Под пляску смерти - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Под пляску смерти - страница №2/3


И оружие?..
Во всю мою жизнь, сколько я себя помню, государство готовило наш народ к войне; нас уверяли, что война неизбежна; в стране создавался культ Красной Армии; молодёжь усердно изучала разные военные специальности; население упражнялось в способах защиты от газовых атак воображаемого противника.

Всячески готовили народ к войне, а когда война началась, оказалось, что страна не имеет достаточно оружия, чтобы вооружить свой народ.

В Ижевске - столице Удмуртской Советской Социалистической Республики с царских времён существует оружейный завод, обладающий опытными оружейными мастерами.

Когда началась война в Ижевске приступили к формированию своей собственной «фирменно» удмуртской дивизии. Хотя дивизия называлась удмуртской, большинство бойцов в ней были русские, и вот что пишет о своей дивизии один из представителей удмуртов, народный писатель Удмуртии Михаил Андреевич Лямин:

«... у дивизии пока нет материальной части: ни винтовок, ни автоматов, не говоря уже о миномётах и пушках. Зато в каждом полку есть свой духовой оркестр с первоклассными музыкантами. Они с утра до вечера разучивают марши и походные песни. Под их мотивы солдаты делают физзарядку, проводят строевые занятия. И под оркестр выстругивают карабины».

Оружие удмуртская дивизия получила лишь через четыре месяца войны, за 15 вёрст от передовой.

О том, что в первый год войны приходилось обучать бойцов не имея боевого оружия, пользуясь деревянными макетами, рассказывали и командиры других стрелковых дивизий.

С такой же нехваткой оружия столкнулось осенью 1941 года народное ополчение Москвы, «Шагают добровольцы... У бойцов еще нет оружия, но твёрд и ровен шаг, спокойны и решительны лица...», - так напыщенно писал после войны автор одной из брошюр политического издательства, не затрудняя себя вопросом: почему страна, так долго и усердно готовившаяся к войне, не могла вооружить своих добровольцев?

Не только московские ополченцы, но и регулярные части на разных участках фронта в течение длительно времени продолжали испытывать недостаток вооружения.

Генерал-майор П.А.Моргунов, в годы Великой Отечественной Войны возглавлявший береговую оборону города Севастополя, пишет в своей книге «Героический Севастополь», что 11 ноября 1941 года на сухопутном фронте под Севастополем было 2000 бойцов без оружия. 2000 бойцов не имевших оружия, а в это время, когда противник наступал на Севастополь силами 4 стрелковых дивизий при поддержке 13 артиллерийских дивизионов, 150 танков и 300 самолётов.

Трагическим воплем звучит телефонограмма Военного Совета Черноморского флота, посланная наркому ВМФ 8 ноября 1941 г: «Докладываем еще раз и просим как можно скорее оказать помощь Севастополю, хотя бы одну свежую дивизию и дать оружие. Часть людских резервов еще соберём, но нет оружия. Дайте оружие!».

28 ноября 1941 в Севастополь прибыли еще 1000 бойцов, и опять без оружия. В мае 1942 года в одном из полков, оборонявших Севастополь, на 2100 бойцов имелось всего 1000 винтовок.

Нехватка оружия на разных фронтах продолжала ощущаться и на второй год войны. Дважды Герой Советского Союза, прославившийся при защите Сталинграда, генерал-полковник Александр Ильич Родимцев вспоминал: «9-го сентября (1942) пришел приказ Ставки о переброске дивизии под Сталинград: на подступу к этому городу велись особенно ожесточенные бои... было одно обстоятельство, которое в высшей степени смущало нас: у нас еще не хватала винтовок, автоматов, пулемётов, боеприпасов».

Такая же обстановка сложилась на Северном Кавказе. «Получили приказ о тем, что ожидается противник... еще не получили ни винтовок, ни патронов, ни гранат», - писал 12 августа 1942 г.Александр Федорович Таран из-под Пятигорска. Так было до тех пор, пока в 1943 г. героическими усилиями рабочих эвакуированных на Восток заводов, в основном женщин и подростков, неделями не отходивших от станков, не был достигнут невиданный, казавшийся фантастическим, уровень производства вооружения и боеприпасов в нашей стране. Если к 1 мая 1942 г. наша Армия имела 2070 тяжелых и средних танков, то к 1 июля 1943 г. фpoнт располагал уже 6232 танками этих типов. Если в 1942 году фашистской авиации противостояли 3164 боевых самолёта, то в июле 1943 года наша авиация могла поднять в воздух уже 8293 самолёта; к 1 мая 1942 года артиллерия советской Армии имела 43642 орудия и миномёта (не считая реактивных установок «Катюша»), то в 1943 году врага громили уже 98790 орудий и миномётов. Одновременно росла огневая мощь нашего оружия, его подвижность, надёжность, точность.

Достигнутое превосходство в оружии сразу отразилось на моральном состоянии бойцов, вселив в них уверенность в своих силах и в окончательной победе над врагом. «По дороге идут бесконечные колонны танков, самоходок... разве страшно идти на врага в такой массе танков, пушек, солдат? Всё личное отходит в сторону Ты участник в войне, у тебя своё место в этой общей борьбе... Чувство единой семьи, взаимная выручка и сила, которая двигает всех нас к победе, удесятеряют твои силы», - так запись сделал в дневнике один из фронтовиков. Эта запись ярко отражает значение оружия для морального состояния бойцов. Правильно говорили в старину: Не припася снасти, не жди сласти!»
Заземлённые годы
Во фронтовом дневнике Софьи Урановой есть такая запись: «родным домом нашим стала земля. Хочется написать это слово с большой буквы - Земля! Она была и нашим домом, и нашей защитой, и нашей матерью. Когда рвались над нами снаряды и бомбы - мы грудью припадали к земле. Когда оборонялись от врага - рыли окопы и траншеи в земле. Когда останавливались на походах - копали в земле блиндажи и землянки. Когда хоронили товарищей - рыли могилы. Мудрый русский народ! Как хорошо он назвал её: мать, сыра земля!»

В эту горсточку скупых слов даровитая художница собрала много наблюдений и размышлений. Я попытаюсь расцветить эти мысли звуками и красками фронтовой действительности. Начну со слов:

«Когда хоронили товарищей - рыли могилы». В моей памяти сразу встаёт рассказ тоже художника Л.Карнаухова, опубликованный в 12 номере журнала «Художник» за 1990 год. «Перед полком, построенным буквой «П» отрыты ямы. Приводят семерых солдат «вернувшихся из окружения со снедью «от добрых немцев»». За измену родине - расстрел. Подходят офицеры и из пистолетов добивают упавших в яме. На душе скверно».

Семеро парней, может быть вчера прибывших из далёких сёл на фронт, отстали от части, заблудились, проголодались, и попавшиеся им навстречу немцы поделились с ними едой, о чём простодушные парни и рассказали Военному Трибуналу, а Трибунал, не долго думая, приговорил всех семерых к расстрелу.

