Подвал действующие лица: Семейство Конте: отец - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Подвал действующие лица: Семейство Конте: отец - страница №4/5


ДЖОВАННИ: Да, я расскажу вам, но эта история только косвенно про меня. Я никогда ещё не делился ей, ни с кем. Надеюсь, вы отнесётесь к ней с должным сочувствием и пониманием:
В старших классах со мной учился один парень. Звали его Джакомо. Он был умный, добрый, скромный, немного стеснительный, даже заикался. Это не важно… важно то, что он точно был лучше меня – лучше всех, для меня это было очевидно. Одна нога у него была короче другой, а он был капитаном школьной футбольной команды. Несмотря на жуткое заикание, – в качестве конферансье вёл все школьные концерты. А все девочки в классе даже не смотрели в его сторону. Но стоило им оказаться наедине со мной, как они тут же пытались избавиться от одежды и удобней упасть.

А какие Джакомо сочинял стихи!.. Это был Леопарди, Петрарка, Полициано! Да что там – Данте! А я писал девчонкам записки всего из нескольких слов, да и то самого низкопробного грязного содержания. И говорить красиво и развёрнуто тогда я тоже излишне не любил, а если и открывал рот, то исключительно для пошленьких шуточек и истёртых сальных комплиментов. Но когда на вечеринках объявляли белый танец, они всё равно хотели танцевать только со мной.



Однажды я заметил, что Джакомо любит самую красивую девочку нашей школы, но в силу своей скромности боится даже подойти к ней. Надо заметить, что он не был моим другом, однако я видел, как он по-настоящему страдает. Как-то раз после уроков я сидел на лавочке и кормил голубей, когда ко мне подсела та самая красавица и начала задавать свои идиотские вопросы. Я остановил её и спросил, что ей нужно от меня, когда её любит такой прекрасный человек. Она переспросила кто, а я сказал ей – Джакомо. И тут она скривилась в усмешке и противно засмеялась. «Кто – Джакомо? Этот чудной, который постоянно молчит, а если и заговорит, то всё время заикается?!». Я ответил ей – неправда, Джакомо вовсе не такой странный и молчит он по причине своей застенчивости, зато если заговорит о тех вещах, которые его интересуют – зоологии беспозвоночных, дельтапланеризме или футболе, то рассказывает очень интересно, просто его надо уметь слушать. А эта милая девушка покрутила пальцем у виска и заявила: «Не знала, что ты тоже – того». Я молча встал и с достоинством ушёл. С тех пор я и поклялся себе больше никогда не смотреть на женщин с уважением!
Пауза. Все смеются.
Но это не конец истории. На следующий день я встретился с заикающимся капитаном нашей футбольной команды и рассказал ему о случившемся во всех подробностях. Я убеждал его, если в силу своей ограниченности она не может понять тебя и предпочитает связываться с не очень талантливыми, но смазливыми парнями, то зачем тебе такая ограниченная. Она же обыкновенная шлюха, а не идеальная возлюбленная поэта, говорил я ему. Я убеждал его, что ради этих надменных красавиц совершаются безумные поступки, гениальные открытия, завоёвываются новые рубежи познания. Ты можешь кинуть это к их ногам, однако чаще всего они просто посмеются тебе в лицо, правда иногда могут пролепетать что-нибудь из вежливости, которая прикрывает их полное непонимание. Всё равно потом они живут с невнятными посредственностями. И это ещё не худший вариант. Остальные предпочитают отъявленных подонков и недоумков. Естественно, я имел в виду себя. В конце концов, я назвал ограниченным его самого, а он обозвал меня лжецом и захотел ударить меня ногой – той, что покороче. Пришлось привести его в чувство. Я даже сам вызвал скорую и пару раз приходил к нему в больницу, приносил апельсины и яблоки.

ТАРДЕЛЛИ: Это всё?! А я думал он пришёл потом в школу с карабином и расстрелял вас всех. Да, это трагедия, давно так не смеялся!

ДЖОВАННИ: Мораль. Всё недоступное и недостижимое кажется нам особым образом возвышенным, одухотворённым, преисполненным скрытых смыслов. Да вот только дай вам волю, – и вы тут же готовы нацарапать «Здесь был синьор Тарделли» даже на бедре Венеры Милосской.

ТАРДЕЛЛИ: С большим удовольствием. Жаль только, что она инвалид… вернее – женщина с ограниченными возможностями.

ГРАФ: Профессора Бруно это бы не смутило. Кстати, для женщины её возможности не так уж ограниченны.

ДЖОВАННИ: Кто этот профессор Бруно, очередной эксцентричный друг Бернардо?

СЫН: Весьма эксцентричный. Живёт на свалке и собирает радиотелескопы.

ДЖОВАННИ: Обязательно познакомь меня с ним. А где же сам хозяин?

СЫН: Отец пошёл показывать дяде Урбану свою коллекцию сожжённых спичек.

ТАРДЕЛЛИ: Джованни, могу я попросить вас об одном одолжении. Я давно положил на неё глаз и хотел бы приобрести, однако…

ДЖОВАННИ: Этот упрямец вам её не продаёт? Хотите, я прямо сейчас создам и подарю вам новую коллекцию?

ТАРДЕЛЛИ: Вы бы сделали это для меня?

ДЖОВАННИ: Конечно! У вас не найдётся спичечного коробка?..
Входит МАТЬ, ДЖОВАННИ вскакивает и бросается обнимать её. За ней появляются ОТЕЦ и КАРДИНАЛ, а СЛУЖАНКА начинает вносить столовые приборы.
ДЖОВАННИ: А вот и моя любимая сестрёнка!!! Отлично помню, как подглядывал за ней в ванной, когда мне было одиннадцать. Она была тогда ещё та, в самый раз. В том нежном возрасте я ещё не успел разобраться в их лицемерной и скотской природе. Я действительно наивно полагал, что все женщины – образцы добродетельности и милосердия. Помню, как застал её в гостиной с каким-то мужиком…

МАТЬ: Но это был Бернардо.

ОТЕЦ: И мы уже были официально мужем и женой.

ДЖОВАННИ: Всё равно. Признаюсь, мне было неприятно. Только не надо мне говорить фрейдистскую ересь про детские комплексы. Не знаю, что было бы, если б у меня вдруг родилась дочь… Бернардо, тебе повезло, что у тебя сын. Хотя в этом тоже ничего хорошего. Извини, Антонио.

ТАРДЕЛЛИ: Но у меня, например, дочь, и я абсолютно спокоен. А почему я должен волноваться?

