Под пляску смерти - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Под пляску смерти - страница №1/3



ПОД ПЛЯСКУ СМЕРТИ

Некоторые подробности Великой войны


«Смерть склонилась к изголовью:

Ну, солдат, пойдём со мной.

А.Т.Твардовский
Я сижу в своей тесной и тёмной комнате; я вижу в окно тяжелую серую даль унылого неба; с неба за окном сыплются редкие неторопливые снежинки; внизу скулит голодный бродячий пёс.

Мне скоро исполнится восемьдесят лет, и уже более шестидесяти лет прошло с той поры, как ворвалась к нам Великая война, за четыре года истребившая несколько поколений родного мне народа.

Я сижу один, рядом нет никого, кто мог бы вспомнить вместе со мной страшные годы, унесшие миллионы молодых полных сил и надежд жизней. Из моего поколения на каждую сотню моих сверстников война оставила в живых только трёх; спустя десятки прошедших после войны лет нас, переживших войну, остались единицы. Скоро и я покину этот мир, и еще меньше останется людей, хранящих в своей памяти события и обстановку тех трагических лет.

Вот почему я захотел оставить после себя несколько страниц своих воспоминаний и размышлений. Я взялся за перо еще и потому, что в уже опубликованных воспоминаниях правда о прошедшей Великой войне утонула в потоках хвалебных гимнов нашим «победам». В мутных потоках пропаганды трудно отыскать правду о том, какой ценой заплатили мы за победу. Цена же была чудовищной, за ценою мы, говоря словами поэта, «не постояли». В войне 1941 -1945 гг. СССР потерял по самому малому счёту в 40 раз (!!) больше людей, чем США.

Четыре года продолжалась «священная война»; четыре года от каменистых тундр Заполярья до снежных равнин Кавказа, от степей Украины, до горных кряжей Карпат обильно лилась русская, украинская, татарская и всех прочих народов, населявших СССР, смешиваясь с кровью немецкой, итальянской, финской, румынской; четыре года воды рек от Оки, Волги и Днепра до Дуная и Эльбы были запружены трупами павших бойцов. Это было время, когда люди жили на самом краю жизни, когда жизнь могла кончиться завтра, сегодня, через минуту, через одно неуловимое мгновение.

В пехоте наших войск жизнь человеческую измеряли днями и говорили: «Прожил день - удача; прожил два - счастье; прожил три -

под звездой родился». Мой школьный друг «родился под звездой»: он погиб на третий день, когда окончив Пермское пехотное училище, прибыл на фронт.

Его звали Юрием, а фамилия была Ермолаев. Сейчас его имя осталось лишь в моей памяти; умру я - имя это будет позабыто.

Я не хочу, чтобы были забыты миллионы защитников Родины, и потому уже бессильной рукой пишу эти последние страницы. Пусть они станут горстью земли в могилу неизвестного солдата, тысячи и тысячи которых легли молчаливым упрёком тем, кто не захотел или не посмел остановить войну.

За спокойным, почти ласковым словом «война» спрятались безумие, разрушения, ненависть и смерить. Пусть мои последние страницы прозвучат проклятием всем сеятелям ненависти и поджигателям войн.

Ю.Бочаров 22 октября 2004 г, Москва
Дороги войны
Основное, что присуще всякой войне, есть движение, перемещение человеческих масс, скота, всевозможных предметов материального имущества. Убийство и смерть не являются главными, определяющими признаками боевых действий. Во Вторую Мировую Войну (1932 - 1945 гг..). Германия захватила огромное пространство и вывела из войны такое развитое государство, как Франция, почти без потерь со своей стороны, да и Франция отделалась, так сказать, легким испугом. Лишних смертей в этой «странной войне» не было, а стремительные перемещения человеческих масс и техники были.

Лжедимитрий двигался на Москву, чтобы захватить московский престол, в сопровождении полутора тысяч кичливых ляхов и двух тысяч казаков. Наполеон привел на Бородинское поле почти 135 тысячную армию, собранную из многих стран Европы, и эта армия везла с собою 587 пушек, огромное количество боеприпасов и другого военного имущества.

Ни с чем несравнимым стало нашествие немецких и союзных с ним полчищ на Россию в войну, которую мы назвали Великой Отечественной Войной. Тогда, 22 июня 1941 года, на нас ринулись пять миллионов, пятьсот тысяч человек, 4300 танков, почти 5000 самолётов. Эти массы войск, которые сейчас даже трудно себе представить, передвигались на десятках тысяч автомашин и везли с собою 50 тыс. орудий и миномётов.

Это вторжение было встречено двумя с половиной миллионами советских войск. У советских армий было 3750 орудий и миномётов, 1475 танков новейших типов и несколько тысяч танков старого типа, 1540 новых самолётов и сотни самолётов старых систем.

Я надеюсь, что приводимые здесь цифры покажут читателю всю грандиозность тех людских и материальных масс, которые пришли в движение 22 июня 1941 года. Но это еще не всё. Начавшаяся война вызвала многомиллионную волну беженцев и необходимость вывоза на Восток тысяч заводов и миллионы тонн железных конструкций. За несколько месяцев 1941 и 1942 года из зоны военных действий на Восток было вывезено 25 миллионов человек и 2000 заводов. Перемещения масс живой материи (люди) и неживой материи (вооружение, станки и проч.) в годы войны 1941-1945 соизмеримы с перемещениями материи в короткие периоды геологических катастроф.