Вот такие случаи бывали на войне, и немало подобных могил было отрыто на всех участках фронта, протянувшегося на тысячи километров.

Теперь другое. Софья Уранова пишет: «Когда останавливались на походах, копали блиндажи и землянки». К этому нужно добавить, что в годы войны в землянках пришлось спасаться от дождей и стужи не только бойцам, но и мирным жителям десятков тысяч разрушенных дотла городов и сёл. Корреспондент английской газеты описывает свои впечатления о местности, которую он посетил в первые месяцы войны: «... все города и деревни были уничтожены, а немногие уцелевшие жители ютились в погребах и землянках... В городе Вязьма из 5500 зданий уцелело лишь несколько десятков небольших домов». Город Воронеж, за время войны дважды подвергшийся военным действиям, был разрушен до основания. Квартирьеры вступивших в город воинских частей не могли найти в нём ни одного сохранившегося здания. Все такие разрушения стали возможны после того, как выступивший в самом начале войны Иосиф Виссарионович Сталин призвал Красную Армию «драться до последней капли крови за наши города и сёла». Призыв «вождя» был услышан и воспринят буквально: Красная Армия начала навязывать противнику кровавые сражения, не как Кутузов на поле Бородина, а «за города и сёла». Такая тактика привела к гибели неисчислимых миллионов мирных жителей: женщин, стариков и детей, к уничтожению сотен городов и тысяч деревень и потере жителями этих населённых пунктов крова, к поселению их в землянки и погреба. Такая тактика привела к разрушению множества памятников истории и культуры, как Успенская церковь в Киеве, простоявшая девять веков и взорванная в 1941 году (кем?) Так мы вели себя на своей земле, подставляя под бомбы и снаряды тех, кого призваны были защитить.

Так было, пока Красная Армия, очистив от врага большую часть Советского Союза, не вышла на просторы европейских государств. Здесь мы вдруг прониклись заботой о чужих городах и чужом населении. Чтобы убедиться в этой благородной заботе, стоит прочитать обращение Военного Совета 3-го Украинского фронта к жителям столицы Австрии, Вены. Но почему же не было такой же заботы на родной земле, о родном населении, о наших матерях и детях, сестрах и братьях? Об этом, хотя и с опозданием, стоит подумать! Мы пели: «Идёт война священная, народная война...» - Нет, та война была народная, но не была священной; она была навязана нам дьявольскими интригами торговцев смертью.
Блиндажи и землянки, упомянутые Софьей Урановой, сильно различались на разных участках тысячеверстных фронтов и по своему назначению. Они строились либо сапёрами, либо батальонами аэродромного обслуживания, либо простыми бойцами, проявлявшими обычную для русского человека смекалку.

Характер блиндажей менялся в зависимости от обстоятельств. Например, блиндаж начальника штаба 62 армии, оборонявшей Сталинград, был простой щелью в земле с земляной лавкой по одну сторону щели; с такой же земляной постелью с другой стороны, и земляным столом у изголовья. Щель была прикрыта плетнём и засыпана слоем земли толщиной 30- 40 см. От взрывов земля сыпалась на головы людей и разложенные на столе карты.

В том же Сталинграде командный пункт генерала Александра Ильича Родимцева, удерживавшего полоску волжского берега шириной всего 300 - 500 метров, размещался в просторной водоотводной трубе, по дну которой из города тёк ручей. Над ручьём соорудили из досок настил. Один конец трубы забили камнями и зашили досками; на другом конце навесили двери.

В Заполярье, на полуострове Рыбачьем, где камень был основным доступным материалом, стены блиндажей воздвигались из камня. Деревянными были только крыши, двери, нары и скамейки. Для них служили брёвна, вылавливаемые из залива.

Землянки на фронте - самое свободное явление фронтовой жизни; их устройство не регламентировалось никакими уставами. Лишь условия местности определяли их размеры и используемый подручный материал.

Землянки могли быть такими низкими, что не позволяли бойцам распрямиться, и такими короткими, что спать в них можно было только свернувшись калачом. Глубина могла ограничиваться скальным грунтом, как в Заполярье, либо выступающей из грунта водой.

Заливающей землянки воды бывало так много, что деревянные настилы плавали, как плоты.

Крыши землянок могли быть и добротными, состоя из нескольких накатов брёвен, засыпанных землей, и могла быть просто плащ-палатка, закреплённая над вырытой в земле ямой. Дверью землянки нередко служила плащ-палатка. Отапливалась они, когда были печурки, подручным топливом: дровами, хворостом, а то и огнём осветительной ракеты, с которой удалена гильза.

Мрак из землянок изгонялся светом керосиновых ламп, если таковые оказывались под руками, а если лампы не было - освещались самодельными светильниками, изготовленными из снарядных гильз. Фитилём служила оплётка телефонного кабеля. Света не больше, чем в старину при лучине, но письмо из дому прочитать можно.

Софья Уранова в своём дневнике записала: «Когда над нами рвались снаряды и бомбы, мы грудью припадали к земле». Эти слова не нуждаются в озвучивании, расцвечивании и уточнении. Хочется только дополнить, что при артиллерийском обстреле и бомбёжке бывалые люди старались укрыться в воронке от взрыва снаряда или бомбы, зная, что вероятность попадания второго снаряда или бомбы в воронку ничтожно мала. Когда же лежишь, прильнув грудью к земле, самое неприятное - при каждом взрыве ощущать болезненные судороги земли.

Сам я немного пережил минут, прижимаясь к земле, поэтому мне хочется закончить разговор о ней словами героя Сталинградской битвы, генерала А.И.Родимцева: «Земля еще как-то спасала людей, и казалось, что стоит только оторваться от неё, как твой рывок будет последним в жизни».
Солдатский труд
Разговор о земле невольно подвёл меня к мыслям о солдатском труде. Чтобы защитить бойца, земля требует от него много труда, и часто - большого труда. Поэтому лопата, может быть, важнейший предмет вооружения бойца времён войны 1941 - 1945 гг.. Малую саперную лопатку видишь у пояса каждого пехотинца на снимках того времени.

В бою, упав на землю, боец спешил набросать этой лопаткой перед собой кучку земли; если позволяла обстановка, рыл себе окоп; а остановившись на долгое время, готовясь к наступлению, покрывал » всю местность густой сетью глубоких траншей. В словаре Даля чужое русскому языку слово «траншея» переводится словом ров, а слово «ров» - в свою очередь объясняется как «вырытая вглубь узкая, долгая полоса». Так вот, таких долгих полос - траншей у Днестра в 1944 г нашими войсками было вырыто 200 км. В них легко можно было заблудиться, и чтобы находить нужную часть, участки траншей были помечены столбиками с условными значками; через траншеи были перекинуты мостки для проезда автомашин и танков. Траншеи были вырыты глубиною в человеческий рост, и трудно себе представить весь объём труда, который потребовался, чтобы вырыть 200 (!) километров этих траншей.