ДЖОВАННИ: Вот и правильно, беспокоиться тут не о чем.

МАТЬ: Вы не отужинаете с нами, граф, синьор Тарделли?

ТАРДЕЛЛИ: Конечно, с большим удовольствием!

ГРАФ: Нет, нет, я пойду. Вижу, у вас намечается семейное торжество, в узком кругу, так сказать. Благодарю за приглашение, но не буду нарушать вашу идиллию (уходит).

ДЖОВАННИ: Даже не представляю, как бы это у него получилось?

ОТЕЦ: Джованни, поверь, мы все, безусловно, рады тебя видеть…

ДЖОВАННИ: Я и не сомневался. Наша радость взаимна!

ОТЕЦ: Просто хочу тебя предупредить, что вместе с Урбаном приехала одна монахиня из монастыря в Меленьяно, а также послушница по имени Стефания.

СЫН: Что-то я больше никого не заметил, когда приезжал дядя Урбан.

ОТЕЦ: Они вошли через чёрный ход и сразу же попросили уединения для молитвы.

ДЖОВАННИ: Превосходно. Но я-то здесь причём?

КАРДИНАЛ: Стефания сирота и воспитывалась в монастырской школе. Ей всего семнадцать лет и она совсем ничего не знает о мире за пределами обители Божьей. Поэтому я попрошу вас… этот кроткий агнец (просит ДЖОВАННИ наклонится, шепчет ему на ухо).

ДЖОВАННИ (кивает с искренней готовностью): Да, да, я всё понимаю!

КАРДИНАЛ: Значит, мы договорились?

ДЖОВАННИ: Несомненно!

ОТЕЦ: Вот и отлично. Я предоставил им комнату в заднем крыле на эту ночь. А завтра они уже уедут. В Экваториальную Африку. Я ничего не перепутал, брат?

КАРДИНАЛ: В католическую Миссию на Новую Гвинею.

ДЖОВАННИ: Какой смелый и благородный шаг. Наверняка дикарям давненько не доводилось отведывать белых миссионеров запеченных в яме с листьями. Но, возможно, Стефания – кроткий агнец, ничего не знающий о жестокости окружающего мира, как раз и сумеет привить людоедам вегетарианство. Вместе с другими культурными достижениями, конечно.
ДЖОВАННИ осекается, делает руками примирительные жесты, что замолкает. Очень тихо и скромно ходят МОНАХИНЯ и ПОСЛУШНИЦА. МАТЬ приглашает всех за стол.

СЦЕНА 14
Начало ужина. Все только что уселись, ДЖОВАННИ непринуждённо тянется рукой к тарелке. Неожиданно КАРДИНАЛ встаёт и начинает молиться. МОНАХИНЯ и ПОСЛУШНИЦА складывают руки, закатывают глаза и шепчут слова молитвы. ОТЕЦ, МАТЬ, СЫН, ДЖОВАННИ и ТАРДЕЛЛИ замирают с вилками в руках, неловкая пауза. Когда КАРДИНАЛ садится, все они тут же набрасываются на еду. МОНАХИНЯ и ПОСЛУШНИЦА едят очень мало, во время последующего разговора тихо и скромно пережёвывают пищу.
ДЖОВАННИ (непринуждённо, с набитым ртом): Вы знаете, я вполне толерантно отношусь к умеренной религиозности и к некоторым её проявлениям. Более того, – мне многое импонирует в христианстве. Например, я обожаю переваривать обеды, сидя в величественной прохладе католического собора. Люблю послушать орган, хор. Великолепно! Не могу понять, почему большевики в России взрывали свои церкви или превращали их, в лучшем случае в продовольственные склады и конюшни. А ведь из этих прекрасных помещений получились бы отличные концертные залы или самые роскошные рестораны.

А какое наслаждение украдкой наблюдать за юными прихожанками, преклоняющими колени, шепчущими слова молитвы, отчего их лица становятся преисполненными такой чистотой и смирением, что поневоле на несколько секунд я забываюсь и становлюсь убеждённым сторонником креационизма. Женщинам очень идёт христианство. Даже старушки и женщины средних лет становятся как-то по-особому отмеченными красотой, исходящей изнутри. Правда, на кающихся мужчин смотреть просто противно. Но то, что мы с помощью религии захотели приблизить женщин к своим внутренним идеалам – наша несомненная заслуга, иначе мы бы так и не вышли из первобытной слизи.



ТАРДЕЛЛИ: Да какие у нас могут быть идеалы? Странно, как мужчины не перебили друг друга в войнах на дуэлях и пьяных потасовках ещё в античности.

ОТЕЦ: Не скажите! Возможно, мы и являемся обыкновенными грязными приматами, однако в нас хотя бы присутствуют заоблачные архетипы, которые мы напридумывали себе в лучших образцах живописи и поэзии, находя в жизни отблески наших грёз в нетронутой невинности. Жаль, но, по всей видимости, сохранить первозданную чистоту этого отображения может одна лишь его ранняя смерть. Об этом лишний раз напоминают биографии Данте и Новалиса.

ДЖОВАННИ: Вот, вот. Если я что-то и уважаю в женщинах – так это невинность. Правда после определённого возраста это выглядит неуместно и подозрительно.
КАРДИНАЛ смотрит с осуждением, МОНАХИНЯ и ПОСЛУШНИЦА прячут глаза, смущаются, краснеют.
ДЖОВАННИ: Я всегда сожалел, что большинство самых прекрасных вещей в мире считаются аморальными (немного теряется под взглядом КАРДИНАЛА, начинает путаться). Нет, вообще хотел о другом… Я хотел сказать, что большое заблуждение считать, будто атеистическая мораль безнравственна, и вообще – такой морали не может быть в принципе. По-моему, подобная мораль моральна в квадрате, ибо исходит от внутренних побуждений, а не формируется под давлением внешних обстоятельств.

МОНАХИНЯ (с возмущением): Но если нет Бога, тогда можно всё?!!!

ДЖОВАННИ: Не беспокойтесь, вас рано или поздно остановят. Даже если вы – Римский Император.

СЫН: Особенно, если вы Римский Император. Один такой от совершеннейшего праздного отупения и абсолютной вседозволенности каждый день наряжался в звериные шкуры и насиловал всех подряд, выбегая из звериной клетки; жёг дома, строил саморазрушающиеся корабли и дома с падающими потолками, чтобы убить свою мать. Выступал с прокламациями, преследовал христиан и скармливал их диким животным на глазах у тысяч зевак. И ничего. Умер насильственной смертью. Почти как все.

