Под пляску смерти - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Под пляску смерти - страница №3/3


Ранение - госпиталь - мусорная куча
Перед войной мы на демонстрациях пели: «... И врага разгромим малой кровью, могучим ударом». Когда война началась «могучих ударов» пришлось ждать два года, а Победу мы встретили, утонув в крови 25 миллионов жертв.

Уже на второй день войны наш класс, недавно сдавший экзамены и ставший выпускным, помогал учителям освобождать здание нашей школы под госпиталь. Десятки тысяч подобных учебных зданий (школ, техникумов, институтов) были по всей стране отданы под военные госпитали, но уже на второй год войны все эти госпитали были переполнены.

В ближайших к Москве городах, как наш Серпухов, да и на расстоянии многих сотен километров от Москвы, свободных мест в госпиталях не было уже на четвёртый месяц войны.

Раненый под Москвою генерал Дмитрий Данилович Лелюшенко, командовавший тогда 5-ой Армией, вспоминал: «18 октября (1941) меня отправили в город Горький (теперь - Нижний Новгород)... вскоре выяснилось, что в здешних госпиталях мест нет, и нас повезли дальше на Восток, в Казань. В Казани госпиталь помещался в здании техникума».

Вот так! Если для генерала, командующего Армией, не сразу нашлось место в госпитале, то можно представить, как мало было надежды на место в госпитале у раненых рядовых бойцов. В лучшем случае их отправляли далеко за Урал. В Университетском общежитии я жил с раненым, лежавшим в госпитале в городе Коканде в далёком Туркестане, куда даже скорые поезда в довоенное время шли несколько суток.

Но прежде чем быть доставленными в отдельные госпитали, раненым приходилось испытать многие мытарства в пути.

Так в сентябре 1941 г на Савёловском вокзале скопилось много тяжело раненых, ожидавших дальнейшей отправки. Среди них был генерал (впоследствии маршал) А.И.Ерёменко, который позвонил Начальнику тыла Красной Армии А.В.Хрулёву. Тот быстро приехал, и с его помощью скопление раненых было ликвидировано. Но для этого потребовалось вмешательство Начальника тыла! Такое же вмешательство генерала армии А.В.Хрулёва оказалось необходимым, чтобы организовать вывоз раненых с Волховского фронта. С какими же затруднениями встречались раненые, когда им не помогал сам Начальник Тыла Красной Армии?

С первых дней Советской власти здоровье населения нашей страны находилось в полном пренебрежении у правящей клики так называемых коммунистов. Средства на здравоохранение отпускались самые ничтожные; врачи за свою работу получали оплату самую мизерную, не соответствующую их квалификации и ответственности; поэтому талантливая молодёжь не шла в медицинские учебные заведения, и в стране постоянно ощущался недостаток врачей и медицинских сестёр. В больницах можно было видеть постоянные очереди, в которых больные простаивали целыми днями, а к врачам, заслужившим добрую славу, вставали в очередь задолго до начала приёма. В стране постоянно недоставало лекарств, медикаментов и лечебного инструментария.

Начавшаяся в 1941 году кровопролитнейшая из войн, которые когда-либо знало человечество, с первых дней вызвавшая невиданный и непредусмотренный поток раненых, парализовала медицинскую службу нашей Армии. «Медицинская служба Красной Армии оказалась совершенно неподготовленной к войне; она вынесла натиск войны только благодаря невиданному героизму, величию духа и нечеловеческих усилий медицинских работников, от врачей до санитаров.

Советские полководцы обычно ограничивают свои воспоминания и размышления разбором своих победных сражений, избегая писать о неудачах. Тем более редко они обращают внимание на судьбу раненых в боях. В глазах полководцев главное - их победы, которыми они отчитывались перед суровой Ставкой и перед историей; судьба людей, принёсших жизнью своей им эти победы, полководцев уже мало волновала.