Сроки же выполнения работ на фронте всегда предельно ограничивались приказами командования. Так, в мае 1944 силами одной армии было за 10 суток отрыто 17 км траншей, 3 км ходов сообщений и около 4000 окопов различного назначения. Для того, чтобы справиться с такими объёмами работ, солдатам приходилось трудиться и день, и ночь, по трое суток не смыкая глаз.

Не только зарываясь в землю, но и на земле солдатам приходилось выполнять титаническую работу. Так, за время освобождения Украины войска 4-ой Гвардейской армии восстановили и построили 2800 км постоянных и 1700 км шестовых телеграфных и телефонных линий.

Такие же, требовавшие чрезвычайно больших затрат человеческого труда работы проводились в разное время на всех участках фронта.

В сентябре 1941 г., когда возникла угроза Севастополю - стоянке Черноморского флота, на подступах к нему было создано 302 артилле­рийских и пулемётных огневых точек, 9 командных пунктов, вырыты почти четыре сотни окопов, поставлено 56 км проволочных заграждений и отрыто 33 км противотанковых рвов. Конечно, вся эта многообразная работа не могла быть выполнена в короткие сроки силами одних только войск, но особенностью Великой войны стало широкое использование в помощь Армии мирного населения, особенно женщин и школьников. Наиболее впечатляющие размеры эта помощь достигла в месяцы обороны Москвы. 3 декабря 1941 года Московский Совет сообщал секретарю Московского Городского Комитета ВКП(б) Александру Сергеевичу Щербакову, что в строительстве оборонительных сооружений вокруг Москвы участвовало более 100 тыс. человек, и ими отрыто 172 км противотанковых рвов, построено 538 долговременных и земляных огневых точек и установлено 124 км заграждений из колючей проволоки; в городе создано 33 км надолбов и баррикад.

Хотя помощь населения была необходима, в Армии основным источником солдатского труда продолжали оставаться сапёры, хотя требования к их труду выросли несопоставимо в сравнении с прежними войнами. Если в царской русской армии в I мировую войну труд сапёра можно было рассчитывать по шуточной формуле: один сапёр, один топор, один пень, один день, то в нашей армии во II мировую войну от одного сапёра, вооруженного одним топором, стали бы требовать удалить за один день двадцать пней. Возникли и новые формы труда сапёров: когда не было понтонов, им приказывали на своих собственных плечах держать мост, пока по нему переправляются на другой берег бойцы. И служили сапёры живыми сваями. Да, так бывало! Характерной чертой войны было, что с каждым её днём во фронтовых частях появлялось всё большее число бойцов, возвратившихся из госпиталей, имевших ранения, неспособных к такому же труду, что и здоровый боец. Война не замечала этого, и боец, уже побывавший в госпитале, мог отдохнуть только в могиле, навсегда сомкнув свои очи.
Война, вода и пища.
В древней Элладе философ Фалес из Милета учил: «Всё из воды». Наверно потому, что «всё из воды» для каждого человека чувство жажды мучительно и невыносимо.

В годы Великой Отечественной войны жажду суждено было познать миллионам. Один из лучших художников советского времени Юрий Петрович Кугач подметил и ярко запечатлел эту особенность военных лет в картине «Летом 1941 года». На полотне группа усталых, запылённых бойцов окружила старушку с ведром; один из них прямо из ведра пьёт воду, а другие ждут очереди, чтобы утолить свою жажду.

События лета 1941 года свели меня с Ю.П.Кугачем на берегу Днепра, где наш Серпуховской отряд комсомольцев копал противо­танковый ров. Участок нашего отряда соприкасался с участком, на котором работал отряд студентов Московского Художественного Института имени В.И.Сурикова. Вот тогда-то я и оказался соседом Ю.П.Кугача, хотя, конечно, не знал и не подозревал, что рядом со мной работает лопатой художник, которому суждено обогатить русскую живопись рядом прекрасных полотен. Потом мы вместе бежали ночью по просёлочным дорогам Смоленщины, чтобы выйти из вражеского окружения.

На новом рубеже мы и оказались свидетелями одинаковых картин мучительной жажды солдат.

В селе, где мы теперь трудились, все колодцы были вычерпаны до дна войсками, спешившими к близкому фронту. Так было на тысячах километров гигантского фронта в жаркие и сухие месяцы лета 1941 года, так было летом во все последующие годы войны.

Воспоминания многих фронтовиков пестрят памятью о тягостной и мучительной нужде в глотке воды. «Остапенко раздобыл у миномётчиков воду, принёс её в каске и каждому отливал», -вспоминает один; «воды осталось на донышке фляги», - вторит другой.

Московский художник Виталий Тимофеевич Давыдов вспоминает лето 1944 года на Украине: «... незабываемые обстоятельства безводия в этих степях. Бывало так, что на большое село или целую округу существовал единственный колодец; армия вычерпывала его без остатка, перебалтывала воду с глиной; вокруг колодца также была непролазная грязь; но пить было нужно и людям, и лошадям, надо было заливать воду в радиаторы автомашин. Люди мучались, вычерпывала жидкую грязь, часами отстаивали её, а чаще всего, не дождавшись, пили».

Особенно страдали от безводия жители осаждённых городов Одессы, Ленинграда, Севастополя. В Одессе водонапорная башня была захвачена неприятелем, и воду, - вспоминает Леонид Владимирович Сойфертис, - стали выдавать по карточкам, по два литра на человека. У бочек, развозивших воду, выстраивались очереди с кувшинами и чайниками и другой посудой.

Ленинградцы, теперь петербуржцы, живущие буквально на воде, и представить себе не могли безводия, но в первые же месяцы блокады городской водопровод вышел из строя, вода перестала поступать в дома, и обессилевшим от голода горожанам пришлось доставать воду из Невы и многочисленных городских речек и каналов и везти сосуды с водой на санках. То же самое было в Москве, хотя она и не пережила настоящей осады. В зиму 1941 - 1942 г сильные морозы вывели из строя участки московского водопровода, и на улицах появлялись люди, везшие воду к себе домой на детских санках, а возле сохранившихся водоразборных колонок выстраивались длинные очереди. Конечно, о настоящем «безводии» в этих обоих случаях говорить не приходится. Настоящее безводие и настоящую мучительную жажду пережили жители, бойцы сухопутных частей и моряки, оборонявшие осаждённый Севастополь.

В июле 1942 года в Севастополе водопроводные станции были отрезаны от города; воду доставляли вёдрами из колодцев и раздавали населению «мизерными порциями». В книге «250 дней в огне» вице-адмирал Н.М.Кулаков писал: «С наступлением жарких дней возникли <трудности> и в снабжении водой. Пришлось изыскивать различные местные источники воды. В городе раскопали тогда и использовали колодцы периода Севастопольской обороны 1854-1855 гг..». В городе начались пожары, для тушения которых нужна была вода - воды не было, и число пожаров росло. П.А.Моргунов, прослеживая день за днём оборону Севастополя весной и летом 1942 года, вынужден был постоянно отмечать: «С водой было очень плохо» (2 июня 1942)... «Плохо было с водой... добывать воду жителям приходилось самим» (28 июня 1942). Четвёртого июля Севастополь был сдан.