КАРДИНАЛ: Дети мои, не следует потакать одним лишь плотским инстинктам. Ведь существуют и иные радости, более совершенного порядка.

ДЖОВАННИ: Но почему мы отказываем себе в своей природе и забываем о нашем происхождении из коацерватного бульона приправленного сине-зелёными водорослями; делая вид, будто состоим не из органических соединений, а из фотонов или кваркглюонной плазмы? Хорошо, давайте заменим себе все части тела на биополимерные компоненты, металлопластмассовые конструкции, вмонтируем в мозги микросхемы и будем обмениваться друг с другом электромагнитными возмущениями. Вы готовы провести вечность в одних лишь размышлениях, вычислениях и бесконечном созерцании, без своих, так называемых, низменных эмоций?!

СЫН: Но можно сделать искусственную сенсорную чувствительность и жить вечно, как привыкли до этого. И даже лучше.

ДЖОВАННИ: Зачем людям вечная жизнь, если они не знают, чем занять себя в выходной день?

ОТЕЦ: Но, возможно, рядом с Богом время течёт иначе…

СЫН: Это бесспорно. При условии, если он помещается внутри чёрной дыры.

ДЖОВАННИ: Изучив священное писание и его более поздние схоластические толкования, я пришёл к выводу, что бог должен обладать свойствами электромагнитной волны, длина которой равняется бесконечности; или же на неё не распространяется запрет о конечной скорости любых физических взаимодействий, равной скорости света в вакууме. В противном случае, спекулятивные умозаключения о некоей всеобъемлющей, всепроницающей, пронизывающей весь пространственно-временной континуум, разумной субстанции, которая в каждый момент времени знает точную информацию о всеобщем состоянии физической системы (то есть – всего мироздания) или отдельно взятой её части просто несостоятельны. Такая «божественная субстанция» будет некомпетентна даже в масштабах локальной планетной системы, не говоря уже о метагалактических структурах с расстояниями, исчисляемыми миллиардами световых лет. Но мне бы хотелось услышать официальную позицию католической церкви. Что вы, например, думаете о такой категории, как Время? Как соотносятся понятия Бог и Вечность?

КАРДИНАЛ: Прошлое, настоящее и будущее – один миг для Него.

ТАРДЕЛЛИ: Я как-то пробовал смотреть долго в одну точку, прослышав, будто индусы рекомендуют это тем, кто хочет достичь духовного просветления. Я выдержал от силы минуты две, не больше. Потом у меня заслезились глаза. Я так ничего и не понял.

КАРДИНАЛ: Не нам судить о Его замыслах. Всё в Его власти.

СЫН: Значит, он может покончить с собой?

ОТЕЦ: Что ты говоришь, зачем Ему это?

СЫН: По крайней мере, на его месте я бы так и поступил.

МАТЬ: А я слышала, Бог умер, и уже достаточно давно. Так и не придя в сознание.

ОТЕЦ: Тоже мне новость! Один идиот сказал, и все за ним повторяют.

СЫН: Мам, а я тоже недавно что-то такое прочитал. Действительно, бог умер, причём от вирусной инфекции.

ОТЕЦ: Чушь! Вирусы не могут угрожать существованию Бога. Это же Он создал их.

СЫН: Ну и что? Мы тоже создали атомную бомбу…

ОТЕЦ: Причём здесь атомная бомба? Бог – скорее внебиологическая категория, брат меня поправит, если что (КАРДИНАЛ кивает с одобрением). Разве у него есть ДНК, белки, фосфор, жир… ну, из чего мы там состоим… Бог, тогда уж, субстанция, э-э (подбирает слова)… информационная!

ДЖОВАННИ: У меня тогда возникают новые уточняющие вопросы: можно ли тогда говорить о такой философской категории, как «Воля», в отношении электромагнитной волны? И где во Вселенной хранится информационная запись этой «Воли», где её сосредоточение в физическом смысле?

СЫН: Пап, я не успел тебе сказать, – вирусы были компьютерными.

ОТЕЦ: Какая-то ересь!

КАРДИНАЛ: Брат мой, не будем обвинять молодых людей в том, что они пытаются интуитивно ответить на вопросы, которые ещё не в силах толком сформулировать.

МАТЬ (вполголоса): Хорошо, что мы живём не во времена инквизиции. Нас бы всех сожгли.

ОТЕЦ: За последние дни ты повторяешь это с большой периодичностью.

МАТЬ: Но ведь это действительно так.

ДЖОВАННИ: Предлагаю завершить этот унылый и скучный разговор. Хотя в последнее время в католицизме происходят позитивные изменения и с ними можно строить конструктивный диалог, в отличие от исламского и иудейского духовенства. С этими вести полемику бессмысленно, а то и просто небезопасно.

ТАРДЕЛЛИ: А что ты хотел, если сейчас они отстают от нас в культурном развитии лет на пятьсот? Они переняли наши передовые технологии, а сами живут в ментальном средневековье. Мы ведь тоже когда-то многому научились у арабов, но с тех пор Европа далеко продвинулась вперёд, а там до сего времени женщин побивают камнями за неверность и заставляют ходить в парандже.

ОТЕЦ: Жаль, что это не практикуется у нас. Если в странах с жарким климатом женщинам позволяют расхаживать по улицам, как им вздумается, то вскоре они превращаются в один большой бордель.

ТАРДЕЛЛИ: А представляете бразильский карнавал где-нибудь в Хартуме или Эр-Рияде? Наверное, мы не доживём до этого благословенного времени.

ДЖОВАННИ: Я бы сказал, что наступил Золотой Век человечества, если б увидел такое.

СЫН: Я бы тоже. Но, скорее всего, нас бы расстреляли всех без разбора на местном стадионе, а самим участникам провели бы отчуждение головы прямо на карнавальных платформах.

ДЖОВАННИ: По-моему, им не хватает такого догмата, как «Аллах – есть любовь». Или «возлюби ближнего своего». Кстати, Стефания (она при этом вздрагивает), как лично ты понимаешь эти христианские принципы, и готова ли следовать им до конца?

СТЕФАНИЯ (чуть поднимая взгляд от тарелки): Да, безусловно.

ДЖОВАННИ: Я не зря спросил об этом именно у тебя, Стефания, всё-таки до этого мне не приходилось общаться с девушками, воспитанными в монастыре. Понимаешь, в жизни возникает множество ситуаций, когда люди приносят себя в жертву чужим ценностям, которые они начинают считать своими. А ведь на самом деле и жертвы-то никакой нет, ибо ценности эти попросту неправильно истолкованы.