Я мог видеть работу полевого госпиталя в самые первые месяцы войны, когда наш отряд работал над созданием очередного рубежа обороны где-то в Смоленской области. Мы размещались в деревенском сарае неподалёку от госпиталя - брезентовой палатки, к которой от передовой подъезжали грузовики-полуторатонки, привозившие раненых. Иногда раненые лежали на соломе, иногда - на досках кузова. Их снимали из машин и клали рядком возле палатки госпиталя. Иногда из палатки выбегали работавшие там мед. сестры. На их лицах я видел смертельную усталость. Я как-то не помню стонов" и криков раненых. Запомнились мне умершие, лежавшие рядком у края братской могилы. Под вечер протрещал жиденький винтовочный салют - последняя почесть погибшим воинам; над братской могилой поднялся низенький холмик, в который была воткнута дощечка с трехзначным (!) номером. Шел пятидесятый день войны.

Вот что видел я в самом начале войны. А вот, что увидела художница Софья Сергеевна Уранова в Тульской области весной 1942 года: «Мне не забыть тот день, когда нас откомандировали в медсанбат помочь медперсоналу - так много было раненых. Когда я вышла из машины, перед глазами открылось страшное зрелище: на I огромной луговине, прямо на земле, на сломе или сене лежали раненые. Их было много - не сосчитать! Серые, побуревшие шинели и гимнастёрки, окровавленные бинты... Крики и стоны доносились из операционных палаток».

Прошел еще год, и обстановка приобрела еще более жестокий характер. Один из немногих военачальников, обращавших внимание на работу войсковых медпунктов, герой Сталинградской битвы маршал Василий Иванович Чуйков писал: «Замечаю много непорядков на этих медпунктах: раненых еще не накормили; они лежат под открытым небом; просят пить; повязки от обильной крови и пыли похожи на выкрашенный лубок... ночью раненых прибывает (из Сталинграда) так много, что где же справиться?

В Новгородских болотах был найден документ проверки полевого госпиталя № 2181, размещавшегося в домах и палатках деревни Новая Коротесь. Проверка показала, что в помещениях госпиталя грязно и холодно; часть раненых лежит на полу без всякой подстилки, в одежде; раненые по несколько дней не умываются, по пяти дней лежат без перевязки...

И, наконец, страшные слова, которые я вынес в заголовок этого раздела: «трупы умерших красноармейцев не хоронятся по несколько дней, а выносятся в сарай и складываются на грязь и мусор».

Какая дикая картина страшной бесчеловечности: человек ценился до тех пор, пока из него можно было извлечь какую-нибудь пользу; как только у человека переставало биться сердце, и никакой корысти он уже не обещал - его выбрасывали в мусор. И это делалось в стране, обещавшей людям счастливое будущее!

«Живешь - воз прёшь, умрёшь - на гробу унесёшь». Как в воду глядели русские люди - про себя пословицу придумали! На случай войны эту пословицу надо было бы изменить: «Живешь - воз прёшь, а умрёшь - и в гроб не положат". Читая сегодня редкие и скупые воспоминания о раненых и госпиталях времён Великой войны 1941 - 1945 гг., не можешь избавиться от сознания полной неподготовленности медицинской службы Красной Армии и Флота к большой войне; о непродуманности, беспечности и преступном равнодушии, пренебрежении к судьбам раненых защитников Советского Отечества. Читаешь ли стихи Александра Трифоновича Твардовского или разглядываешь фото, на котором хрупкая девочка-санитарка волочит на шинели грузного раненого, невольно думаешь: разве нельзя было изобрести легкие, удобные, скользящие по земле подстилки, на которых можно было бы удалять раненых с поля боя?

Упадёшь ли как подкошенный,

Пораненный наш брат,

На шинели той поношенной

Снесут тебя в санбат.

Армия не была обеспечена медикаментами - для перевязки раненых приходилось рвать на бинты нижние рубашки; в госпиталях не хватало нужных лекарств. У нас в военном училище вспыхнула эпидемия гепатита - лечили клизмами. Заболевшие каждое утро выстраивались в госпитале в очередь за очередной порцией животворной водицы.