Громкие картины героической обороны Севастополя заслонили трагедию Аджимушкайских каменоломен. Когда происходили бои за город Керч, сотни жителей Керчи, женщин с детьми, спрятались в обширных пещерах, оставшихся от древних выработок известняка. При отступлении наших войск из Крыма в этих каменоломнях попряталось и много бойцов и командиров отступавших частей, среди них оказался какой-то фанатик комиссар. Этот комиссар запретил военнослужащим и женщинам с детьми покидать пещеры и сдаваться в плен немцам. Если этот приказ имеет какие-то основания в отношении бойцов Красной Армии, то в отношении женщин и детей он поражает своей жестокостью и безрассудством, так как женщины и дети не могли быть использованы немцами в военных целях. Через несколько дней у спрятавшихся в пещере иссякли продукты, а главное -кончилась вода. Пытались добыть воду, высасывая её из влажного камня. Как и следовало ожидать, попытка эта успеха не имела. Люди стали умирать мучительною смертью от жажды. Нет ничего страшнее убогого рассудка, направляемого бессердечием.

История Аджимушкайских каменоломен - страшный пример дикого фанатизма, пример военного преступления, оставшегося безнаказанным и даже не осужденным.

Моё соприкосновение с жаждой произошло летом 1943 года, когда рота нашего Военного Авиационного Училища Связи должна была совершить многокилометровый марш-бросок.

Мы бежим. Вокруг нас - безлюдные пески вдоль реки Сыр-Дарья; тянутся безмолвные песчаные барханы, поросшие осокой и безлистными кустарниками. Сквозь дрожащее марево раскалённого воздуха видна зеленая полоска оазисов и плывущая над ними цепь снежных вершин величественного Алая.

Мы бежим за нашим командиром, капитаном Сахаровым. Высокий, сухощавый, стройный он бежит впереди легко и ровно, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и незаметно в нём никакой усталости. Хорошо ротному бежать налегке, когда у него лишь легкая командирская сумка болтается на боку! А нам каково? Одетые в плотные гимнастёрки и штаны; обутые в английские тяжелые башмаки с негнущимися подошвами; с ногами, туго перетянутыми ненавистными обмотками; с тяжелым противогазом на боку и еще тяжелейшим бельгийским карабином за спиной - мы уже выбились из сил. Пот ручьями струится по лицам, оставляя за собой грязные следы; гимнастёрка на спине стала мокрой, будто брошена в корыто с водой.

Наконец раздаётся долгожданная команда «Стой!» Услышав команду, мы валимся с ног там же, где команда застала нас, и доползаем до арыка, текущего рядом с дорогой, и жадно пьём мутную, желтоватую воду. Мимо моего лица погруженного в арык проплывает комок навоза, но мне не до него; мне лишь охладить разгоряченную голову, только разбавить водой накопившуюся в ногах усталость, только избавиться от томительного чувства жажды.

Да, велика потребность в воде всего живущего на земле, но с особенной силой преследует жажда бойцов на войне, когда утомили его дальние переходы, или когда раненый лежит на поле боя, и ослабевшие его губы шепчут последнее слово: «Пить!»

Свою великую поэму о русском человеке «Василий Тёркин» Александр Трифонович Твардовский начинает стихами о воде:

На войне в пыли походной,

В летний зной и в холода,

Лучше нет простой природной –

Из колодца, из пруда,

Из трубы водопроводной,

Из копытного следа,

Из реки какой угодно,

Из ручья, из-подо льда –

Лучше нет воды холодной,

Лишь вода была б - вода.

Голод мучил бойцов не так сильно, как жажда, но приходил чаще жажды. Не будет ошибкой сказать, что в войну бойцы были голодны всё время и забывали о голоде лишь в короткие минуты сна. Да в горячке боя. Но что говорить о войсках! - вся страна голодала. На общем фоне голодного существования всего населения страны трагически выделяются картины голода в осаждённых городах: Ленинграде и Севастополе.

О голоде в Ленинграде, уложившем в гигантскую братскую могилу на Пискарёвском кладбище миллион жителей города и несчетное число беженцев, оказавшихся без продовольственных карточек: и обреченных на верную смерть, известно всему миру.

В конце ноября 1941 г продовольственная норма, выдававшаяся по карточкам, стала иметь лишь психологическое значение, не защищая от голода, потому что не мог защитить от голодной смерти кусок хлеба в 250 граммов, который получали рабочие, и еще меньший кусочек в 125 грамм, получаемый детьми и неработающими стариками. Эта голодная норма выдавалась к тому же нерегулярно, и за ней людям приходилось стоять в очередях по 6 часов в короткие зимние дни.

Люди пытались подкрепить себя, поедая столярный клей, различные минеральные масла и даже богатую перегноем землю с ленинградских окраин.

Тяготы голода усиливались еще страшными холодами и отсутствием электрического света в квартирах. Началась массовая гибель жителей и наполнявших Ленинград беженцев. Лестницы домов, тротуары и проезжие части улиц были усеяны тысячами замерзших трупов, и только страшные морозы, превращавшие трупы умерших в куски льда, предохраняли их от гниения и смрада.

Прошло два года с окончания войны. В июле 1947 года я с зоологом едучи в Лапландию, навестили зоолога Семёнова-Тяншанского, жившего в Ленинграде на Васильевском острове. Мы шли по пустынному и молчаливому проспекту, и страшное впечатление оставляла зеленая травка, обильно проросшая между брусчаткой, которой был вымощен этот строгий, по линеечке <вытянутый> проспект. Жизнь медленно и неохотно возвращалась в вымерший город.

О голоде в Севастополе написано немного. П.А.Моргунов в книге «Героический Севастополь» на нескольких страницах отмечает трудности снабжения Севастополя. Он пишет: «Снабжение Севасто­поля с каждым днём усложнялось. Авиация, катера всех видов и малые итальянские подводные лодки противника непрерывно, днём и ночью блокировали Севастополь с моря и воздуха. Даже нашим подводным лодкам стало трудно прорываться в Севастополь. Так 20 июня была потоплена наша подводная лодка Щ-214 при переходе из Севастополя в Новороссийск, а 26 июня подводная лодка С-34, шедшая в Севастополь с грузом боезапаса и продовольствия.

П.А.Моргунов не уточняет, к чему вела усиливающаяся блокада города, в частности - каких размеров достигал недостаток продовольствия. Однако, в книге есть место, восполняющее скупость сообщаемых им сведений. Он пишет: «Положение гарнизона осложнялось отсутствием питьевой воды и продовольствия. Последнее с большим трудом доставали по ночам с затопленного еще 10 июня теплохода «Абхазия». Хорошие пловцы ныряли и добывали продукты из трюмов». - Велика была нужда в продуктах, если приходилось добывать их из-под воды.

Но вернёмся к питанию в армейских частях. Люди приходили в армейские части уже голодными и сразу их сажали на строгие армейские нормы питания. Одна из самых высоких, то есть из самых обильных норм была установлена для курсантов военных училищ.

