барабанами, которые без устали вращались, наматывая шелковую нить. Барабаны эти стояли рядами, и перед каждым рядом ходили взад-вперед две женщины. Сзади, за барабанами, были установлены огромные котлы, те самые, которые тетя Набат приняла когда-то за посуду для приготовления пищи. В этих котлах как раз и вываривались коконы, а следили за этим люди, которых здесь называли мастерами. Кроме работниц и мастеров были еще ученики. Ученики зацепляли на коконе нить и подвешивали на особый крючок. Работницы-вязальщицы быстрым движением снимали нить с крючка и, орудуя всеми десятью пальцами, прикрепляли нить к вращающимся барабанам; нить наматывалась, ее соединяли со следующей, и скоро барабаны исчезали под огромным мотком желтоватого шелка-сырца...

Из начальства мне довелось видеть на фабрике только старшего мастера Мамеда. Это был длинный, как чинара, сутуловатый человек. Заложив руки за спину и чуть-чуть согнувшись, дядя Мамед прохаживался вдоль вращающихся барабанов: поторапливал учеников, указывал работницам на обрывы, осматривал барабаны. Мне объяснили, что обязанность дяди Мамеда - смотреть за механизмами и руководить работой, но, по-моему, больше всего он занимался тем, что развлекал работниц. Женщины от его шуток заливались хохотом, причем я заметил, что если дядя Мамед брал какую-нибудь за руку, показывая, как надо закрепить нить, женщине это нравилось.

Что касается тети Медины, ей наверняка было приятно присутствие этого веселого человека - она от души смеялась его шуткам. Да и вообще, с тех пор как она поступила на фабрику, настроение у нее было прекрасное.

Даже возвращаясь с работы, усталая, тетя Медина вся так и светилась радостью. И походка у нее стала какая-то другая: молодая, стремительная; подкладывала ли она угли в самовар, смотрелась ли в зеркало, движения ее были легки, проворны и чем-то походили на те, которые она делала на фабрике, стоя у гудящих барабанов...

Я заметил, что на фабрике люди вообще все делали быстро: быстро двигались, быстро шевелили пальцами, быстро говорили. Одна тетя Мерджан, казалось, никогда не спешила: неторопливо прохаживалась вдоль барабанов, неторопливыми, но точными движениями связывала нить и, поглядывая на дальние горы, негромко напевала.

Тетя Мерджан жила в районе, каждый день ходила домой ночевать, и у нее всегда был припасен для меня леденец или пряник. Увидев меня в цехе, она доставала из кармана гостинец и бросала мне, не забывая при этом поддразнить:

Ах, Садычек, Садычок,

Подари мне пятачок!

Я на лету ловил липкие конфеты и засовывал их в карман - гостинцы тети Мерджан я ел только на улице. Тетя Фатьма, одна из тех женщин, которых дядя Муртуз насильно привел на фабрику, подошла как-то после работы ко мне и, оглянувшись по сторонам, сказала мне, чтобы я ничего не ел из рук тети Мерджан. Правда, когда я передал этот разговор тете Медине, она рассердилась и обругала Фатьму, но сосать леденцы при всех я уже не решался.

Осенью на фабричном дворе снесли какую-то развалину, построили детский сад и записали туда ребятишек, чьи матери работали на фабрике. Я к тому времени учился уже во втором классе, однако мне тоже разрешили ходить. В сад я являлся прямо из школы и зараз съедал все, что полагалось на завтрак и на обед. Это было совсем неплохо. Правда, меня очень невзлюбил сын заведующей щупленький драчливый мальчишка: чертенок то насыпал мне земли в тарелку, то срывал шапку и бросал в грязь. Выручила чистая случайность. Пытаясь усовестить сорванца, повариха бабушка Сария сказала ему, что Садык аскеров (4) сын, обижать его нельзя. Мальчишка задумался на минутку, потом схватил вдруг мою измазанную глиной шапчонку и, торжественно нахлобучив ее мне на голову, завопил: "Аскеров сын! Аскеров сын!" На мое счастье, фамилия директора фабрики была Аскеров, и мальчишка решил, что я ни больше ни меньше как сын директора. Если бы он сообразил, что отец мой всего лишь солдат, мне не удалось бы так легко от него отделаться...

На фабричном дворе, я освоился довольно скоро, высокие стены мечети перестали давить меня, и мне все больше и больше нравилось играть с малышами. Целыми днями возились мы среди мешков с коконами, заполнявшими длинный полутемный сарай, что был построен на месте срубленных акаций.