Или вот - вспоминала Ирина Николаевна Левченко о боях 1941 года под Смоленском «В палатке на козлах стояли двое носилок. Они заменяли операционные столы». Неужели за годы Сталинских пятилеток нельзя было разработать системы удобных походных операционных столов, а не пользоваться козлами? Разработать, пустить в производство и в достаточном числе, с запасом обеспечить все армейские медсанбаты? - всё было можно, но руководство медицинской службы Армии об этом не думало.

К концу 1941 г немцы ворвались в Крым, возникла угроза Севастополю - главной базе Черноморского флота. Севастополь готовился к обороне. В городе было недостаточно врачей и другого медицинского персонала, чтобы обеспечить поток раненых. «В Инкерманских штольнях врачи работали день и ночь на 30-ти операционных, столах, и всё же не успевали оперировать всех поступавших раненых... Хирург С.М.Марменштейн и операционная сестра А.С.Айрапетова во время декабрьских боёв провели более двухсот сложных операций...», - пишет в книге «Героический Севастополь» П.А.Моргунов.

Пытаясь восполнить недостаток хирургов, в Севастополе начали готовить хирургов из терапевтов и врачей других специальностей, и учить медсестёр самостоятельной обработке ран. И вот в этих условиях начальник санотделения А.И.Власов получил от начальника Санотдела Флота приказ свернуть флотские госпитали и лазареты, а их личный состав отправить на Кавказ. «С 6 по 13 ноября во время боёв по отражению наступления противника происходила передача армейским медикам материалов по лечебному, эвакуационному и санитарно-эпидемиологическому обеспечению Севастопольского Оборонительного Района. Армии были переданы все лечебные учреждения базы... Вскоре вся медико-санитарная служба флота была эвакуирована на Кавказ», - пишет П.А.Моргунов. Вся забота о раненых была возложена на армейских медиков Приморской армии, отошедшей к Севастополю.

Рассказ о величайшем преступлении и несмываемом позоре советских медслужб мне хочется начать с воспоминания о картине знаменитого русского художника Василия Васильевича Верещагина «Забытый» (70-е гг.. XIX века). Картина эта тогда вызвала бурю возмущения в русском обществе. На ней был изображен русский солдат, забытый на поле боя отступившим отрядом. Все военные в один голос утверждали, что в русской армии «забытых» не бывает и быть не может. В.В.Верещагин картину уничтожил.

Прошло всего несколько десятков лет, и дважды герой Советского Союза генерал Д.Д.Лелюшенко в своей книге «Москва-Сталинград-Берлин-Прага» (изд. 1970 г) был вынужден опубликовать страшные факты: «Жители села Семёновское и Псарёво близ С.Бородино Анастасия Ивановна Бойкова, Любовь Илларионовна Дрозд, Анастасия Григорьевна Канаева, Мария Петровна Николаева, Василий Варфоламеевич и Анна Петровна Филипенковы, Григорий Сидорович Савченко и другие подобрали на поле боя около 150 тяжелораненых солдат и офицеров 5-ой Армии... вылечили и спасли им жизнь (стр. 64).

Здесь уже не один «забытый», а полтораста бойцов оставлены на поле боя! В послевоенные годы едва вздохнувший народ наш столкнулся со страшным фактом: на обширных пространствах сражений Великой Отечественной Войны стали находить тысячи тысячи незахороненных бойцов Красной Армии.

Газета «Красная Звезда» от 27 октября 1990 г. поместила следующее письмо, подписанное маршалом В.Куликовым, генералом армии И.Шкодовым и И.Клочковым. В письме этом, в частности, говорится: «Необходимо ежегодно передавать земле 120 тысяч павших воинов, чтобы завершить планируемые мероприятия к 50-летию Победы в Великой Отечественной Войне...»

Сколько среди этих сотен тысяч было действительно убитых, а сколько раненых, которых можно было вернуть к жизни, которым можно было бы подарить десятилетия полнокровной, плодотворной жизни? Советская Армейская Медслужба этого не сделала.