И вот что получалось в жизни. Ирина Левченко описывая в книге «В годы войны» танковое училище, замечает: «Курсанты - совершенно особая категория людей: они необычайно выносливы, могут заниматься по 16 часов в сутки и всегда хотят есть».

Почти в то же самое время, что и Ирина Левченко, летом 1942 года, стал курсантом Военного авиационного Училища Связи и я. Всё, что Ирина Левченко написала о курсантах танкового училища, могу написать и я о своих товарищах курсантах Военного авиационного Училища Связи: и мы были выносливы, и мы могли заниматься по 16 часов в сутки, и мы всегда хотели есть. Нам не хватало бачка супа и тазика каши на семерых и ещё по стакану сладкого чая или даже компота каждому, причём компот всякий раз был жирным, покрытым слоем толстых гусениц плодожорок. И всё равно, не успевали мы выйти из училищной столовой, как уже снова отели есть. Когда нас посылали на склады зерна, мы запасались зерном, а на полевых учениях торопились заполнить желудки свежим, не всегда зрелым урюком.

На занятиях по тактике, во время перекура, мы залезали на росшие рядом деревья тутовника и лакомились сочными и сладкими ягодами. Всех этих возможностей, особенно в первые два года войны, в печальные месяцы отступления части нашей армии были лишены. Иногда они могли срубить кочан капусты на попавшемся в пути огороде; иногда в солдатский котёл попадал поросёнок, в спешке оставленный сбежавшей хозяйкой; иногда солдаты получали под расписку барана из колхозного стада, отгоняемого в тыл.

В Заполярье изголодавшихся бойцов иногда выручали одни грибы.

Когда после Сталинграда и Курской дуги началось наше наступление, основным источником дополнительного питания стали трофейные продукты. Тогда впервые многие наши бойцы узнали вкус шоколада и запах рома. Среди трофеев были и ящики с шоколадом, и сыры, и колбасы, и другие продукты, знакомые советским людям только по названиям.

В особенное возбуждение приводило бойцов известие, что на захваченной у противника железнодорожной станции стоит цистерна со спиртом. Бегут на станцию, прошивают цистерну очередью из автомата, набирают вытекающую жидкость во фляги и котелки, чтобы потом обмыть победу, порадоваться жизни, помянуть друзей, чья жизнь оборвалась в этом бою.

Трофеи - счастливая случайность, а регулярное питание бойцов зависело от многих, часто неожиданных обстоятельств: от дорог, по которым везли продукты к войскам; от расторопности хозяйственника; порядка доставки питания на передовую и от быстроты, с которой менялась обстановка на фронте. Вообще питание войск, особенно пехотных частей, во все годы войны нарушалось так часто, что воспоминания тех дней пестрят такими унылыми записями:

«Приходится потуже затягивать ремни: на завтрак были только грибы, на обед - суп грибной, на ужин - те же грибы...»

«Дырки в ремнях все использованы, затягиваться туже - некуда... нам постоянно хочется есть... хлеба и соли нет давно».

Во всех этих записях застыла молчаливая покорность судьбе, сознание, что бывает и хуже, бывает и так:

Кто-нибудь еще расскажет,

Как лежали там в тоске,

Третьи сутки кукиш кажет

В животе кишка кишке.

Посыпает дождик редкий,

Кашель злой терзает грудь,

Ни клочка родной газетки -

Козью ножку завернуть.

И ни спички, ни махорки -

Всё раскисло от воды...

Да, такие обстоятельства, когда бойцы голодали по трое суток, были настоящей бедою. Обычно пехотинцев кормили два раза: рано утром и поздно вечером; обед выдавали сухим паком, а перед боем бойцы всех родов войск получали по 100 грамм спирта. Так как предыдущий бой уносил множество жизней, а поправки в списках ИМ не успевали дойти до интендантов, то оставшиеся в живых получали обычно не 100 грамм, а порцию увеличенную.

На фронте наилучшим было питание в авиационных частях и иногда танкистов. Если пехотинцы опорожняли свои котелки, сидя в траншеях и окопах, то к услугам летчиков были хорошо организованные столовые, где их ждал горячий борщ, гречневая каша, свежие овощи и фрукты.

Война особенно сильно подчеркнула общественное неравенство советских людей.

Всё выглядело оскорбительно привычным: кому пироги и пышки, а кому синяки и шишки. Особенно резко невнимание к нуждам бойцов на передовой выявилось в первые месяцы войны. Армия, десятилетиями готовившаяся к войне, не имела походных кухонь и термосов, не имела даже запаса простых столовых ложек.

Генерал лейтенант Н.А.Антипенко, возглавлявший осенью и зимой 1941 - 1942 года тыл 49 армии, которая обороняла Серпухов, вспоминал: «В то время в войсках было очень мало походных кухонь и термосов, что вынуждало питаться всухомятку. Положение с доставкой пищи ухудшилось, когда наступила пора морозов и снегопадов... Помню, в середине ноября 1941 года... было созвано совещание начальников тыла армий этого фронта. Главным вопросом было обеспечение войск переднего края горячей пищей... Мы обратились за помощью к серпуховским и коломенским рабочим. И буквально за недельный срок были изготовлены тысячи вёдер с крышками и чехлами, а также несколько сот ручных саней. На этих санях боец, одетый в белый маскхалат доставлял горячую пищу к передовым позициям».

Вот уж, действительно, беспечность и отсутствие заботы и внимания к нуждам войск со стороны армейского командования. За годы мирной жизни не сделать того, что оказалось возможным сделать за две недели. Верно говорит русская пословица: «Пока гром не грянет -мужик не перекрестится». Однако здесь речь идёт вовсе не о мужиках!

Если задача обеспечения войск горячей пищей здесь была как-то решена за две недели, то столовые ложки оставались в армии великой ценностью до конца войны. Потерявший ложку боец не мог рассчитывать получить у старшины новую. Берегли столовые ложки бойцы, всегда имели ложку при себе, за голенищем кирзового сапога, либо в другом, таком же надёжном месте.

Приехав из училища в полк, я зашел на вокзал в столовую продпункта, сдал на вешалку свою новенькую офицерскую шинель и получил взамен вместо номерка обгрызенную деревянную ложку. Эта ложка была приравнена в цене не ношенной шинели.
Человек, солдат, война
Не успели зарасти травой окопы Первой Мировой Войны, как финансовые владыки Европы начали готовить Вторую Мировую Войну. Опыт подготовки предыдущей войны не был забыт; были живы и деятели первой войны, такие бульдог, как Черчилль; маячил призрак всемирной власти, маячил и дразнил аппетиты властолюбцев.

Подготовка нового пожара не потребовала долгого времени: европейский хворост был собран в одну гигантскую кучу, оставалось лишь поджечь её. Эта роль была поручена Польше. Почему именно Польше? Да потому, что в планы поджигателей новой Мировой Войны с самого начала её подготовки входила ясная цель: столкнуть в смертельной схватке два великих европейских народа: народ немецкий с народом русским.