ТАРДЕЛЛИ: О чём это ты? Поясни, будь любезен.

ДЖОВАННИ (обращаясь к Стефании): Например, ты встретила полярника, вернувшегося с Антарктической научной станции, где нет женщин…

ТАРДЕЛЛИ: Где бы она его встретила?

ДЖОВАННИ: Ну ладно, тогда ты гуляла бы одна в джунглях…

ТАРДЕЛЛИ: Зачем она будет ходить одна по джунглям?

ДЖОВАННИ: Собирала хворост для туземцев. Или лекарственные растения. И тут прямо рядом с тобой приземляется спускаемый аппарат, а из капсулы выходит астронавт, проведший пять лет на орбите.

СЫН: Как он самостоятельно выберется, после пяти лет в невесомости?

ДЖОВАННИ: Неважно. Ты из чистого любопытства залезаешь в ракету и видишь измученного космического путника. В свою очередь, он видит перед собой юную красивую девушку… а все эти годы он только и делал, что следил за приборами, да смотрел в иллюминатор, болтаясь где-то за ионосферой. Все его земные чувства и воспоминания о доме, красоте природы и человеческом тепле пробуждаются вновь, он пытается встать, протягивает руку, но неумолимая гравитация пригвождает его к креслу. Тогда губы утомлённого фригидной Вселенной странника шепчут (шепчет ПОСЛУШНИЦЕ на ухо, она сильно краснеет, отводит глаза в тарелку)… Неужели бы ты смогла сказать «нет»?!!!

Ладно, но ты же ухаживаешь за пациентами в больницах. А если неизлечимо больной юноша, который в жизни ещё не успел познать ласки девушки, попросит тебя облегчить его страдания, чтобы умереть счастливым. Что ты ему скажешь? Что?!!



ПОСЛУШНИЦА (робко): Я не знаю…

КАРДИНАЛ: Признаться, я бы тоже не знал, как поступить правильно. Хорошо, что я давно не посещал больниц.

ДЖОВАННИ: Что ты знаешь о настоящем христианском сочувствии, чему вас учат в этих монастырях? А если бы это мне осталось жить один день… ты бы и мне пролепетала: «я не знаю…»? (начинает злиться, меняет мимику и интонацию)

Послушай, детка, ты окажешь мне большую услугу, приведя к норме уровень тестостерона в моей крови. Мне просто необходимо снять излишек агрессии, иначе я могу неосознанно что-нибудь разбить или сломать.



МОНАХИНЯ: И что вы предлагаете?

ДЖОВАННИ: Молчать!!! Вы рассуждаете в своих кельях о каком-то абстрактном милосердии, но я уверен, что она не сможет сделать даже такой малости, как повернуться, задрать юбку и постоять так всего-то несколько минут. Да, я ненавижу себя в таком состоянии, мне отвратительна эта биохимическая тирания! Однако существует только один способ, чтобы я вновь стал милым и добрым человеком, рассуждающим о духовных субстанциях. Вы ничего не знаете об истинном милосердии (отбрасывает от себя вилку, бьёт тарелку, вскакивает со стула)! Мне пора.
ДЖОВАННИ с шумом покидает дом, ПОСЛУШНИЦА краснеет на глазах.
ПОСЛУШНИЦА (растерянно, словно извиняясь): Это всё из-за меня…

ТАРДЕЛЛИ: Да ладно, девочка, ты ни в чём не виновата, это же Джованни!

ПОСЛУШНИЦА: Нет, нет (в слезах выбегает из-за стола)… Ах, оставьте!..
Пауза. МОНАХИНЯ уходит вслед. СЫН И ТАРДЕЛЛИ иронично улыбаются, стараясь сдерживать себя. КАРДИНАЛ невозмутимо пережёвывает пищу.
ОТЕЦ: Он же говорил, что толерантно относится к проявлениям религиозности…

МАТЬ (пожимает плечами, все молча продолжают питаться).

СЦЕНА 15
Гостиная, полутьма. С улицы входит ДЖОВАННИ в весёлом подпитии, насвистывает неаполитанские песенки. Из другой двери появляется ПОСЛУШНИЦА, при виде ДЖОВАННИ в замешательстве останавливается.
ДЖОВАННИ: О! А что это вы тут делаете одна, ночью, в ночной рубашке?

ПОСЛУШНИЦА: Я… я шла попить воды…

ДЖОВАННИ: А… а я только что пришёл из публичного дома, а перед этим я хорошенько посидел в одном месте с отличными ребятами!

ПОСЛУШНИЦА: У меня пересохло в горле…

ДЖОВАННИ: Так пейте! Вот вода (указывает на графин).

ПОСЛУШНИЦА: Очень жарко!

ДЖОВАННИ: Да, это ветвь Азорского антициклона. Я бы, кстати, тоже чего-нибудь выпил перед сном (находит бутылку виски, наливает стакан).

ПОСЛУШНИЦА: Я вся горю. Потрогайте мой лоб.

ДЖОВАННИ: Что это с вами?

ПОСЛУШНИЦА: Пощупайте мой лоб, он весь пылает!

ДЖОВАННИ: Может вызвать врача или отважных парней с брандспойтом?

ПОСЛУШНИЦА: Не надо никого вызывать! Можете потрогать мой лоб, мою щеку, трогайте что угодно (прижимается к ДЖОВАННИ)!

ДЖОВАННИ (брезгливо отстраняется): Грязная потаскушка!

ПОСЛУШНИЦА: Когда вы говорили за ужином о христианском сочувствии… весь вечер я долго думала об этом…

ДЖОВАННИ: Мразь!

ПОСЛУШНИЦА: Вы были правы.

ДЖОВАННИ: Животное!

ПОСЛУШНИЦА (задирает подол рубашки): Возьмите меня! Берите всю, без остатка!

ДЖОВАННИ: Меня сейчас вырвет.

ПОСЛУШНИЦА: Понижайте ваш уровень тестостерона, я готова на всё, лишь бы вы не делали глупостей и не ходили бы по этим ужасным заведениям, а могли бы сосредоточиться только на вещах духовных.