За далёкие пригорки

Уходил сраженья жар,

На снегу Василий Тёркин

Не подобранный лежал,

...

Дрогнул Тёркин, замерзая



На постели снеговой –

Так пошла ты прочь, Косая,

Я солдат еще живой.
Солдатская дружба, фронтовая любовь, Занятия и развлечения, язык
В апреле 1945 года, за несколько дней до окончания Великой войны генерал-лейтенант Николай Александрович Антипенко - один из способнейших руководителей нашей армии, так говорил об условиях существования миллионов бойцов в годы войны: «Вдумайтесь только: четыре года прожить в окопах, блиндажах, землянках, спать на сырой земле не раздеваясь; умываться кое-как; изредка бриться; жить в постоянном нервном и физическом напряжении, под непрекращающийся грохот ружейно-пулемётного, артиллерийского, авиационного огня; слышать стоны раненых; • навсегда терять товарищей; гнать мысли, что и тебе, возможно не дожить до конца войны...»

В этих словах выдающегося русского военачальника, в котором' сочетались выдающийся ум и редкая человечность, правдиво и ярко описана обстановка жизни бойцов в годы войны - обстановка, в которой сплелись кошмары худших кругов ада. Казалось бы, что эта обстановка должна ожесточить людей, убить в них все человеческие движения души; этого не произошло. Причиной этому, помехой озверению стала врождённая доброта русских людей - а они составляли большинство в советских армиях - и какая-то тихая, безмолвная покорность Року, Судьбе. Эти два свойства отличали наших воинов от всех иных. После войны немецкие женщины говорили: «Русский солдат? - Солдат, как солдат. Американский солдат? - О, это очень плохо!»

Американское командование было вынуждено отвести с территории Германии еврейскую дивизию, начавшую дикий террор в немецких землях. Трудности армейской жизни, тяготы и лишения
фронтовой жизни отступали перед солдатской дружбой – этим удивительным цементом, возникающим только в солдатском строю и скрепляющим солдатские сердца на всю жизнь. Подобно незримому цементу, армейская дружба превращала воинскую часть в единый организм с одним общим дыханием, одной целью, одной болью, сберегающей общую память.

Герой Советского Союза подполковник-танкист Ирина Николаевна Левченко так пишет об армейской, фронтовой дружбе: «часто так бывает на войне: встречаются совсем незнакомые люди, а через какой-нибудь час они уже друзья. Хорошие товарищеские отношения на фронте устанавливаются быстро. Закрепляются в работе, боях и живут долгие годы. Святое чувство дружбы к фронтовому товарищу очень высоко ценилось на войне». Задумавшись о той же солдатской дружбе, старший лейтенант артиллерист Виктор Михайлович Нечаев записал в своём фронтовом дневнике: 16 января 1945 года.

Чувство единой семьи, взаимная выручка и сила, которая двигает нас к победе, удесятеряют в тебе силы. Как в рабочей артели, каждый хочет показать, что он не последний, и он тоже настоящий товарищ, и свою артель не подведёт. Если нужно - пожертвует собой, но не сбежит, чтобы о нём могли думать только хорошее, и это товарищество родит героизм, о котором сами герои и не думают».

Солдатская дружба хранилась и в те недолгие промежутки времени, когда солдат оказывался оторванным от своих товарищей, что чаще всего вызывалось его ранением, Подлечившись в медсанбатах, солдаты стремились непременно вернуться в свою часть, будто в свой родной дом.

Московская художница Софья Сергеевна Уранова, все годы прошедшая с артиллерийской частью и получившая короткий отпуск, приехав в Москву, потом вспоминала: «Очутившись в городе, я с первого же дня почувствовала оторванность от своих боевых товарищей, только и думала, как бы скорее вырваться обратно».

Солдатская дружба, скреплявшая незримыми узами солдатский строй, проносилась через всю жизнь. И у меня была такая дружба, прерванная смертью армейских друзей; и я несу память о них, и буду нести до конца моих дней. «Великое фронтовое братство, как мы верим в него!» - восклицает, вспоминая дни войны, фронтовик В.Черняк.