Польша с готовностью взялась выполнить ответственное поручение: она всю свою историю ненавидела православную Россию, барахталась, находясь в составе русского государства и опасалась российского соседства, став самостоятельным государством. Получив из двух финансовых центров Европы - из Англии и Франции - любезное польским сердцам задание, польские правители рьяно взялись за его исполнение. В 1939 году поляки совершили на польско-германской границе ряд провокационных вылазок, давших немцам повод для объявления войны Польше. Немецкие войска вторглись в Польшу 1 сентября 1939 года, а 27 сентября того же года Польша капитулировала. Вот здесь, в эти дни и начали раскрываться планы поджигателей нового всемирного побоища. Хотя Англия и Франция уже 3-го сентября объявили войну Германии, но пальцем не пошевелили, чтобы помочь Польше. Единственное, что сделала Англия - приютила у себя бежавшее из страны польское правительство. Предоставляя приют беглецам-полякам, англичане имели очень корыстные виды на будущее.

Таким образом, нужно сделать очень печальный вывод: Польша была использована Англией и Францией в уголовной роли зачинщика, поджигателя Второй Мировой войны.

Тем временем советские войска (Красная Армия) уже 17 сентября года заняли области Западной Украины, Белоруссии, вошли в Прибалтийские страны, и начали войну с Финляндией. В следующем, 1940 году, германская армия, не встречая сколько-нибудь серьёзного сопротивления, захватила Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию, поставила на колени Францию, принудила греческую армию сложить оружие.

Легкость, с какой Гитлеру удалось зажать в своём кулаке всю Европу, последовательность осуществлявшихся операций, и - главное - отсутствие противодействия со стороны находившейся в состоянии войны Англии, убеждают в том, что главной целью Второй Мировой войны было столкнуть в решительной схватке немцев и русских.

С этой целью в руках немцев было объединено всё хозяйство Европы, создан непрерывный фронт, на котором осуществлялось непосредственное соприкосновение советских и противостоящих им армий. Наконец, немалую роль сыграли «легкие» победы вермахта в создании ошибочного, преувеличенного представления у немецкого народа о своей силе, собственных возможностях и стратегических способностях своего руководства. Так 2-я Мировая Война была состряпана, вскормлена, выращена и, нагло глядя нам в глаза, подошла к нашим границам. В этот промежуток времени советское правительство пыталось провести немцев и заигрывало с Гитлером, а симпатии населения делились между немцами и их противниками. Войну ждали все, но ждали с настроением разным. Немногим война представлялась ступенью, способной ввести его в хоромы человеческой истории.

«Возглавлять оборону Севастополя - великая честь, и не всякому ё доводилось быть достойным этой чести», - так утверждал в одном своём документе Военный Совет Черноморского флота в ноябрьские дни 1941 года. Эта фраза раскрывает тайные надежды «удостоенных такой чести»: они видели себя увенчанными лавровыми венками истории, подобно адмиралу Нахимову.

Люди, избравшие войну своей профессией, радовались открывающимся возможностям показать на деле свои, военные знания, накопленный опыт и военный талант. Таких людей история мало или вовсе не интересовала. Они бывали довольны новым, высшим воинским званием.

Маршал войск связи Иван Терентьевич Пересыпкин вспоминает: «Доложите обстановку, - приказал Булганин, обращаясь к командарму. Романенко, как-то по-простому одетый, встал и в ответ ему, не глядя в глаза, тихо сказал, - Слушаюсь!..» Когда мы вышли, Булганин проговорил: «Я понимаю, почему он такой. Горбатов и Гусев получили вчера звания генерал-полковников, а он, старый, заслуженный солдат - пока нет». Вот так, люди, населявшие в войну генеральские блиндажи, дрались за звания и ордена и способны были обижаться, не получив того или другого.

Миллионам простых людей война несла труд, голод, разруху, страдания и смерть? Вот как описывает желания своих бойцов бывший командир пехотной роты В.Н.Назаров: «Они все хотели прежде всего спать, безразлично где: в траншее, на земле, под обстрелом. Они хотели есть. Скажем прямо: не хватало двухразового питания в сутки, они хотели как можно быстрее выполнить приказ и уйти из-под огня, из-под смерти...»

Ждали войну и просто храбрецы, которых гнала на фронт кипевшая в них удаль; другие надеялись в тревоге войны сбросить с себя груз неприятностей, нажитых в мирное время, наконец, были и такие, редкие люди, которых война возносила на вершины художественного творческого экстаза. В одну из августовских звёздных ночей 1941 года я стоял возле сарая в деревне, где-то рядом с Вязьмой. В ту ночь немецкая авиация подвергла Вязьму ожесточённой бомбардировке; бомбы рвались одна за другой; земля не переставала содрогаться в мучительных судорогах; над городом в бархатную черноту ночи вздымались раскалённые, колеблющиеся языки гигантских пожаров...

И вдруг где-то поблизости возникла дивная мелодия Моцарта. К небу неслись торжественные и тревожные, величественные и скорбные звуки скрипки. Казалось, что неведомый скрипач потоком звуков хочет погасить грохот взрывов, и я действительно перестал слышать взрывы и слышал только эту скрипку. Те минуты остались в моей памяти навсегда, и я переживаю их и сейчас, когда меня и ту ночь разделяет долгих шестьдесят три года.

Заговорив о разном отношении людей к войне, я несколько нарушил последовательность своего повествования.

К концу 1940 года неизбежность войны если не осознавалась, то ощущалась большинством населения нашей страны. Листая свои дневники того времени, я натолкнулся на запись: «15 декабря 1940 г. сейчас проклятое время. Война, война, война... всё для войны, всё к войне, всё из-за войны. Прошли те годы, когда спокойно, радостно можно было учиться, зная: наука впереди. Теперь впереди бойня. Неужели я буду убивать людей??»

В этой записи отразилась уверенность в неизбежности войны и свойственное моему, русскому, народу неприятие убийства: «Неужели придётся убивать людей?» - вот вопрос, со всей жестокой ясностью вставший передо мною уже тогда, в мои тогдашние 16 полных лет. Меня не беспокоила мысль о том, что сам я могу быть ранен или убит; меня тревожило то, что я сам должен буду убивать людей. Отвращение к убийству жило от рождения в моей русской душе и проявилось осознанно, когда война вплотную подошла к русским мирным сёлам и городам. Война началась/почти точно через 6 месяцев после появления в моей тетради той тревожной записи. Советское правительство, отлично зная о миролюбии русского народа, его добромыслии и добросердечии, восприняло войну, наложив жестокие оковы на волеизъявление и до того несвободного народа. Сразу были подавлены все источники получения сведений, помимо правительственных. Населению было приказано сдать в государственные учреждения все радиоприёмники, а так называемые «провокаторы» и распространители слухов расстреливались по приговорам военных трибуналов, учреждённых чтобы поколебать благодушие и миролюбие народа в первые дни начала войны. Тысячи и тысячи политических работников в армейских частях и среди населения начали упорно насаждать ненависть к врагу, прямо призывая: «Убей немца!», рисуя противника лишенным человеческих черт, злобным и жестоким.