Уже со второго года войны движение материальных масс приняло преимущественно западное направление, к полям сражений, к гигантским мясорубкам, в которых перемалывались необозримые людские и материальные массы. Уже во втором полугодии 1942 г на фронт с Востока страны были перевезены 140000 орудий и миномётов, более 13000 танков и столько же самолётов, и 80 000 000 снарядов и мин. В завершающей войну майской битве за Берлин и только за первый её день было израсходован 1147659 снарядов и мин и почти 50000 реактивных снарядов для «Катюш». Для подвоза такого количества боеприпасов потребовалось 2382 железнодорожного вагона.

Итак, война - это прежде всего движение, движение народов и создаваемых народами материальных средств для жизни и войны.

Для миллионов русских мужчин и сотен тысяч женщин рождения 1920 - 1926 годов вся жизнь была заключена между дорогой на войну и братскими могилами, густой сетью покрывшими почти всю Европу от Волги до Дуная. Многие тысячи погибших за годы войны воинов не нашли покоя даже в могилах, оставшись не погребёнными. В одной Новгородской области за годы войны погибло свыше 800000 человек, а по данным областного военкомата было захоронено всего 510,000.

Поток человеческих жизней катился навстречу войне, вливался в войну и четыре года перемалывался на полях сражений. Навстречу этому потоку мчался другой, еще больший поток населения, стремившегося убежать от войны, спрятаться, спастись от опасностей, которые щедро рассыпала на своём пути неразборчивая смерть. Миллионы покинули свои жилища и устремились на дороги войны: одни по принуждению, другие - гонимые страхом. Дороги без конца и отдыха, без надежды на возвращение; дороги нечаянных встреч и печальных расставаний. Труд без отдыха, и сражения без надежды на жизнь - вот суровый удел моего поколения.

Дороги войны стали заполняться еще задолго до первых выстрелов. Не успел начаться 1941 год, как мой отец, работавший на железной дороге в Москве, приезжая с работы, рассказывал: «целыми ночами гоним за Запад воинские эшелоны». Пустели русские, белорусские, украинские сёла под видом призыва из запаса на переподготовку втайне производилась частичная мобилизация Красной Армии. А между тем, маршал Борис Михайлович Шапошников писал: «В современных условиях мобилизующее государство должно заранее принять твёрдое решение о ведении войны... Мобилизация есть война, и иного понимания её мы не мыслим». Напрасно пишут, что И.В.Сталин «прозевал войну», он старался избежать первым начать войну, которая уже нависла над страной. Он не смог избежать войны, но ушел от исторической ответственности за её начало, и гибель десятков миллионов легла кровавым пятном на историю Европы.

В потоке миллионов человеческих жизней началось и моё военное перемещение. Оно началось на второй неделе от начала войны, когда прослушав у школьных друзей выступление по радио И.В.Сталина, я торопился домой рассказать услышанное родителям. По дороге меня нагнала взволнованная и запыхавшаяся одноклассница Валя Лукьянова. «Юра, - сказала она, - тебя срочно вызывают в Городской комитет Комсомола». Не заходя домой я побежал в Горком. Там, среди встревоженной и торжественной толпы молодёжи, я узнал, что на следующий день, 4 июля, я в составе Серпуховского отряда комсомольцев должен ехать на строительство укреплений в Смоленской области. Мы были готовы услышать такой приказ. Было всё, как в словах песни тех времён:

Были сборы недолги, от Кубани до Волги

Мы коней поднимали в поход

Нам было приказано взять продовольствия на три дня; мы ехали почти без смены нижнего белья и вовсе без верхней одежды, о которой нам забыли сказать (ведь наступили жаркие дни июля).

На следующее утро, попрощавшись на порогах своих домов с родителями, мы двинулись в путь и уже через день рыли противотанковый ров на берегу Днепра. Мне было тогда 17 лет.

В те же дни, также поспешно и также бестолково создавались сотни комсомольских отрядов в других городах России, и десятки тысяч юношей и девушек, вооруженных лопатами, выезжали навстречу танковым дивизиям немцев.


В те годы автомашин в стране было очень мало. Даже в таких близких к столице городах, как Серпухов, собаки бросались на каждый проезжавший автомобиль, неистовым лаем выражая своё негодование этим дурно пахнувшим чудовищем.

Среди автомашин преобладали маломощные полуторатонные грузовички и легковые «Эмки» (М-1), выпускавшиеся Горьковским автомобильным заводом. Эмок, которыми мы гордились, было очень и очень мало. Наш Серпуховский автобусный парк лишь незадолго до войны получил три легковые машины этой серии, да и то лишь в качестве награды. Малому числу автомобилей соответствовала редкая сеть дорог, имевших покрытие, мощеных булыжником, и совсем уж редко - асфальтом. Большинство дорог средней России, Украины и Белоруссии с глубокой древности не имели никакого покрытия, и в весеннюю распутицу, и после первых дождей превращались в непролазные топи, непреодолимые даже для телег, запряженные ко всему привычными деревенскими лошадками.