ДЖОВАННИ: Да пошла ты, сучка! Почему ты сразу не могла согласиться, что духовность – искусственное подавление естественности? (Отталкивает её, хочет уйти. Внезапно разворачивается, его мимика и интонации опять резко меняются)

Ещё сегодня вечером я испытывал к вам почти подлинное уважение за то, что вы пытаетесь скрыть свою скотскую сущность, пусть и под монастырскими хламидами, следуя примитивным религиозным табу. Но теперь, я полностью разбит и подавлен. Я разочаровался во всём. И всё это благодаря вам!!!

Глядя за ужином в ваши чистые и непорочные глаза, я полагал, что смогу запомнить их излучение и пронести этот свет через всю свою жизнь, как воспоминание об эталоне прекрасного. Но вы бесцеремонно растоптали во мне последние, еле пробивающиеся сквозь лживую и лицемерную суть межличностных отношений, ростки всего того романтического и идеалистического, которые я тщетно старался взлелеять и уберечь в бурях и штормах человеческой драмы!

Видно, мне не суждено жить в мире людей. Я немедленно отправляюсь в Микронезию, и буду курсировать на каноэ между островами. Прощайте!


ПОСЛУШНИЦА некоторое время стоит нагнувшись с задранным подолом. ДЖОВАННИ уходит на улицу, громко хлопнув дверью. Она нервно кусает губы, распрямляется, поправляет ночную рубашку и волосы. Пьёт воду, затем виски из стакана ДЖОВАННИ. Морщится, выплёвывает его на пол и сомнамбулично уходит.

Как ни в чём не бывало, с улицы возвращается ДЖОВАННИ, насвистывая неаполитанскую песню «О, вита… о, вита миа!». Допивает виски, берёт с собой бутылку, идёт внутрь дома.



СЦЕНА 16
Гостиная. ДЕДУШКА спит в инвалидном кресле в своём углу, по радио звучит классическая музыка, СЛУЖАНКА прибирается.
ГОЛОС ДИКТОРА: Вы прослушали арию из оперы Клаудио Монтеверди «Коронация Поппеи». А сейчас прозвучит увертюра Феликса Мендельсона к комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь».
С первыми нотами ДЕДУШКА просыпается, недовольно вертит головой, берёт трость и остервенело колотит ей по радиоприёмнику. СЛУЖАНКА бросается к радио, выключает его и ставит в граммофон пластинку с оперой Масканьи «Сельская честь». ДЕДУШКА успокаивается и засыпает.

Входят СЫН и ДЖОВАННИ.


СЫН: Тебя послушать, так ты вообще не встречал, ну скажем, тридцатилетних красавиц, которые не утеряли остатки очаровательной наивности, свежести и непосредственности мировосприятия, эмоциональной открытости.

ДЖОВАННИ: Послушай, тридцатилетняя красавица само по себе не такое уж частое явление, а ты говоришь о каких-то остатках, рудиментах свежести. Однако, в принципе, их можно понять, – тяжело быть постоянным объектом пристального внимания недоразвитых недоумков, которые тычут в тебя пальцем, присвистывают и плоско шутят вслед. Хотя на заре их привлекательности, смею заверить, подобные штучки им очень нравятся. Только потом это надоедает, юные принцессы начинают осознавать всю свою чертовскую силу и способности к манипуляциям мужчинами. Им кажется, будто они априори достойны «чего-то большего», и все им что-то должны лишь потому, что стоит такой принцессе притворно улыбнуться, как все золотовалютные запасы мира окажутся у них в распоряжении. А этими богатствами управляют, в основном, толстые лысые дядечки вместе со своими избалованными и наглыми отпрысками.

СЫН: Если ты имел в виду нашу семью, то мне совсем не хочется становиться членом этого убогого клуба, чтобы покупать красоток и катать их на яхтах. Ведь на свете есть по-настоящему добрые, милые и умные девушки, которые при этом действительно сказочно красивы и их не интересуют всякая мишура из мифов и легенд о красивой жизни.

ДЖОВАННИ: Покажи мне такую, – и я обессмерчу её имя! Нет, я догадываюсь, до какого-то определённого порога, связанного с возрастом, социальными контактами и с обыкновенным жизненным опытом такие девушки действительно существуют.

СЫН: Ну да. Правда, я знаю только одну.

ДЖОВАННИ: Это уже много. А сколько ей лет?

СЫН: Тринадцать… Это моя… моя хорошая знакомая. Но ты не подумай – она умней всех моих одноклассниц. Тех волнуют одни сплетни про кинозвёзд, новости косметологии, спортсмены и рок-музыканты. А те, с кем можно поговорить… ты же сам знаешь, чаще всего они малопривлекательны в качестве… да, такая уж дурацкая закономерность, что поделать.

ДЖОВАННИ: Даже не спрашиваю, где ты с ней познакомился. Не хотел бы тебя огорчать, но аккурат года через три она постепенно превратится в твоих нынешних ровесниц.

СЫН: Не думаю. По крайней мере, мне бы не хотелось так думать. И вообще, причём здесь Орнелла?

ДЖОВАННИ: Действительно, причем здесь… а кто это? А, ладно, если не желаешь говорить о своей малолетней подружке…

СЫН: Она вовсе не моя «подружка». Давай сменим тему.

ДЖОВАННИ: Конечно, давай. Вернёмся к нашим холёным зрелым красавицам, этаким породистым кобылицам в вечерних платьях, которые водятся на всяческих приёмах и фуршетах и кажутся такими обворожительно холодными в своей неестественной недоступности. Ну, что, опять не то? Но ты же сам спрашивал, Антонио. Не знаю, в чём проблема – одень дорогущий костюм и подкати на одной из папиных машин. Хотя, может кого-то привлекут и твои джинсы с поношенным свитером, а также дешёвый мотороллер, ради экзотики. Они же все давно пресыщены своими фешенебельными стойлами и скучают там дни напролёт, их даже тошнит только чёрной икрой и пирожными, это они сожрали популяцию осетров на Каспии и большую часть лобстеров в Карибском море. Чего тебе бояться? Главное, какая бы красивая женщина не стояла перед тобой – веди себя с ней, как с обыкновенной серой мышкой. Когда ты не хочешь производить особого впечатления, то как раз его и производишь. Всегда представляй, что перед тобой стоит нечто, не имеющее никакой ценности. Иначе все эти эмоции полезут из тебя бессистемно, хаотично, нелепо, ты станешь лепить всякую чушь и будешь выглядеть совершеннейшим болваном, даже если тебе захочется потерять голову намеренно. Ты молод и у тебя куча денег. Больше ничего не надо.

СЫН: Но я не имел в виду высокооплачиваемых проституток.