Ребятишки в сад ходили главным образом не наши, а пришлые, из других мест; разговорами и поведением эти ребята значительно отличались от нас. Так, например, Аждар, живший в райцентре, вел разговоры только о войне и своими странными рассказами не раз доводил до слез малышей. Шумная, болтливая Гюльсум, приходившая с матерью из соседней деревни, больше всего на свете любила рассказывать о чертях и джиннах. Один из мальчишек, живших в районе, научил нас играть "в мужа и жену", а поскольку для этой игры требовались самые разнообразные предметы, мы часами копались в мусоре, собирая всяческие железки и палочки. Игра была интересная - все как на самом деле. "Мужья" ходили за дровами, "жены" нянчили детей, завертывая в тряпочки продолговатые камешки, заменявшие им кукол, и на воображаемых сковородах пекли воображаемые лепешки. Самый хороший "муж" получился из мальчика, научившего нас этой игре. Сунув в рот соломинку-папиросу и заложив руки в карманы, он с хозяйским видом прохаживался возле "сковороды", у которой хлопотала Гюльсум. Он ругал "жену" последними словами, плевал ей в лицо, даже бил ногой, причем, насколько я мог заметить, Гюльсум не считала это за обиду, ей, скорее, нравилось такое обращение, хотя она и плакала для виду. Расстегнув платьишко, Гюльсум прижимала к маленькому розовому соску завернутый в тряпки камень, а потом "укладывала ребенка спать" и принималась печь лепешки из грязи. Она тоже вела себя как настоящая жена и хозяйка.

Все было очень хорошо, пока воспитательница тетя Азра не застала Гюльсум и ее "мужа" в темном углу на мешках с коконами. Они "делали плохое". Разразился грандиозный скандал, и нам уже не разрешили играть "в мужа и жену"...

У многих ребят в детском саду были очень странные имена: Дунай, Маркс, Офелия... - я их до сих пор помню. Еще я никогда не забуду синеватую, водянистую кашу, которую я, несмотря на постоянное чувство голода, насильно заставлял себя съедать. И кисель ядовито-красного цвета, который до той поры мне ни разу не приходилось пробовать. И голос тети Мерджан. Она высовывалась из окна и, напевая, поглядывала то на нас, ребятишек, то на далекие, затянутые дымкой горы, а за ее спиной безостановочно вращались тяжелые барабаны.

Песни у Мерджан были печальные, и вначале я думал, что она грустит о муже, который где-то там, за далекими горами, сражается с фашистами, но потом мне сказали, что тетя Мерджан незамужняя, мужа у нее никогда не было и не будет, потому что она "шлюха". Впервые я услыхал это слово от того самого городского мальчишки, который "делал плохое" с Гюльсум, после этого его не раз произносили наши деревенские женщины, те, которых дядя Муртуз насильно привел на фабрику, произносили шепотом, боязливо оглядываясь. Может быть, поэтому в слове "шлюха" я до сих пор ощущаю что-то таинственное и зловещее.

2

Наступила зима, и женщины, которым далеко было ходить на фабрику, одна за другой стали бросать работу. Дядя Муртуз и председатель сельсовета пошли по домам - пристраивать на квартиру тех, кто остался. Места ушедших работниц заняли наши деревенские, но в детском саду стало свободнее, и туда удалось записать нескольких школьников, чьи матери работали на фабрике. Тогда-то и появился в детском саду Азер по прозвищу "Шевченко". С его появлением для меня началась совершенно другая жизнь, и даже безвкусная детсадовская каша стала гораздо привлекательней.



Этот худенький, шустрый мальчик, начитанный и развитой не по годам, был гордостью нашей школы. Во втором классе - Азер сидел впереди меня через парту - он читал так, что, желая пристыдить великовозрастных бездельников, учителя старших классов приводили на урок Азера и заставляли его читать вслух. Дедушка Аслан, выходя с пачкой газет на улицу, прежде всего старался разыскать Азера...