В обстановке бездорожья и малого числа автомашин миллионные толпы мирного населения, выплеснувшиеся из горящих сел и городов, и массы войск, вооружения и боеприпасов встретились на железных дорогах, создав на железнодорожных станциях невообразимую сумятицу и беспорядок. Впрочем, беспорядочным, бедственным и страшным было положение людей убегавших от войны, от смерти; положение солдат которых те же железные дороги везли на войну, навстречу смерти было куда проще и яснее. Перед эшелонами спешившими на фронт семафоры один за другим торопились воздеть вверх свои ладошки, стрелочники торопились перевести стрелки на свободный путь, на коротких остановках рабочие не успевали залить смазкой разогревшиеся буксы вагонов. Торопились поезда подгоняемые угрозой расстрела виновников опоздания, а вблизи фронта - страхом перед воздушными налётами.

Читатель может мне поверить, что это очень неприятно очутиться в эшелоне под бомбёжкой, особенно, как это было с моим эшелоном, стоявшим на одной из московских станций между двух составов, груженых огромными авиабомбами, а над головами кружились десятки немецких бомбардировщиков, и земля дрожала от взрывов.

На пути бежавших железными дорогами вглубь страны вырастали иные тяготы, но та же неумолимая смерть. В декабре 1941 года, эвакуируясь с серпуховским заводом в Ташкент, мы, двое отстали в Куйбышеве от эшелона. Вскочив на подножку отходившего от перрона скорого поезда, мы к ночи добрались до станции Кинель. Станция эта была битком забита черными безжизненными, молчаливыми эшелонами, среди которых мы бросились искать наш неприметный эшелон. Сначала мы вошли в здание вокзала. Что мы тогда увидели вот уже шестьдесят с лишним лет страшным кошмаром встаёт в моей памяти. Сотни больных снятых с эшелонов корчились в муках на полу в бреду; слышались громкие стоны и выкрики... Умереть в этой обстановке было страшнее, чем погибнуть на фронте. Перепуганные, мы выскочили за дверь и с отчаянием продолжили наши поиски. Нашли свой эшелон! Если бы не нашли, писать эти строки было бы некому. На многодневном пути беженцев на вокзалах железных дорог и в теплушках товарных вагонов их поджидало другое страшное и беспощадное бедствие: сыпной тиф. Я никогда не слышал сколько людей погибло в войну от сыпного тифа, но погибло множество, погибли если не миллионы, то сотни тысяч.

Странно и непонятно, но не успела начаться очередная война, как Россию сплошным слоем покрыли мириады отвратительных существ - вшей, из которых миллионы и миллиарды несли смертельную угрозу - сыпной тиф. Так было в Первую Мировую войну, так было в войну Гражданскую, с того же началась и война Великая Отечественная.

Приехав после месячного пути в Ташкент и впервые обретя возможность снять с себя верхнюю одежду, я был поражен и испуган, видом сплошного слоя, именно слоя, вшей, переливавшихся и страшно шевелившихся по краю моих трусов и нижней рубашки - майки. Я до сих пор удивляюсь, как среди сотен тысяч этих мерзостных тварей не нашлось одной, которая заразив сыпным тифом, уложила бы меня в могилу. В Ташкенте я видел у вокзала целые штабеля трупов, умерших от сыпного тифа.

Сыпной тиф свирепствовал и в прифронтовой полосе. Бывало так: поток воинских частей движется по одной стороне занятого села, а на другой стороне - карантин, сыпной тиф, и заходить на ту сторону запрещено.

На борьбу со вшами снаряжены многие силы, и в тылу и на фронте. Нам, курсантам военного училища, находившегося в далёком тылу, воспрещалось всякое соприкосновение с гражданским населением: даже ходить мы должны были только по мостовым, а не по тротуарам. Студенты Московского Университета за рабочую продовольственную карточку нанимались носить подмышкой в мешочке вшей при изысканиях научных средств борьбы с мельчайшим насекомым, ставшим в годы войны, наряду с голодом, величайшим народным бедствием. Но лучше всех научных средств оказались простые бани. На железных дорогах стали оборудовать и отправлять во фронтовую полосу поезда-бани. Кажется, первый такой поезд-баня был создан рабочими города Тула вскоре после того, как туляки отбили наступление немцев. В дальнейшем, близ крупных жд станций во всех городах были устроены так называемые «санпропускники», где одежда проезжающих обрабатывалась паром, а люди в это время мылись в бане. Прошедшим санпропускник выдавалось специальное свидетельство, без которого приезжие не допускались в общежития и другие места скопления людей. Эти меры позволили сократить размеры эпидемии сыпного тифа, которая соперничала с самой Войной в истреблении людей.

Сыпной тиф и голод стали самыми страшными попутчиками для миллионов людей бежавших от войны на Восток; и порождались эти опасности той медлительностью, с которой двигались товарные поезда, перевозившие так называемых «эвакуируемых».