ДЖОВАННИ: А какая разница? Хорошо, тогда запомни главный принцип, которого надо придерживаться в этой ритуальной церемонии – принцип насилия над женщинами. Конечно, если неукоснительно следовать ему, то насиловать женщин за деньги и подарки – просто безнравственно. Прежде всего, – по отношению к деньгам. Есть и ещё один побочный эффект. Им это может очень сильно понравиться, и они захотят испытать акт насилия многократно.

СЫН: Боюсь, мне это не подходит. Да и потом, всё это выглядит как-то незаконно…

ДЖОВАННИ: Ты весь в отца. Прежде всего, следует насиловать только хорошо знакомых дам, чтобы не попасть в тюрьму. А если реализуешь свои возвышенные устремления с давно знакомой подругой, то получишь, помимо всего прочего, хоть какое-то эстетическое удовольствие.

СЫН: Но обычно у меня вызывают такое желание совсем незнакомые женщины.

ДЖОВАННИ: Так познакомься с ними. При этом лучше находиться в состоянии алкогольного опьянения. И при следующей встрече она сама оправдает тебя. А если девушка тоже перебрала со спиртным, то по правилам хорошего тона она должна сделать вид, будто ничего не помнит. А возможно ей и не придётся притворяться.

Но если ты абсолютно трезв и подходишь к объекту желания с самыми что ни на есть чистыми намерениями, то объект вряд ли воспримет твою логическую аргументацию. Так что лучше всего – напейся и не обременяй её своими дурацкими мотивами, высосанными из пальца.

Главное, необходимо иметь твёрдую убеждённость, что ты, как человек воспитанный и образованный, с прекрасным чувством юмора, можешь себе это позволить. Иначе эту женщину всё равно изнасилуют. Только кто-нибудь другой – не такой интеллигентный, галантный, без чувства юмора.

Если женщина предложит тебе немного ближе узнать друг друга, сходить вдвоём в театр или в ресторан – смело заявляй ей, что ты не лицемер, и немедленно осуществи задуманное. А если девушка пытается показать, что чересчур умна, – рассмотри проблему со всех сторон. Расскажи ей о свободе воли, углубись в физиологические аспекты бытия, проведи параллели с животным царством. А в конце, дай понять, что в этом эфемерном мире всё является иллюзией…


Входят КАРДИНАЛ, МОНАХИНЯ и ПОСЛУШНИЦА. СЛУЖАНКА тащит их чемоданы. ДЖОВАННИ осекается и мило улыбается.
ДЖОВАННИ: Доброе утро! Позвольте, я помогу вам (пытается вырвать чемоданы из рук СЛУЖАНКИ, но она не даёт их). А мы с Антонио как раз обсуждали феминизм, положение женщин на угольных шахтах…

ПОСЛУШНИЦА: А разве вы… не улетели в Микронезию?..

КАРДИНАЛ (делает знак, чтобы его подождали на улице, ПОСЛУШНИЦА и МОНАХИНЯ прощаются и уходят): Микронезия?.. О чём это она?

ДЖОВАННИ: Понятия не имею.

КАРДИНАЛ: Так… что вы скажете насчёт Стефании? Как вам показалось?..

ДЖОВАННИ: А, Стефания! Стефания… Вы разве не слышали, как вчера за ужином я соблазнял её всеми земными радостями. И мы ещё потом случайно встретились в темноте, ночью.

КАРДИНАЛ: Надеюсь, как всегда вы были очень убедительными?

ДЖОВАННИ: Да, и даже более того! (Шепчет КАРДИНАЛУ на ухо, тот смущается). Но всё без толку! Видите ли, она любит одного Господа. Больше, чем все его никчёмные творения. Она уверена в этом и её ничем не разубедишь. Так что смело отправляйте её в джунгли на Новую Гвинею и ни о чём не беспокойтесь – это вторая Мать Тереза. Сто процентов. Если позволите, я провожу вас до аэропорта.

КАРДИНАЛ: Это так любезно с вашей стороны, Джованни.
КАРДИНАЛ бережно берёт ДЖОВАННИ под руку, и они вместе уходят. СЫН подходит к граммофону, переставляет пластинку, ДЕДУШКА шевелится во сне. Немного подумав, СЫН лезет в подвал. Из комнаты появляются ОТЕЦ и МАТЬ.
ОТЕЦ: Дорогая, я же просил тебя – не надо никаких украшений, сними с себя все эти побрякушки. Не стоит давить на них лишней роскошью.

МАТЬ: Может, ты зря всё это затеял, зачем ты пригласил их сюда?

ОТЕЦ: Но ведь надо уже что-то с этим делать, принимать какое-то решение… Наверно, надо закрыть эти вызывающе роскошные гобелены занавесками, чтобы они чувствовали себя не так неуютно. Сильвана, сними эти картины, убери их куда-нибудь подальше (МАТЬ снимает одну картину и уходит). Так, хорошо…
В сопровождении ШОФЁРА входят мужчина и женщина средних лет, одетых с претензией на респектабельность.
ШОФЁР: Синьор и синьора Росси, хозяин. Я привёз их, как вы и просили.

ОТЕЦ: Рад вас видеть. Проходите, не стесняйтесь. Меня зовут Бернардо Конте.

СИНЬОРА РОССИ (пугливо озираясь): Вы написали, что с Орнеллой всё в порядке… у неё всё хорошо?

СИНЬОР РОССИ (грубо): Где наша дочь?! Отвечайте немедленно! (СИНЬОРА РОССИ дёргает его за руку, пристыжено смотрит на него)

ОТЕЦ: Прежде всего, хочу вас успокоить, – Орнелла находится у нас дома. Рокко, позови её.

ШОФЁР (открывает люк): Орнелла, выйди на минутку, к тебе пришли.

ОРНЕЛЛА (вылезает из подвала очень удивлённая, на ней дорогое красивое платье, волосы красиво расчёсаны, на лице совсем немного косметики): Мама… отец…

СИНЬОРА РОССИ: Матерь Божья, дочка, что они с тобой сделали? И откуда на тебе эта одежда? (Хочет подойти, обнять дочь, вмешивается СИНЬОР РОССИ)

СИНЬОР РОССИ: С каких это пор ты начала красить губы? Посмотри на себя, ты похожа на уличную девку. Ну-ка, поди сюда, сейчас я тебе задам!

ОРНЕЛЛА: Синьор Бернардо…

СИНЬОР РОССИ: Да, мы бедняки, но у нас всегда было чувство собственного достоинства. У нас есть гордость!!! Это ты так воспитала её!