От отца у Азера осталось много книг, он приносил эти книги в сад, и мы, затаившись где-нибудь в укромном уголке, часами просиживали над ними. Иногда к нам присоединялась повариха бабушка Сария. Это была степенная старушка, совершившая в свое время паломничество к святым местам, набожная до такой степени, что по дороге на работу никогда не забывала приложиться к толстым стенам мечети; она и ребятишек заставляла это делать. Слушать чтение бабушка Сария могла без конца, и мы сразу же стали ее любимцами: если поблизости не было директора, старушка вела нас на кухню, мы присаживались у огромной, теплой еще плиты и, поглядывая на кривые, закопченные потолочные балки, уписывали пригоревшую кашу или испеченную в горячей золе картошку. Случалось даже, что бабушка Сария давала нам по кусочку сахару, припрятанного где-то в нагрудном кармане, или доставала из кармана газету, предназначенную для самокруток, отрывала от нее два клочка, завертывала в них остатки чая, вытряхнутые из опустевших пачек, и отдавала нам, строго-настрого приказав не больно-то прыгать по дороге и обязательно отдать чай матери. Если бабушке Сарии совсем уж нечего было нам дать, она совала каждому по паре луковиц или аккуратно сложенную обертку из-под чая. Азер брал только серебряные обертки, а чай, сахар, лук насильно запихивал мне в карман.

В саду Азера старались не задевать - на его отца недавно пришла похоронная. Даже когда Азер отлупил сынка заведующей, пытавшегося, по своему обыкновению, лезть к новичку, ему не сказали ни слова. Он мог в любое время выбежать во двор, уйти на улицу - ему все сходило с рук. Даже воспитательница тетя Азра, женщина вспыльчивая и властная, не решалась ругать Азера - на отца пришла похоронная. И только мы с тетей Сарией знали, что Азера мучает не похоронная - в смерть отца он не верил, - а то, что у матери есть другой муж; этого человека Азер ненавидел страстно.

Кончался рабочий день, и в детском саду появлялись матери. Тетя Бильгеис тоже приходила за Азером, но он даже не смотрел на нее. Если мать пыталась поцеловать Азера, он вырывался и, набычась, отходил в сторону. Возвращаясь домой по скользкой, обледеневшей дороге, матери держали ребятишек за руки, Азер ни разу не прикоснулся к материнской руке.

Вечером после школы мы снова шли в сад. Бабушка Сария приносила нам поесть, причем не в маленьких детских тарелках, а в тех, из которых едят взрослые. Мы мгновенно проглатывали ужин и, забившись куда-нибудь подальше, принимались за книжку. Азер читал, я слушал. Случалось, я вдруг задумывался и, глядя на шевелящиеся губы своего друга, видел не его, а дядю Гасана в белой сорочке и черном галстуке. Или ловил себя на том, что давно уже потерял нить и думаю не о героях сказки, а о тете Мерджан, о том, почему ее не любят и называют таким плохим словом, что его даже нельзя громко сказать... Может быть, потому, что она красивая? Я глядел в окно на скользкую, покрытую льдом дорогу и представлял себе, как Мерджан пойдет по ней одна, в темноте... Почему она никогда не остается ночевать в деревне? Может быть, ее не хотят пускать? Скорей всего так... А почему из ее рук нельзя ничего брать? Может, у нее на руках болячки? Вон у Сафара по всему телу они, его даже в детсад не приняли... Я пытался вспомнить, какие у тети Мерджан руки, и, ничего не вспомнив, снова начинал раздумывать о том, что такое "шлюха"... А Азер все читал, читал...

3

Был пасмурный, промозглый зимний вечер. Прогудел гудок. У ворот Мерджан попрощалась и направилась в свою сторону. Тетя Медина взглянула на маленькие ноги Мерджан, на две пары толстых шерстяных носков - одна из них была надета поверх ботинок, чтобы не так скользить, - бросила взгляд на горы, на тающую в тумане дорогу и негромко окликнула Мерджан. Та обернулась, с улыбкой глядя на тетю Медину.



- И как ты пойдешь в такую погоду?

Мерджан молча опустила голову и стала разглядывать свои цветастые носки. Потом повернулась и пошла. Тетя снова окликнула ее:

- Мерджан! Идем к нам!

Мерджан обернулась и так посмотрела на тетю, словно только сейчас увидела ее. Потом вдруг широко улыбнулась и воскликнула:

- Идем!

Всю дорогу мы громко разговаривали. Тетя сразу зажгла лампу, затопила печь; стало тепло и весело. В этот вечер у нас получился даже настоящий ужин - в подвале, под старым седлом, тетя Медина отыскала торбу с фасолью, припасенную Мукушем на семена. Мало этого - раздобыла где-то горсть тыквенных семечек и тарелку кукурузы. Фасоль поставили вариться, тыквенные семечки и кукурузу взялась пожарить тетя Мерджан. Она стояла у печки, болтала о чем-то с тетей, напевала и время от времени приподнимала платье, чтобы согреть озябшие бока. Присев в сторонке, я внимательно разглядывал ее руки: болячек не было, руки у Мерджан были белые, полные, с тоненькими, красивыми пальчиками. Весело постреливая, лопались кукурузные зерна, тетя Мерджан бросала их мне и напевала:

Эй, Садычек, Садычбк!