Железные дороги с первых дней войны были полностью и безраздельно отданы Армии для обслуживания её нужд. Железнодорожники ухитрялись перевозить на Восток тысячи заводов и сотни тысяч рабочих и их семей по узким и коротким щелям свободных путей, открывавшимся между вереницами воинских эшелонов. Поэтому путь на Восток в годы войны был очень долог. Я уже упомянул, что до Ташкента из Серпухова наш эшелон добрался ровно через месяц. Ночью 22 ноября, при свете взлетавших над фронтом ракет, тихо, без гудка паровоза, наш эшелон тронулся в путь, а утром 22 декабря 1941 года я проснулся, впервые не слыша утомительного стука колёс. До войны скорый поезд пробегал это расстояние в три дня.

Все эти медленно тащившиеся поезда с эвакуируемыми и беженцами были составлены из двуосных товарных вагонов, кое-как отапливаемых и называемых поэтому «теплушками». Для отопления в них использовались маленькие печи, изобретенные кем-то в 1917 году в Петрограде и с тех пор носивших насмешливое название «буржуек». Эти печки изготавливались либо из толстых листов железа, или отливались из чугуна; били либо цилиндрической формы, либо кубические, и на коротеньких ножках устанавливались посреди теплушки на лист железа; круглая, похожая на самоварную, труба такой печки выводилась на крышу теплушки. Сбоку буржуйка имела дверцу, через которую в неё загружалось топливо. Каменный уголь, обломки жд шпал, щепки - всё что обитатели теплушки могли собрать на долгом пути во время остановок. Буржуйки легко нагревались, но быстро и остывали, поэтому в теплушках бывало большей частью не тепло, а холодно; и на всём очень долгом пути на Урал, в Сибирь, Среднюю Азию перед обитателями теплушек стояла тяжелая задача найти топливо для своих буржуек.

Долгим и мучительно трудным был путь людей, убегавших от войны на Восток, особенно тяжелой была участь так называемых «неорганизованных» беженцев, которые бежали, бросая второпях насиженные жилища, теряя детей и близких, не имея надежды на скорое устройство своей судьбы. Видел я таких беженцев, умерших на дорогах Туркестана.

Не столь тяжелой была судьба миллионов «организованных» эвакуируемых. Они мели «эвакуационное удостоверение», позволявшее им кое-где получать хлеб и изредка другие продукты; на местах назначения их ожидали подвалы и постепенное расселение в дома местных жителей.

В областях российских, средне-азиатских, Казахстана, Киргизии население с участим относилось к нуждам беженцев и, как могло, помогало им. Бывало и иное. В 1942 году немецкое наступление на северном Кавказе вызвало вооруженные нападения не только на беженцев, но и на санитарные обозы, перевозившие наших раненых бойцов. Убивали раненых, убивали медицинских сестер. А.Ф.Таран 14 октября 1942 года записал в своем дневнике: «В горах появилось много бандитов. По частям тыла предупреждение – без оружия ни шагу, в одиночку не ходить».

Перевози людей, гражданских лиц и воинских команд, в товарных вагонах, имевших печи и сооруженные из досок нары, осуществлялись в течение всей войны и в первые годы после войны. У железнодорожников такие составы имели один общий для всех номер: «508». В народе и в войсках они за медлительность своего движения, вызываемого случайными и длительными задержками в пути, были известны, как «пятьсот-веселые» поезда. Настоящим был народный юмор даже в тяжелые годы войны!

Обычные пассажирские поезда, предоставлявшие кое-какие удобств для пассажиров и перемещавшиеся по стране с гораздо большей скоростью, чем «пятьсот-веселые» были редки; почти везде, а в прифронтовой полосе всегда движение пассажирских поездов не имело четкого расписания, и сотни, а иногда и тысячи людей не знали, когда им удастся уехать в нужном направлении. Вот как описывает обстановку на вокзале в Киеве, за семь месяцев до того освобожденного от немцев, возвращавшаяся в часть Софья Сергеевна Уранова: «Наш товарный поезд прибыл в Киев рано утром, в 6 часов. Весь день простояли в очереди за билетами... В сумерках подали поезд. Подступиться к вагонам невозможно, сотни людей, гражданских и военных, на подножках, на тормозах, даже на крышах! С нечеловеческими усилиями проникли мы в последнюю минуту в вагон».

Мне пришлось испытать все это самому, когда я с курсов усовершенствования офицерского состава возвращался в свой полк. Я был тогда молод и силен, и только поэтому мне удалось захватить под самым потолком вагона багажную полку, где я и возлежал всю дорогу в соседстве с каким-то майором.

В ту поездку я впервые стал свидетелем кражи в вагоне. В соседнем купе на нижней полке ехал пожилой полковник, а напротив, так же на нижней, но боковой полке возлежал капитан в форме НКВД. Он запомнился мне постоянно спящим. так он «спал» до Екатеринбурга (тогда Свердловск), а в Екатеринбурге он исчез из вагона, прихватив с собой портфель соседа полковника. После этого всю дорогу я видел полковника только пьяным: видимо в портфеле он вез важные документы, за утрату которых его ждала суровая кара, может быть, обычный по тем жестоким временам, расстрел.

Тогда я не понял смысла произошедшего. Смысл прояснился позже, когда начала обнажаться старая вражда между НКВД и Армией. Эта вражда не утихала даже в годы борьбы с общим противником.