Миролюбие русского народа туго поддавалось усилиям советской пропаганды. Любовь к Родине, особенно сильно проявляемая молодёжью, наталкивалась на библейский завет «Не убий!»

В Москве и городах Московской области приступили к созданию народного ополчения. В короткие сроки было создано многотысячное ополчение. Однако, как умно и правильно заметил записавшийся в ополчение студент Московского Художественного Института Николай Ипполитович Обрыньба: «Надев шинель, ты еще не стал солдатом. Убивать - даже раз в жизни - это значит перевернуть в своём мозгу и сердце всё, с таким трудом нажитое на протяжении истории человечества чувства и понятия».

Да, чтобы убивать, русским людям требовалось перевернуть всю душу. Этого сразу не получалось, быть свидетелем таких случаев. Идёт по селу ополченец, ноги в обмотках, за спиною винтовка. Навстречу на мотоциклах два немца. Подозвали ополченца, взяли у него винтовку, которой он и не подумал воспользоваться, разбили ложе о камень, вернули поломанную винтовку ополченцу и поехали дальше.

В первый год войны такое миролюбие проявлялось и нашими бойцами, и немцами нередко: то немцы опустят наших, отставших от части бойцов, то сидя в траншеях не стреляют, а переругиваются между собой: наши по-немецки, а немцы – по-русски.

Интересную, многозначащую картину рисует в своей книге «Четыре года в шинелях» (Ижевск, 1970), народный писатель Удмуртии Михаил Андреевич Лямин: «Рус, бросай газету, - просят немцы. - Держи! - кричат наши, закидывая ком глины с заложенной внутрь бумагой. Эта игра идёт без обмана, без оскорблений; кажется, согласись сейчас немцы на капитуляцию, началось бы братание. Ох, как не хочется солдатам воевать, как надоело терзать свои души ненавистью!»

Отсутствие у советских бойцов ненависти к немцам замечали и иностранцы, работавшие в годы войны в СССР: «В отношении к немцам и к каждому из них в отдельности у советских воинов не было никакой национальной, ни тем более «расовой» ненависти», - писал Александр Верт, имевший возможность наблюдать состояние наших войск с первых и до последних дней войны.


Командиры и особенно политработники Красной Армии видели и чувствовали эти настроения и вели непрестанную, но часто неумную борьбу с ними. Для политработников эта борьба с неправильными настроениями своих бойцов была важнее вооруженной борьбы с противником - она оправдывала содержание в советских армиях многотысячного политического состава. Впрочем, не только политическое состояние бойцов, но и командиры находились под неустанным надзором политработников.

Особенно оберегали они своих бойцов от всякого соприкосновения с пропагандой противника она чаще всего ограничивалась призывом сдаваться в плен, «пропуском» для сдачи в плен, фотографией сына И.В.Сталина «сдавшегося» в плен, и другими плохо продуманными листовками.

И всё же, несмотря на свою непродуманность, пропаганда противника заставляла нервничать наше командование. «Некоторые командиры и политработники чуть ли не шпионят за бойцами, чтобы они, не дай Бог, не подобрали немецкую листовку и не прочли её», - вспоминал Н.А.Лямин.

Что волнения командования в этом случае имело под собой серьёзное основание, говорит тот факт, что за чтение вражеской листовки приговаривали тогда к расстрелу.

Вот какой случай описал комиссар 23 укрепрайона (полуостров Рыбачий) П.А.Шабунин: «Как-то начальник особого отдела Емельянов представил следственный материал на сержанта 104-го артиллерийского полка, обвиняя его в распространении передач финского радио. Сержанту грозил расстрел... Тут же по телефону я затребовал у комиссара полка Д.И.Ерёмина характеристику на виновного... по словам Ерёмина, это был глубоко преданный Родине человек». Тогда комиссару укрепрайона удалось отменить уже' имевшуюся резолюцию коменданта укрепрайона: «Судить и расстрелять». Глубоко преданный Родине человек был спасён от расстрела.

Между тем, на всех фронтах имели место случаи перебега к противнику и сдачи в плен наших бойцов, не читавших вражеских листовок и не слушавших «Финское радио». Я склонен объяснять такие случаи именно неоправданной жестокостью и несправедливостью приговоров военных трибуналов.


Военные трибуналы
На предыдущих страницах я уже рассказал об одном примере жестокости армейского трибунала и о том впечатлении, которое произвела эта жестокость на солдата, пронесшего память о ней через всю свою жизнь.

Я впервые услышал это слово «трибунал» в стенах военного училища на третьем году войны. Однажды командир нашей роты капитан Сахаров приказал выстроить роту и сообщил, что ночью сгорел барак узбекской дивизии, охранявшийся в ту ночь караулом от нашей роты. Тот барак, находившийся на окраине Коканда, всегда охранялся караулом из трёх человек. Он представлял собою неглубокую землянку с двускатной крышей, сооруженной из сухого тростника; таким же тростником были устланы земляные подобия нар, тянувшиеся вдоль барака. Барак этот служил в начале войны при формировании дивизии; дивизия давно уехала на фронт, и барак охранялся только для того, чтобы местные жители не растащили деревянные стропила крыши на хозяйственные нужды, а сухой тростник - на обогрев своих бедных жилищ. В ту злополучную ночь барак охраняли два курсанта еврея и третий - русский. Охранявшие караулы всегда жгли рядом костры, чтобы греться возле них в холодные ночи. Так как специального караульного помещения там не было, то жечь костры не запрещалось, но в ту ночь ветер занёс искру от костра под сухой тростник, и барак в одно мгновение сгорел полностью. Весь караул отдали под суд военного трибунала, хотя всем было ясно, что случившееся - просто несчастный случай, в котором никто виновным быть не может, а стоимость сгоревшего барака -ломаный грош в базарный день. Всё это было оставлено без внимания. Суд состоялся. Начальником караула был еврей, на посту стоявший курсант тоже еврей, а сменившийся с поста и спавший, то есть вообще не несший никакой ответственности за происшествие, был русский. Трибунал всех одинаково наказал штрафной ротой. Отправка в штрафную роту в те военные годы была равносильна смертному приговору, так как смерть ждала штрафников на фронте и очень редко обходила кого стороной.

Родители осужденных курсантов - евреев всполошились и добились отмены приговора, а за русского курсанта, меньше всех ответственного за случившееся, вступиться было некому; приговор ему был оставлен в силе, и он погиб на фронте.

Мой армейский товарищ, учившийся с этим курсантом в одной из школ города Ферганы, рассказывал мне, что погубленный трибуналом курсант был одним из лучших учеников их школы.