Разменяй мне пятачок!

Потом тетя поставила самовар, заварила травку. Не переставая болтать, мы досыта наелись вкусной подсоленной фасоли и выпили чаю с сушеными тутовыми ягодами.

Тетя положила на паласе три тюфяка, один возле другого; я лежал у самой печки, разморившись от тепла, и пытался представить себе, как Мерджан идет одна по горам: темно, кругом воют голодные волки...

Борясь с дремотой, я старался разобрать, о чем шепчутся Мерджан и тетя Медина. Кажется, Мерджан рассказывала о своей жизни, но в то же время рассказ ее очень походил на сказку, наверное потому, что в нем были розы, много роз, и юноша - высокий, темноволосый красавец в белой рубашке (рубашку надел уже я!), который приносил Мерджан цветы...

- А хорошо быть замужней! - мечтательно протянула Мерджан. Я сразу подумал о темноволосом юноше в белой рубашке. - Счастливая ты, Медина!

- Что ты! - отозвалась тетя. - Какое там счастье!

И, забыв о том, что я могу и не спать, сбиваясь, торопясь, она вдруг стала рассказывать то, чего еще никому никогда не рассказывала: о сватовстве Мукуша, о свадебной ночи, о первом утре в мужнином доме...

Вот тогда-то до меня и дошел смысл непонятного газетного выражения "насилуют женщин", только я не знал раньше, что это делают не только фашисты, про которых пишут в газетах, и что перед этим устраивается свадебный пир и гремит музыка... А оказывается, у тети был любимый, директор клуба, тот, который стал потом отцом Азера...

- Ничего, Медина! Не старуха, другого найдешь!

- Ну нет! Это шапку можно - с одного снял, на другого напялил! Сыта я замужеством! По уши сыта! Подумать, и то в дрожь бросает!

Или они перестали шептаться, или я заснул в этом месте, но больше я ничего не помню. Проснувшись, я сразу увидел веселые глаза тети Мерджан. Она тормошила меня и напевала:

Эй, Садычек, Садычбк!

Разменяй мне пятачок!

Мы позавтракали фасолью, оставшейся с вечера, напились чаю с сушеными ягодами и вышли на улицу. Было очень весело, Мерджан разбежалась и прокатилась по заледеневшей тропинке. Потом мы разошлись каждый в свою сторону: Мерджан на фабрику, тетя - со мной, проводить.

- Тетя, - спросил я, когда мы подходили к школе, - что такое "шлюха"?

- Очень плохое слово, сынок, никогда так не говори!

- А Мерджан шлюха?

- Ты что?! - Тетя удивленно взглянула на меня. - С ума сошел?

Я замолчал.

У школьных ворот я остановился и потянул тетю за рукав.

- Тетя, а кто Мерджан?

- Человек! - вразумительно ответила тетя Медина. - Очень хороший человек! Иди, иди, сынок, - сказала она, подталкивая меня в спину. - И не гоняй по улицам, кончатся уроки, прямо в сад! И чтоб я никогда таких слов не слыхала!

Мерджан стала приходить к нам почти каждый день. Я радовался, когда она приходила. Тете тоже было с ней хорошо. Самые сокровенные беседы начинались ночью, когда мы гасили лампу и укладывались. Я затихал, а женщины, думая, что я сплю, принимались шептаться. Я напрягал слух, боясь проронить хоть слово, потом, сам того не замечая, переставал слушать, задумывался и засыпал...

4

С наступлением весны дедушка Аслан все чаще стал выходить на улицу со стопкой газет; он собирал их целую зиму. Если Азера поблизости не оказывалось, старик присаживался возле какого-нибудь дома и доставал из пачки газету.



- Ну-ка, - говорил он, протягивая ее какому-нибудь мальчишке, почитай. Что-то у меня глаза слабы стали... - Ему никто не перечил, хотя ребята прекрасно понимали, что дело не в глазах, просто дедушка Аслан не умеет читать. Может, он и разбирал когда-то арабские буквы, но уж новый алфавит ему, конечно, не под силу. Слушал старик напряженно, по нескольку раз заставлял перечитывать все, что касалось войны, запоминал почти наизусть и вечером, когда старики собирались у мечети, поражал их осведомленностью в военных делах и твердой уверенностью в том, что война скоро кончится.