Другая вагонная кража, которой я был во время войны свидетелем, была неприятна, но не грозила никому страшными последствиями. В ту командировку, о которой я теперь вспоминаю, мы ехали двумя командами. Погрузившись на воинской платформе в одну из теплушек эшелона, мы ждали отправления, когда к нам обратилась с просьбой довезти до Москвы молодая женщина, якобы возвращавшаяся из эвакуации. Мне она чем-то не понравилась, и я категорически отказал ей, а младший лейтенант, везший другую команду, уступил просьбам. Вместе с его солдатами, расположившимися на другой стороне теплушки, женщина, питаясь из солдатских котелков, доехала до того же Свердловска, а там зимней, морозной ночью, укрывшись солдатской шинелью, вышла «по нужде» из теплушки и исчезла. Младшему лейтенанту из своего 750-рублевого жалования пришлось отплатить 12-кратную(!) стоимость украденной шинели.

Космический труд совершили за голы Великой Отечественной Войны железнодорожники нашей страны, перевезя Гималаи грузов, но еще большие труды выпали на долю миллионов послушных солдатских ног.

Поднятые по тревоге в казарме или высаженные на полустанке из теплушек пехотные дивизии и артиллерийские части шли навстречу противнику пешком. Орудия везли либо изнурённые лошадки, либо вонючие тягачи-тракторы, а изнурённые артиллеристы торопились за ними своим ходом. У пехоты помимо своего хода ничего не было, и она от позиции до позиции, от одной высоты до другой, из пределов ближних государств в пределы государств дальних всю войну шла пешком, таща на себе пулемёты, миномёты, солдатские тяжелые каски и жалкое солдатские имущество: алюминиевую ложку и котелок. Таким манером пехота проходила тысячи вёрст, и единственный отдых ждал солдата только в братской могиле. Генералы Т.Ф.Воронцов, Н.И.Бирюков и их соавторы, вспоминая в книге «От волжских степей до австрийских Альп» боевой путь 4-й гвардейской армии подсчитали, что армия только за два с половиной месяца прошла путь в 1100 км.
Все эти 1100 км пехота прошла на своих собственных ногах, шагая по просёлочным дорогам, тяжелыми ночными маршами. Эти переходы были не только многокилометровыми, но и изнурительными из-за скорости передвижений, которая требовалась от частей и соединений. Так стрелковые, т.е. пехотные дивизии 24 армии в августе 1942 года, которые должны были оборонять Сталинград, совершили 200 км переход в тяжелых условиях донских степей всего за 6 суток, проходя 20 - 30 км в сутки. Бывало еще тяжелее. Вот как описывает солдатские марши недавний студент московского художественного института Николай Ипполитович Обрыньба, 18-летним ополченцем ушедший на фронт в 1941 году: «...переходы были тяжелые и длительные. Рыли окопы, рыли противотанковые рвы, только готовились встретить противника, как приходил приказ, и мы вновь шли, неся всё, что полагается солдату, плюс миномёты, плюс всё, что должно ехать в обозе: тяжелые станковые пулемёты, ротные миномёты, боеприпасы - всё было погружено на спины солдат. Переходы тяжелые, до 60 км в сутки, а то, что размещалось на каждом, было трудно поднять, если всё сложить на одеяло и завязать в узел. - Я пробовал. Мы шли по 20 часов в сутки.»

16 августа 1941 года мне тоже пришлось совершить ночной переход - вернее «бросок» по Смоленской области от Днепра к Вязьме. Поднятые по тревоге, всю ночь мы не шли, а скорее бежали, уходя от окружавших нас немцев. Мы бежали не различая дороги, и только старались не отстать от спины бегущего впереди. Когда на рассвете пронеслась команда «привал», мы упали на дорогу там же, где услышали эту команду, не имея сил сделать ни одного лишнего шага, а несли мы свои невесомые мешочки - не пулемёты и миномёты. Не помню сейчас, через 60 лет, несли ли мы свои лопаты...

Мы окружения избежали, а Обрыньба в окружение попал, оказался в плену, из которого бежал и воевал в партизанском отряде. Такова была судьба многих тысяч молодых людей в 1941 году.

Изнурительные, тяжелые переходы были обычными для советских войск от первого до последнего дня войны. Вот как описывает бросок своего корпуса, совершенный 22 июня 1941 года генерал (впоследствии маршал) К.К.Рокоссовский: «Основная масса войск корпуса, по существу - пехота, лишенная конского тягла, совершила в первый день 50 км переход... Пехота была вынуждена нести на себе помимо личного снаряжения ручные и станковые пулеметы, диски и ленты к ним, 50 и 82 мм минометы и боеприпасы. И какую жару!.. Для меня это пример выносливости и самоотверженности советского солдата».

Тяжелые марши на большие расстояния совершались советскими войсками в продолжение всей войны 1941-1945 гг.. Вот как описывает один такой марш Софья Сергеевна Уралова, с боями прошедшая в артиллерийской части от Тульской области до Берлина. Описываемый марш она совершила не со своей артиллерийской частью, а с пехотным полком.