СИНЬОРА РОССИ: Я? В чём я провинилась?

СИНЬОР РОССИ: А кто же? Я сутками пашу на заводе, вкалываю в две смены.

СИНЬОРА РОССИ: Знаю, как ты вкалываешь. Ты сутками просиживаешь в барах с дружками, такими же пьяницами и лентяями, обсуждая футбольные матчи, в то время как я стираю, готовлю и убираю за тобой и ещё девятью детьми.

ОТЕЦ: Прекратите свою площадную брань! Я позвал вас сюда не для того, чтобы выслушивать вашу ругань.
Из подвала появляется СЫН. Стоит, ничего не понимая.
СИНЬОР РОССИ: А это ещё кто? Он что, был там с моей дочерью?! Где это видано?! Шлюха!!! (Достаёт из брюк ремень, его жена бросается к нему, ОРНЕЛЛА испуганно прижимается к СЫНУ)

СИНЬОРА РОССИ: Франческо, не надо. Только не здесь! Что о нас подумают?

СИНЬОР РОССИ: А мне плевать!

ОТЕЦ: Молчать! Это мой сын, это и его дом, и он может свободно передвигаться по нему. Тем более в подвале он выращивает гибридные штаммы патогенных бактерий. Да, он увлекается микробиологией и при этом не хочет становиться банкиром, мечтает о карьере лесоруба… И почему я должен объяснять вам всё это?..

Синьора, вижу, вы благоразумная женщина, пройдёмте в мой кабинет. (Звонит в колокольчик, входит СЛУЖАНКА). Мариза, будьте добры, принесите лучший коньяк и сигары. Рокко, составь компанию нашему гостю, с ним невозможно разговаривать. Проводи его к себе в гараж, выпейте, покурите, пусть он придёт в себя.
В гостиной остаются СЫН и ОРНЕЛЛА, они садятся на диван и ошарашено молчат. Наконец, приходят в себя.
СЫН: Ничего себе у тебя папаша! Я думал, он убьёт нас по очереди своим ремнём.

ОРНЕЛЛА: Мне так неловко перед всеми вами. Но не подумай, что он специально так себя ведёт. Отец совсем не злой, просто… просто… Антонио, я не знаю, как объяснить.

СЫН: Да я и не думаю. Не надо ничего объяснять. На его месте я бы уже давно совершил что-нибудь из ряда вон выходящее, будучи в состоянии аффекта. Я поражаюсь терпению твоего родителя!

ОРНЕЛЛА: Ты правда так считаешь?

СЫН: Безусловно!
Входят ОТЕЦ и СИНЬОРА РОССИ.
ОТЕЦ (отсчитывая купюры): Я хочу, чтобы всё выглядело законно. Поверьте, у нас она ни в чём не будет нуждаться. Я не говорю, что у вас ей было плохо…

СИНЬОРА РОССИ: Да я и сама вижу, она научилась со вкусом одеваться, и вообще – вся как-то прямо расцвела!

ОТЕЦ: Естественно, я не возражаю, если изредка, да хоть два раза в год, вы будете навещать дочь. В конце концов, вы же её биологические родители, несмотря ни на что. Конечно, мы не должны распространяться о наших договорённостях, вы ведь понимаете…

СИНЬОРА РОССИ: Разумеется, синьор Конте, я всё понимаю. А где мой муж?
ОТЕЦ звонит в колокольчик, просит СЛУЖАНКУ сходить за СИНЬОРОМ РОССИ. СИНЬОРА РОССИ целует дочь, и они тепло прощаются. Через некоторое время тот появляется в обнимку с ШОФЁРОМ. Он дымит сигарой, брюки болтаются на нём, потому что ремень до сих пор у него в руке. Верхняя пуговица рубашки расстёгнута, галстук набекрень. Проходя мимо спящего ДЕДУШКИ, СИНЬОР РОССИ приподымает воображаемую шляпу и заплетающимся языком произносит: «Моё почтение!». СИНЬОРА РОССИ пытается освободить ШОФЁРА от объятий мужа, однако тот никак не хочет уходить. СЛУЖАНКА приносит на подносе бутылку дешёвой граппы, СИНЬОР РОССИ выпивает на брудершафт с ШОФЁРОМ полный стакан. СИНЬОРА РОССИ помогает ему засунуть ремень в брюки, застёгивает пуговицу, тащит его к выходу.
СИНЬОР РОССИ (грозя кулаком ОРНЕЛЛЕ): У-у-у!!!

СИНЬОРА РОССИ: Ладно, ладно, угомонись. Полюбуйтесь-ка на него… и не стыдно вести себя так в доме у приличных людей?

ОРНЕЛЛА: Я не могу на это смотреть!
ОРНЕЛЛА спускается в подвал, а её родители уходят.
СЫН: Что это ты задумал?

ОТЕЦ: Я решил официально удочерить Орнеллу. Мои адвокаты почти подготовили почти все бумаги, теперь это дело ближайшего времени. Нужно было обсудить кое-какие мелочи с её родителями.

СЫН: Отличная идея! Думаю, ей действительно будет гораздо лучше у нас. Стоит только взглянуть на этого синьора Франческо. Настоящий питекантроп.

ОТЕЦ: Да уж, а его взгляды на воспитание и жизнь в целом… Скажи, я бил тебя когда-нибудь?

СЫН: Не бил. Никогда.

ОТЕЦ: правильно. Только один раз, когда ты чуть не выменял дедушкины пластинки на леденцы своему школьному приятелю.

СЫН: Но тогда я заслужил это. Мне было семь лет, и я мало что понимал в классической музыке. К тому же, ты ведь не поднимал на меня руку, а всего лишь пригрозил пистолетом и заточил меня на трое суток в этом подвале.

ОТЕЦ: Зато теперь ты вырос приличным человеком.

СЫН: Да, по-моему, ты правильно поступил, что вытащил Орнеллу из болота нищеты, из лап этого тирана с рабочих окраин.

ОТЕЦ: Мне тоже подчас кажется, будто я совершил свой самый лучший поступок в жизни. Не удивлюсь, если этот синьор Росси грязно домогался дочери с самого её детства. Бедная девочка!

СЫН: Считаешь, он способен на такое? Не исключено… Я никогда не говорил с ней об этом, боясь лишний раз травмировать её.

ШОФЁР: Хозяин, что делать с остатками вашего лучшего коньяка? Этот синьор Франческо заявил, что его пить бесполезно, он, дескать, «как следует не продирает».