Впрочем, в эту весну многие начали поговаривать о близком конце войны. Мне тоже хотелось верить в скорую победу, но что-то мешало этому. Может быть, то, что для нас война вроде бы только началась, и хотя в деревне почти не осталось парней, она лишь недавно дала себя знать по-настоящему.

Чаще стали ссориться женщины; они ругались, разнимая сцепившихся в драке мальчишек, бушевали в лавочке, когда туда привозили сахар, сражались из-за поливной воды, в кровь разбивая друг другу головы. Ребятишки не уступали взрослым; мальчишеские драки становились все более ожесточенными: сильные избивали тех, кто послабее. Даже собаки стали небывало свирепыми от них просто не было проходу. Стали поговаривать о воровстве - такие разговоры я слышал впервые... Начался голод. Начался он постепенно, и я не сразу понял, что это и есть голод. Если в деревне кто-нибудь помирал, люди радовались, надеясь поесть на поминках, но поминки устраивались все реже и реже... Умерла Халида. С голоду или от какой болезни, она вдруг пожелтела, высохла и стала такая страшная, что я уже стыдился своих слов, сказанных на ореховом дереве. Халида умерла в одну из теплых весенних ночей, ее опустили в могилу, могила была очень маленькая...

Дома резко разделились на две категории: те, в которых пекли хлеб, и те, в которых хлеба не было. Те, у кого был хлеб, прятали его, нашлись и такие, что прятали дым, ухитряясь дымить поменьше. И все-таки изменились не все, немало оказалось таких, чьи души не смогла покалечить война. Старый большевик дедушка Аслан оставался все тем же дедушкой Асланом: как раньше, не боясь расправы, лазили в его сад за жасмином, так теперь шли к нему за куском хлеба. Старик ходил по деревне, говорил, что война скоро кончится, мирил ссорящихся ребятишек, а иногда, собрав их на улице, вел к себе кормить. Если покормить ребятишек было совсем уж нечем, старик принимался рассказывать им о прошлой войне, о голодных годах и, конечно, о Ленине, причем у него получалось, что Ленин всю свою жизнь голодал...

Черный, весь в копоти потолок, темные стены, лампочка с закопченным стеклом... Даже от аккуратно сложенной постели, казалось, пахнет копотью... Маленький домишко деда Аслана не вмещал его шумных гостей, они забирались на кровать, а хозяин располагался на земляном полу.

- Значит, так, - говорил он, поджимая под себя ноги, - вызывает меня один раз Ленин...

В этом месте кто-нибудь из ребятишек обязательно фыркал, не сдержавшись, но дедушка Аслан невозмутимо продолжал свой рассказ, только поворачивался к насмешнику спиной. Рассказывая о Ленине, старик чаще всего смотрел на нас с Азером, наверное, потому, что мы никогда над ним не смеялись.

Как-то раз, проводив ребят, дедушка Аслан подозвал меня и наклонился к моему уху:

- Скажи тете, чтоб не водила к себе ту женщину.

На этом наша дружба кончилась. Больше я не ходил к дедушке Аслану.

Надо сказать, что дедушка Аслан был не единственный, с кем мне пришлось поссориться из-за Мерджан. Сколько раз я плакал, доказывая, что тетя Мерджан хорошая, что она не шлюха, - никто не хотел мне верить. Больше всего мучили меня мальчишки. Они бросали в Мерджан камнями и, забегая вперед, кричали ей прямо в лицо: "Шлюха! Шлюха!" Мерджан делала вид, что не замечает ни выкриков, ни летящих в нее камней, но, хотя она шла не оглядываясь, даже не поворачивая головы, по бессильно опущенным рукам, по быстро семенящим шагам видно было, чего ей это стоит. Если появлялся кто-нибудь из мужчин и ребятишки замолкали, не осмеливаясь сквернословить, Мерджан сразу оборачивалась и робко улыбалась мальчишкам. Мне даже казалось иногда, что она нарочно старается подойти поближе к ребятам - пусть убедятся, что никакая она не шлюха и незачем швырять в нее камни.

Мерджан травили, складывали про нее непристойные стихи, позднее в них стала упоминаться и тетя Медина. Хорошо, что тетя Набат часто ходила за водой: при ней мальчишки боялись приставать к Мерджан - старуха не больно-то церемонилась, хватала камень побольше и гнала ребят до самой речки.


<< предыдущая страница   следующая страница >>