«Завтра выступаем в поход. Марш чуть не в 200 км. Как всегда - не знаем направления... Мы движемся в среднем по 40 - 50 км в день... Мерные шаги солдатских сапог по размятому на обочинах дорог песку... Солдаты тихо переговариваются между собой, слышно их прерывистое дыхание... Цигарки вспыхивают то тут, то там... Где-то стукнутся друг о друга котелки, автоматы... непрерывный, монотонный скрип тяжелых колёс, фырканье лошадей, тихие людские голоса - всё это сливается в какую-то невнятную и своеобразную мелодию... привязанные к повозках военные каски раскачиваются на ходу и глухо ударяются о деревянный борт...» И так идти 200 км, идти ночью, отдыхать днём; но в конце войны дороги уже «обжиты», привычны; силы человеческие, воля людская слита и покорна неизбежности войны.

Эх, дороги, пыль, да туман,

Холода, тревоги и степной бурьян;

Выстрел грянет - ворон кружит:

Твой дружок в бурьяне не живой лежит.

Знать не можешь доли своей -

Может крылья сложишь посреди полей...

Тяжелы были солдатские дороги, но радовался солдат, когда приходилось ему мерить сапогами дороги ровные, добрые, торные; не в пример хуже было шагать нехожеными сугробами, в весеннюю распутицу и болотистыми топями.

Из года в год на всех фронтах росло число автомобилей. Особенно любимы были солдатами мощные и прочные американские грузовики «Студебеккеры», но в распутицу не могли вытащить их даже мощные тракторы, и снова нужна была вечная русская сила. Наваливались солдатским миром, с помощью окрестных жителей вытаскивали утонувшую в грязи машину.

Вот как вспоминали распутицу 1944 года бойцы 3 украинского фронта: «...несмотря на страшную распутицу, мы продолжали наступление. На пути к Днепру ломалась и выходила из строя транспортная техника. Даже хвалёные американские студебеккеры утопали в грязи или ломались и стояли в бескрайней, промокшей и затянутой гнилостным туманом степи. Некоторое время, стараясь не отстать от пехоты, мы пытались нашу рацию тянуть на себе, но потом задний мост газика всё-таки не выдержал, и мы намертво застряли, за целый день проделав не более 400 метров... За двадцать и более километров отправляли в тыл наших пеших и конных солдат, чтобы они подносили и подвозили боеприпасы. Тяжелая грязь засасывала, прилипала к сапогам и ботинкам.» (В.Давыдов)

А вот так пишет о том же участке наступления и той же распутице генерал Дмитрий Данилович Лелюшенко: «Наступление в приднепровских плавнях в феврале, когда уже началась весенняя распутица, было крайне тяжелым делом; люди и лошади вязли в размокшем грунте; артиллерия отставала; миномёты, пулемёты, боеприпасы и продовольствие несли солдаты на своих плечах, увязая по колено в грязи.»

Весенняя распутица 1944 года на дорогах Украины навсегда осталась в памяти всех видевших и переживших её. Вот что писал о ней англичанин Александр Верт: «Надо самому увидеть украинскую весеннюю распутицу, чтобы понять что это такое. Вся страна превращается в сплошное болото, а дороги уподобляются потокам грязи, нередко полметра и даже метр глубиной, с глубокими ямами, которые делают еще более трудными передвижения по этим дорогам любого вида транспорта, кроме советского танка Т-34. Большинство немецких танков оказались не в состоянии преодолеть эту грязь... Единственный вид транспорта (не считая танков Т-34), были американские грузовики студебеккер, и советские солдаты не могли ими нахвалиться».

Вот что вспоминает о тех днях командующий 1 Украинским фронтом маршал Иван Степанович Конев: «... с 27 января по 18 февраля десять дней шел дождь и мокрый снег, в остальные дни - снег... грунтовые дороги не выдерживали никакой критики. Местами даже на волах невозможно было передвигаться. Особые трудности войска испытывали, когда преодолевали высоты и овраги, которые были в избытке. Не только артиллерия или машины, тягачи с инженерными средствами и боеприпасами, но даже танки порой застревали.) Преодоление этих ни с чем не сравнимых трудностей требовало много сил, самоотверженного труда, солдатского пота и нервов».

Заканчивая свою книгу, маршал И.С.Конев писал: «Победа далась нам нелегко... Тем большей славы достоин русский солдат чудо-богатырь. Ему мы обязаны нашей победой.»
Облик русского солдата времён Второй Мировой Войны
И на Тихом океане

свой закончили поход


И на Тихом океане, и на берегах Черного моря, и в пустынях Средней Азии Красная Армия завершала свои походы, имея на головах бойцов так называемые «Будёновки» - мягкие шлемы с остроконечным верхом, с удобным покроем задней или затылочной части, которая в дождь или холод могла опускаться, закрывая шею и пряча подбородок бойца. В хорошую погоду эта часть шлема удобно сворачиваясь, поднималась кверху и закреплялась на пуговицах по бокам головы. Шили этот шлем из мягкого, но грубого солдатского сукна.