СЫН: Отец, можно я допью коньяк в гараже с Рокко?

ОТЕЦ: Конечно, не выливать же его в канализацию.

СЦЕНА 17
ОРНЕЛЛА, причудливо обёрнутая в белую материю, стоит посреди подвала в статичном положении, изображая то ли нимфу, то ли античную богиню. ОТЕЦ стоит за мольбертом, внимательно смотрит на неё и что-то тщательно прорисовывает на холсте.
ОТЕЦ: Великолепно! Однако боюсь, мне не хватит красок и таланта, чтобы правдиво передать и увековечить такое. Я же совсем не умею рисовать.

ОРНЕЛЛА: Уверена, вы недооцениваете свои способности. Уже готово?

ОТЕЦ: Ещё чуть-чуть, чего-то не хватает… потерпи немного (возвращается к холсту, берёт кисть, продолжает кропотливую работу).

Я так рад, что всё благополучно разрешилось. Теперь тебе никто не запретит свободно передвигаться по дому, дышать свежим воздухом в саду, плавать в бассейне. Ты можешь выезжать в город и гулять по площадям и переулкам, когда захочешь, в сопровождении нашего шофёра. Ты же знаешь, как неспокойно на улицах, это для твоей же безопасности.



ОРНЕЛЛА: Я не буду выходить без веских причин, не поставив вас в известность. Мне не хочется волновать вас, синьор Бернардо. Могу ли я попросить об одном одолжении?

ОТЕЦ: Проси о чём пожелаешь. Я сделаю всё ради тебя.

ОРНЕЛЛА: Можно мы поедем в супермаркет и наберём много игрушек, а потом заедем в кондитерскую и накупим тортов и пирожных?

ОТЕЦ: Зачем это?

ОРНЕЛЛА: Это для моих братьев и сестёр.

ОТЕЦ: Конечно, милая. Всё, что хочешь. Мы передадим эти подарки малышне.

ОРНЕЛЛА: Но возможно ли мне самой…

ОТЕЦ: Видишь ли, Орнелла… когда все бумаги будут выправлены и заверены официально… понимаешь, мне бы не хотелось лишних пересудов, наглой клеветы, соседских сплетен. Ты же знаешь, как люди начинают выдумывать Бог знает что! Поэтому, тебе пока не стоит появляться в том районе.

ОРНЕЛЛА: Да, я всё понимаю.

ОТЕЦ: Но совсем скоро мы пригласим их всех сюда!

ОРНЕЛЛА: Правда?!

ОТЕЦ: Конечно! Ведь Рождество не за горами. Нарядим ёлку, позовём клоунов и музыкантов. Вот это будет праздник!

ОРНЕЛЛА: Но до Рождества ещё целых три месяца.

ОТЕЦ: Неужели?.. И точно. Но они пролетят незаметно! Ведь ты продолжишь получать образование. И при этом тебе не надо будет ходить в школу! Все обязательные дисциплины и факультативные предметы будут преподаваться прямо здесь – в этом полуподвальном помещении, ставшем тебе вторым домом! Здесь тебе никто не помешает овладевать научными знаниями. Мы с Сильваной уже составляем расписание.

ОРНЕЛЛА: Здорово!

ОТЕЦ: А на каникулах мы поедем к морю! Куда бы ты хотела?

ОРНЕЛЛА: Не знаю, я ещё ни разу не была на море.

ОТЕЦ: Мы отправимся на Реюньон! Говорят, там превосходные пляжи, и совсем нет репортёров и назойливых соседей. А рядом с ним есть остров, так там вообще никого нет, только одни черепахи.
В подвал спускается ШОФЁР. ОТЕЦ делает жест рукой, чтобы он уходил, однако ШОФЁР продолжает спускаться. ОРНЕЛЛА поворачивает голову.
ОТЕЦ: Нет, нет, не шевелись! Замри! Какая удачная поза!

ШОФЁР: Хозяин, там наверху ваш…

ОТЕЦ: Не сейчас, Рокко! Вставай вон туда!

ШОФЁР: Сюда, синьор?

ОТЕЦ: Нет! Вот, да, вставай. Будешь изображать подглядывающего из-за деревьев сатира, снедаемого похотью.

ШОФЁР: Мне переодеться?

ОТЕЦ: Нет, только прими соответствующую позу, и глаза… сделай их выразительней (ШОФЁР принимает нелепую позу, выпучивает глаза и наливается кровью). Отлично, даже не пришлось вживаться в образ. Орнелла, ты больше не испытываешь отвращения к Рокко за то, что он с тобой проделал?

ОРНЕЛЛА: Что вы, синьор! Ведь сделал он это не по своей воле, а из желания угодить вам и добросовестно выполнить приказ работодателя. Мне так же известно, что вы отдали его не по какой-то низменной прихоти, а из естественного устремления к высоким идеалам постижения прекрасного.
ОТЕЦ опускает кисть. Он очень взволнован и растроган. Отпихивает от себя художественные принадлежности, достаёт фотоаппарат и делает снимки.
ОТЕЦ: У меня опять ничего не получилось! Я бессилен перед инструментами Творца, жалок и ничтожен, если не могу создать даже миража подобия... Хорошо, нами изобретена цифровая техника. Рокко, отнесёшь эти фотографии Альберто, пусть смонтирует полотно в духе античных пасторалей. Как ни странно, у него получаются не только портреты его голубых приятелей и полуголодных отощавших девиц с подиумов. Передай ему, чтобы он не испортил готовый шедевр, от него требуется только удачное обрамление. Орнелла, пройдём в библиотеку, давно хотел тебе показать… Не переодевайся. Пошли прямо так.
ШОФЁР забирает фотоаппарат, ОТЕЦ прибирает кисти и краски. Открывается люк, с шумом и смехом к ним спускается СЫН с девушкой. Она модно одета и накрашена, ведёт себя раскованно.
ШОФЁР: Я как раз пытался вам сказать…

ОТЕЦ: Что это вы такие счастливые? Вы что – ограбили банк?

СЫН: Пап, можно Кристина поживёт у нас пару дней? Помнишь, мы с тобой говорили.

ОТЕЦ: Ты убежала из дома?

СЫН: Ну, в общем…

ОТЕЦ: Отец в курсе?

КРИСТИНА: Конечно!

ОТЕЦ: Тогда ладно. Переночуешь здесь. Но только на пару дней…

<< предыдущая страница   следующая страница >>