Но та же верность фронтовому братству чуть было не поставила Героя Советского Союза, впоследствии полковника, лётчика Георгия Гордеевича Голубева перед военным трибуналом. «Чего только не стерпишь ради "общества" - заключает он, описывая свои злоключения в книге «В паре с "сотым"».

Помимо армейского товарищества много помогала сносить лишения и удары войны природное добродушие и насмешливость русского солдата. Проносится низко над повозкой немецкий самолёт «Мессершмидт» - «Ишь, сатана, пешком ходит!» - говорит возница.

«Интересно, почему так устроен мир, - говорит Володя своему другу, шоферу Захару Лебедеву, - я хочу домой, а меня не пускают. - А ты садись в поезд и дуй, - простодушно советует друг. - Оставь записку командиру: так, мол, и так, решил навестить жену, а вы без меня пока не воюйте!»

Подобными шутками был наполнен весь фронт, от Заполярья до Новороссийска, забывались одни шутки, на смену им рождались другие.

«Солдаты не любят унывать - всегда на языке шутка и неисчерпаемый юмор», - заметила в 1943 г еще в Тульской области Софья Уранова. Чаще всего солдатская шутливость выражалась в прозвищах. Нашего старшину в училище почему-то прозвали «кошкодавом». Командира взвода ополченцев за сходство окрестили «самоваром». По всем фронтам гвардейские миномёты называли ласково «Катюши». Подставки под телеграфные кабели фронтовым связистам были известны как «гитары». Немецкий шестиствольный миномёт прозвали «скрипачом», а немецкий истребитель «Мессершмидт-109» был прозван «худым», наш штурмовик ИЛ-2, «горбатый», немецкий бомбардировщик «Юнкерс-57», был известен по прозвищу «лаптёжник», потому что летал с неубирающимися шасси, напоминавшие ноги, обутые в лапти. И много, много разных свидетельств солдатского остроумия хранит «окопный» фольклор времён Великой Отечественной войны 1941 -1945 гг..

Нечеловеческое напряжение, изнурительный труд, постоянная угроза смерти не лишили наших бойцов чувства прекрасного; они могли восторгаться великолепием солнечного восхода, нежностью цветка мать-и-мачехи, за ночь выросшего на бруствере траншеи, и беззаботной трелью соловья в густом ивняке на берегу реки, которую завтра придётся им форсировать, и в тихих водах которой смерть настигнет многих из них. Это будет завтра, сегодня соловей поёт о любви, которую не знают многие юные бойцы, заслушавшиеся усердного певца.

Война не только не смогла убить человеческого стремления, ожидания и восприятия красоты жизни - она, напротив, усилила и обострила это восприятие.

1945 год, Германия. Виктор Михайлович Нечаев вспоминает: «Из разбитой комнаты, с выбитой стеной и окном, видны двор и часть города, догорают отдельные дома, бои стихли. Пленных немцев ведут по городу по тёмному, мокрому шоссе. В комнате стоит пианино; на нём фонарь со свечой, который вырывает своим слабым светом отдельные предметы, лица солдат. Разведчик с какой-то шашкой сидит на диване. Я играю на пианино. Музыка эхом звучит в этой разбитой комнате. Незнакомый солдат с автоматом, облокотившись на пианино, слушает и плачет тихо. О чём он плачет? О чём плакал солдат? Может быть, он вспомнил тульскую деревню Стрикино, из которой он был взят на войну, и которая теперь была вся разбита. Ни кола, ни двора, и ни одной живой души, ни людей, ни скота, ни птицы! Крыши сорваны, окна и двери выбиты, обгорелые деревья торчат на месте прежних садов...»