Вообще этот головной убор следует признать одним из остроумнейших и удачнейших созданий военной мысли. Он создавался по почину выдающегося военачальника Красной Армии Михаила Васильевича Фрунзе и изначально назывался «фрунзевкой». Но затем к нему приклеилось имя Семёна Михайловича Будённого, командующего 1 Конной Армией. Трудно сказать, чем вызвана эта замена: может быть тем, что слово «будёновка» легче для русского произношения, а может быть тем, что международные силы поспешили устранить любимого народом военачальника от руководства Красной Армией. М.В.Фрунзе скончался на операционном столе 31 октября 1925 года. За сменой названия головного убора могло стоять стремление уменьшить значение имени М.В.Фрунзе в памяти народа.

«Будёновки» стали символом Красной Армии. Их носил и сменивший М.В.Фрунзе Клим Ворошилов, и охранники, сторожившие лагеря заключённых в Сибири, и бравые красноармейцы, топтавшие булыжные мостовые подмосковных городков. Фрунзевки-Буденовки просуществовали в Красной Армии с 1919 по 1941 г., но в 1935 г Армия, желая подчеркнуть значение авиации, ввела в военно-воздушных силах особенный головной убор. Поскольку первоначально этот головной убор носили только военные летчики, его стали называть «пилотками».

С 1941 г вся Армия одела головы пилотками, и не потому, что они были удобнее, а потому, что были дешевле, их было легче шить. Они представляли собой тонкую шапочку в виде опрокинутой лодочки, к бортам которой пришиты дополнительные борта, которые утепляют саму голову бойца, а будучи отогнуты вниз, могли согревать уши.

Со временем край пилотки, сидевшей на голове, пропитывался потом, жиром волос, становился черным, а выше черной полосы тянулась серая полоса соли.

Отогнутые борта пилотки, сшитой из хлопчатобумажной ткани, не могли защитить не только от морозов, но и от сырого осеннего ветра, и жалкий вид имели бойцы, старающиеся спрятать уши от пронизывающих всё тело свирепых северных ветров.

Зима начала Великой Отечественной Войны выдалась в России особенно суровой. Снег выпал в первых числах ноября. На фотоснимках, донесших до нас правду тех жестоких дней, и на известной картине Константина Фёдоровича Юона «Парад на Красной площади 7 ноября 1941 года» солдат, уходящих прямо с площади на близкий фронт и саму площадь засыпал обильный снег.

Ненужные теперь пилотки оказалось необходимым срочно заменить ушанками. Как показывает само название этого русского головного убора, он имеет с обеих сторон головы «уши», которые в мороз завязываются тесёмками под подбородком, а в тёплую -поднимаются и завязываются уже над головой. «Уши» шапки, нижние края её и козырёк подшивались искусственным мехом серого цвета; шапка имела стёганую на вате подкладку и сверху была покрыта довольно прочным материалом серого цвета. Словом, армейская шапка была тёплым и удобным головным убором, но - вот беда! -наступившие морозы застали нашу Армию врасплох: войска не имели тёплых вещей; их пришлось собирать у населения и срочно изготавливать на предприятиях.

Так, женщины подмосковного Серпухова шили для частей 49 армии, оборонявшей город, ватные куртки, шаровары и тёплое бельё. Одна из артелей города Тулы изготовила для армии 1238 шапок, более 2000 ватных шаровар, другая - более 5000 ватных шаровар и пошила 2500 кальсон. Эти цифры докладывались в первых числах января 1942, т.е. за два месяца работы артелей, и нужно не забывать, что в это время в артелях работали исключительно только женщины, полуголодные женщины героини.

В ту же первую военную осень население Тульской области собрало для Армии 2 ООО овчинных полушубка, 3 ООО валенок и 10 ООО шапок. Едина была опасность, единое было горе и едино было стремление русского народа помочь своим детям и мужьям. Никогда потом уже не было подобного единодушия среди нашего истребленного, уставшего и обманутого народа.

К сожалению, морозы обгоняли бойцов, замерзавших среди наступивших в зиму 1941 года холодов. Сформированная в Ижевске 357-я стрелковая дивизия, воевавшая в заснеженных лесах Тверской области, была обута в валенки, получила шапки-ушанки и варежки в самый разгул трескучих декабрьских морозов.

Но я отвлёкся, чтобы записать хлынувшие мне в память и дорогие для меня воспоминания.

Право же, с трудом приходится возвращать себя в общее русло повествования. Чтобы закончить описание головных уборов бойцов времён Великой Отечественной Войны, следует упомянуть стальные каски, широко использовавшиеся пехотой в боях и несколько защищавших голову бойца от осколков мин и снарядов. На марше солдаты обычно привязывали тяжелые каски к телегам повозок своих частей.

Холода начались позже, война пришла к нам в знойные летние дни. Армия встретила войну в летней форме: в хлопчатобумажных рубахах-гимнастёрках оливкового цвета, с отложными воротничками и в таких же штанах, которые на бёдрах были шире, а на голенях уже. Уже в первые недели солдатской жизни и гимнастерки, и штаны под лучами летнего солнца, выгорая, приобретали неопределённый рыжевато-серый цвет, пропитывались потом, пылью и быстренько истлевали прямо на солдатских плечах. Именно такие гимнастёрки получили мы - курсанты военного училища в далёком тылу.