По окончании Военного училища, уже в части, я оказался сам членом трибунала и мог видеть изнутри работу этого, в годы войны такого важного, судьбоносного учреждения. Майор Нельзин сообщил, что я приказом по полку вместе со старшим сержантом, фамилию которого я нынче не помню, назначен членом трибунала. Оказывается, офицер стоявшего рядом с нами артиллерийского полка, отправлявшегося на фронт и уже грузившегося в эшелон, вместе с несколькими бойцами увели и зарезали корову, принадлежавшую какой-то старушке. Дело было ясное - мародёрство, обвиняемые не запирались, и заседание наше много времени не заняло. Приехавший из Округа молодой военный юрист быстренько опросил обвиняемых, назначил им всем наказание, предложил сержанту и мне расписаться под приговором, зачитал приговор, и я тогда был очень доволен краткостью этой неприятной для меня процедуры. Но вот сейчас, когда я вспоминаю это событие моей жизни, легкость осуждения и моя роль в нём наводят меня на печальные размышления. Мы всех обвиняемых обрекли на штрафную роту. Как я только что сказал, этот приговор означал в годы войны неминуемую смерть, а мы даже не поинтересовались степенью участия каждого обвиняемого в преступлении. В армии бывает и так: один - зачинщик, другой -исполнитель, а третий - просто зритель. Мы же всех причесали под одну гребёнку, несколько увеличив срок наказания офицеру.

Мне жаль зарезанную корову, мне понятно горе её хозяйки, лишившейся своей кормилицы, но не слишком ли высока цена расплаты жизнями нескольких 18-19 летних бойцов? Может быть, было бы справедливей осудить штрафной ротой офицера, старшего своих бойцов по возрасту и по положению. Только этот офицер мог быть зачинщиком преступления - так думаю я сегодня, а тогда мы с сержантом сидели по сторонам от юриста, безмолвные и неподвижные. Весь «процесс» вёл приезжий юрист - Председатель трибунала, а мы зашевелились только тогда, когда он дал нам готовый приговор на подпись. Трибунал в годы Великой войны вовсе не ТРИ-бунал, а суд одного человека. И такими были, наверное, все трибуналы, от Мурманска до Моздока.

Хорошо еще, когда этот один человек хотя бы юридическое образование. А то бывало и так, как вспоминает комиссар 104 арт. полка Д.Ерёмин: «Наши войска действительно вели себя стойко, мужественно. Но встречались и люди нестойкие, трусы. Их следовало беспощадно судить. А как? Своего трибунала не было, а добираться к нам стало опасно. Обратились в Военный Совет: что делать? Оттуда пришло распоряжение: временно председателем Трибунала назначить меня, членов Трибуна подобрать на месте. Стали судить сами. Нашли одного бойца, в прошлом - юриста, который помогал нам оформлять приговоры по всем требованиям закона. После того, как несколько паникёров приговорили к высшей мере наказания - расстрелу, членовредительство прекратилось».

«Членовредительство прекратилось», но именно на этом участке заполярного фронта, где приговаривал к расстрелу этот самодеятельный председатель трибунала, несколько человек из боевого охранения перебежали к немцам. Нелишне здесь заметить, что на фронте бывали ранения, которые даже опытный глаз хирурга затруднялся отличить от самострела. Ошибки. Жестокости и несправедливости суда могут породить неожиданный и нежелательный ответ.

С первых и до последних дней войны советские армейские трибуналы знали лишь два рода приговоров: немедленный расстрел или штрафную роту. Штрафная рота означала тот же смертный приговор, хотя и давала осуждённому некоторую отсрочку. В книге Назарова «Я буду жить» командир штрафной роты описывает своё «хозяйство»: «... Один в тельняшке, другой офицерские погоны в кармане носит. Все живут будущим. Есть осуждённые за всякую ерунду, есть мелкие жулики. Кровью смывают позор... Есть и такие, которые из плена бежали, немецкую баланду ели - значит, Родине изменили. С таких спрос один - в первые ряды... Я как заводная машина. С утра до вечера всё требую и требую, требую порой невозможного: под огнём идти в атаку... Требую умирать. Но стоит раз оступиться - шкуру спустят».

Фронтовая уверенность в жестокости собственного командования, всегда готового на быструю расправу со своими подчиненными основа поведения советских воинов на фронте. Вот, например, какие разговоры вспоминал после войны командир стрелковой роты 2-го Прибалтийского фронта Валентин Назаров в уже упомянутой своей книге:

«Рота готова к бою? - поинтересовался Нефёдов. - Вроде! - Чудак, что значит «вроде»? надо знать точно. Сейчас ты еще можешь спросить с каждого солдата, натаскать, а там с тебя спросят. Чуть что, - сам виноват будешь. Разве с этим шутят? Щелкнут в два счёта».

Да, тогда «щелкали» долго не думая. Мой товарищ рассказывал мне, как на его глазах генерал пристрелил лейтенанта, чьё подразделение дрогнуло и побежало. П.А.Шабунин, комиссар 23 укрепрайона на полуострове Рыбачьем в Заполярье вспоминает:

Я был на КП, когда вбежал командир погранотряда: «Товарищ комиссар! Красильников построил отступивших пограничников, хочет расстрелять их!» Я выбежал из землянки и увидел бойцов - мокрых, измождённых. На лицах у всех - ужас. Зная, как Красильников (Даниил Ефимович Красильников был в то время комендантом укрепрайона) расправляется с паникёрами, все были уверены, что он расстреляет и эти 30 человек.

П.А.Шабунину удалось спасти тогда невинных бойцов от расстрела, но никто не может сосчитать - сколько за годы войны пало жертвами врождённой жестокости, безрассудства и минутного гнева недостойных командиров. О всех таких жертвах сообщалось одинаково: «Расстрелян за измену Родине». Война открыла широкий простор преступному убийству ни в чём не повинных людей, лишая их малейшей надежды на правосудие. Преступная и безрассудная жестокость стекала с самых вершин советского командования. Маршал Советского Союза Андрей Иванович Ерёменко вспоминает в своей книге «На западном направлении»: «Я слышал, как Лев Захарович Мехлис (генерал-полковник) уговаривал И.В.Сталина расстрелять группу генералов». И генералы были расстреляны.

Чего же было опасаться Красильникову расстрелять 30 рядовых пограничников?

Ничем не ограниченная жестокость и самоуправство подстерегали советских людей не только в армии, но и в областях, объявленных на военном положении, где учреждались Военные трибуналы.

Сергей Иванович Аристов в своей книге «Город Серпухов» (Изд. «Московский рабочий, 1947 г.) приводит текст постановления Комитета обороны города Серпухова от 27 октября 1941 года: «Нарушителей порядка привлекать к ответственности с передачей Суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и других агентов врага, призывающих к нарушению порядка, - расстреливать на месте».

Далее автор пишет: «Серпуховской Военный трибунал беспощадно карал тех, кто в грозные для Родины дни забывал о чести русского человека, подрывал оборонную мощь Родины, трусливо дезертировал».

Сколько же мнимых шпионов были расстреляны «на месте» в суматошные дни осени 1941 года, если в спокойное довоенное время в Москве пионеры приняли за шпиона и приволокли в отделение милиции писателя Михаила Михайловича Пришвина, осмелившегося выйти на улицу в штанах заграничного покроя!?


<< предыдущая страница   следующая страница >>