О чём еще мог плакать солдат? - Может быть ему вспомнилась весна 1942 года и концерт московских артистов в старом капонире (укреплении), приспособленном под «зрительный зал»? «Народу набилось так много, что стояли, прижавшись друг к другу, и так тесно, что невозможно было аплодировать. Своё одобрение артистам публика выражала главным образом дружным топотом и криками «Браво!» По брезентовой крыше выбивал барабанную дробь дождь... Мне казалось, что лучшего концерта я никогда не слышала... Не удивительно, что в эту ночь почти никто не спал, только и слышались % разговоры о концерте, о Москве. Тяжкие годы войны не могли убить память мирного прошлого, и оно, казавшееся теперь особенно прекрасным, с утроенной силою напоминало о себе, звало к себе, призывно звучало в истерзанных солдатских душах.

«Поздно вечером, когда взошла луна, в нашей землянке собрался народ, пришел старший лейтенант А.П.Бенедиктов и долго играл на гитаре. А как бойцы любят слушать его!.. Как магнит влечёт к себе звук гитары солдатскую душу. Стоит только появиться Бенедиктову на батарее - смотришь, вокруг него уже сборище. Особенно вот сейчас, когда наступают тяжелые времена - бойцы ждут не дождутся его приход а».

Подходила к победному для нас концу война; лавина наших войск катилась по Европе, бойцы тяжелее переносили усталость, накопившуюся на долгом пути к победе; требовалась разрядка. Вот, в руки бойцов попадает трофейный патефон с набором граммофонных пластинок; они выносят патефон на улицу, ставят на мостовую, заводят; вокруг собирается толпа солдатская, и начинаются танцы.

А вот другая картина: из ворот немецкого имения появляются два бойца; один усердно колотит в старый немецкий барабан, отбивая такт, а другой на трофейном аккордеоне весело наигрывает «Камаринскую». Звуки музыки привлекает к себе других бойцов, они окружают музыкантов, и начинается самодеятельность.1В то время воспрявшая от поражений Армия, стремясь скрасить солдатские боевые будни и ослабить напряжение боёв имела в своём составе и кинопередвижки и воинские клубы, в которых выступали приезжие артисты. Об одном концерте вспоминает летчик, Герой Советского Союза Константин Васильевич Сухов.

«Однажды собрались мы в клубе на концерт, а артисты где-то задержались. Начальник клуба с ног сбился, телефон оборвал. Что делать? И вдруг на сцену вышли два Героя Советского Союза: Александр Клубов и Николай Лавицкий и... заполнили паузу. Лавицкий хорошо играл на гитаре, играл и подпевал солисту Клубову.

Целый час выступал этот своеобразный дуэт. Исполнил несколько романсов Клубов, потом поочередно Николай Лавицкий и Александр Клубов читали стихи. Звучали со сцены Пушкин, Блок, Есенин.

Клубов знал на память десятки пушкинских стихов и прочитал несколько, потом читал Блока: «Русь», «На поле Куликовом». Затем вдвоём с Лавицким исполнили Есенина. Они пели: «Клён ты мой опавший», и многие в зале плакали. Здесь были и воины разных возрастов и эвакуированные и местные жители, и у каждого был свой «Клён».

Однажды и мне пришлось выступать в нашем полковом клубе, в какой-то коротенькой пьесе на тему войны. Из своей роли я сохранил в, памяти только слова: «Тебя на руках я донёс бы до дома». Помню еще рукоплескания наших отзывчивых, щедрых на аплодисменты зрителей, в большинстве своём - девушек связисток.

Боже! Как давно это было, и «как свежи были розы...»

Тяга к прошлому, к мирным занятиям в армейской жизни выражалась еще в страсти к рукоделию. У нас во дворе Училища стоял старый американский истребитель «Киттихаук». Когда мы сдали выпускные экзамены, ждали присвоения званий и отправки на фронт, бедный, но давно списанный «Киттихаук» был ободран курсантами-умельцами почти до скелета. Из материала его конструкций вырезали «птички» - авиационную эмблему на погоны, умудрялись плести даже «крабов» на фуражки. Ничего этого нам тогда при выпуске не полагалось. Из дюраля делали расчески, из плексигласа кабины пилота мастерили мундштуки и портсигары.

Судьбу немецкого самолёта, сходную с судьбой нашего бесхозного «Киттихаука» описывает бывший снайпер морской бригады воевавшая в годы войны на полуострове Рыбачьем в Заполярье В.Коротина-Гипп. «наш солдат метким выстрелом из винтовки убил немецкого пилота, и самолёт рухнул в сугроб. Мы побежали к месту его падения. Пока приехал командующий генерал Кабанов, бойцы успели растащить по частям чуть ли не всю машину. Из дюралевых листов получалось хорошие расчески и ложки. Часть парашюта отдали мне. Солдат, подстреливший самолёт, как я слышала, получил правительственную награду, а нам командующий дал нагоняй...»

За годы войны наша армия сильно помолодела. Старшие призывные возрасты в первые, несчастные месяцы войны были либо перебиты, либо взяты в плен - в армию пришла молодёжь 1923 - 1926 гг.. рождения, а там. Где молодость, - там цветёт любовь. Очень верно отметил Александр Трифонович Твардовский:

Как война на жизнь ни шла,

Сколько ни пахала,

Но любовь пережила

Срок её немалый.

Фронтовой эфир наполнен суетой и толкучкой морзянок, и вдруг в него «какая-то станция наведения тревожным девичьим голосом бросила фразу: - Помогите, Драченко! Помогите, Драченко!

- Сейчас, красавица, поможем, - ответил Иван Руденко.

.... Пикируем, вражеские истребители увлеклись и не заметили нас. Выходим из атаки вверх, они попадают под наши трассы. Тот же девичий голосок пропищал: - Спасибо, ребята!

- А как тебя зовут, красавица? - Иван Руденко верен себе.

- Лиля.

- Приходи вечером, Лилечка, на танцы!



- А клуб ваш где?

- Рядом с вашим, - продолжал Иван рассыпаться бисером.

- Прекратить болтовню, женихи! - решительно пресёк сватовство Покрышкин.

Вот так иногда выглядит фронт: вот так завязывались знакомства, так рождалась любовь и на всю жизнь оказывались связанными судьбы. Не было семей, прочнее тех, что скрепила фронтовая любовь.


Ю.Бочаров, 6 апреля 2004 г, Москва
У причала
Общежитие Московского Университета, в котором я сплю, окруженный товарищами, вдруг наполняется зловещим воем авиабомбы. Я вздрагиваю во сне и с мучительным напряжением всех своих сил вдавливаю себя в металлическую сетку кровати, покрытую тонким ватным матрацем... В следующее мгновение я слышу взрыв и... просыпаюсь. Вдали, за окном общежития грохочет пустым кузовом удаляющийся грузовой автомобиль.

Сколько в первые годы после окончания войны было таких мучительных снов! В годы войны на фронте воевал женский полк легких бомбардировщиков, летавший на учебных самолётах По-2; немцы называли их «Рус-фанер». Прошло много лет, и одна из лётчиц этого полка на встрече в день Победы рассказала, что ей продолжают сниться кошмарные сны, будто её самолёт попал в лучи вражеских прожекторов, и она никак не может вырваться из их смертельного узла.

На страницах стихотворного сборника я встретил искренние стихи поэта-фронтовика:

Я воевал и, знать, недаром

Война вошла в мои глаза.

Закат мне кажется пожаром,

Артподготовкою - гроза.

Года идут и дни мелькают,

Но до сих пор в пустой ночи

Меня с постели поднимают

Страды военной трубачи.

Сегодня от войны отделяют уже не годы, а десятилетия. Уходят, почти все уже ушли из жизни те, кто нёс в своей памяти кошмар минувшей войны, но нельзя забывать эту преступную прошедшую войну, если она придёт к нам снова, с новыми фантастическими возможностями убийства и разрушения, она станет кошмаром для всего человечества.


Ю.Бочаров 30 ноября 2004, Москва





<< предыдущая страница