Армейская организация, строгая и стройная, всегда и везде нуждается в знаках различия, которые позволяют различать рода войск и старшинство командиров. В первые два года войны эти знаки помещались на отложных воротничках гимнастёрок в виде полосок ткани цвета, присвоенного данному роду войск. Например, в авиации полоски были голубые, а у артиллеристов - черные. Кроме того, на эти же полоски-петлицы прикреплялись металлические эмблемы родов войск: в авиации - крылышки, соединенные самолётным винтом; в артиллерии - скрещенные стволы орудий; в танковых частях -изображение танка. Здесь же, на петлицах крепились металлические, покрытые красной эмалью знаки различия командного состава: младшие командиры имели знаки в виде треугольников, средние -виде квадратов, старшие несли в петлицах разное число прямоугольников, обычно называемых «шпалами». Число всех этих знаков было от одного до трёх. Например, майор имел в петлице одну «шпалу», полковник - три «шпалы».

Начавшаяся война заставила отказаться от части этих знаков, разнообразие цвета петлиц было заменено одним общим зелёным цветом, оказались от нарукавных знаков, от металлических эмблем родов войск в петлицах. Разные были причины для сокращения и отказа от ряда знаков различия: соображения маскировки, секретности и разное отношение немцев к попавшим к ним в плен бойцам и командирам Красной Армии: если к рядовым бойцам и строевым командирам Красной Армии, попавшими к ним в плен, отношение немцев определялось международными нормами, то к политическому составу нашей Армии, комиссарам, политрукам и евреям, которых было особенно много среди политического состава, и к просто коммунистам отношение немцев отличалось особой суровостью.

В 1943 г в нашей Армии были введены погоны, прикреплявшиеся к плечам гимнастёрок и шинелей и несших на себе в виде знаков отличия для младших командиров поперечные полосы, среднего командного состава - один продольный просвет и от одной до четырёх маленьких звездочек. Погоны старших офицеров имели два просвета (т.е. продольные полосы цвета, присвоенного данному роду войск) и от одной до трёх звездочек более крупных, чем у среднего командного состава. Одновременно был изменён покрой военных гимнастёрок: вместо отложных воротников они получили воротники стоячие.

С ходом войны грудь солдат и офицеров Армии украшалась всё большим числом боевых наград: орденами и медалями. Однако, больше значения, чем ордена и медали в глазах фронтовиков имели нашивки - тесёмочки длиной 5 см и шириной в пол сантиметра. Они нашивались на гимнастёрки бойцов и командиров при выписке из госпиталей. Полоски тесьмы были красного и золотистого цвета. Красный цвет свидетельствовал о лёгком ранении, золотая - о тяжелом. Полоски эти нашивались на правую сторону гимнастёрки; их иногда было так много, что свидетельства о ранениях бросались в глаза раньше всех иных знаков, которые несла на себе грудь фронтовика. Если же у человека, пробывшего на фронте долго, свидетельств о ранении не было вовсе, это вызывало угрюмое сомнение и насмешку: как же ты воевал, что ни разу не был ранен? - спрашивали человека, избежавшего даже ранений среди дикой пляски смерти.

На войне гимнастёрка редко снималась с усталых солдатских плеч, а одевалась всегда в последнюю очередь, когда воин уже влез в штаны и готовился обернуть вокруг ног портянки - куски фланели или другой ткани. Правильно обмотать портянку непросто, с этого начиналось знакомство с воинским бытом всех, кто впервые был призван в ряды защитников Отечества. Обернуть правильно портянкой 4 ногу не только непросто: неправильно завернутая портянка стирала ногу в кровь и выводила бойца из строя на первых километрах тяжелых маршей. Овладев этим искусством, боец одевал на ноги обувь: сапоги, валенки, а чаще - грубые солдатские ботинки. Теперь его встречало первое неудобство: обувь часто не соответствовала размеру ноги. Особенно часто с этим встречались девушки, служившие в Армии. Тылы снабжали войска обувью, рассчитанной на большие мужские ноги, а не на маленькую женскую ножку. Первое, что я увидел, приехав из Училища в свой полк, была плачущая девушка-радистка, которую выговаривал командир. Была команда: «Направо!» Девушка повернулась, а ботинки остались на месте, вылезая из строя: миниатюрные ножки девушки свободно помещались и вдоль, и поперёк башмаков.

Герой Советского Союза танкист Ирина Левченко вспоминала, как ей на первых порах выдали в части ботинки 40 размера, тогда как она носила туфли 36 размера.

Другая девушка летчица, герой Советского Союза Наталья Федоровна Кравцова писала: «Нам выдали обмундирование, в котором мы все буквально утопали. Огромные кирзовые сапоги, несмотря на плотные портянки, болтались на ногах, шинели волочились по земле, а из широкого ворота гимнастёрки торчали худые девичьи шеи».

Если обувь становилась источником неудобств, затруднений и огорчений сравнительно немногих воинов нашей многомиллионной Армии, то я не боюсь ошибиться, сказав, что миллионы бойцов хотя бы раз в жизни не помянули крепким солдатским словцом другую принадлежность солдатского одеяния - обмотки. Обмотки - метровые полосы трикотажной ткани, наматываемые на голени ног от краёв ботинок на всю длину голени. Они становились мучением бойца, начиная с первого соприкосновения с армейской жизнью. В учебных частях, школах и военных училищах, где была возможность на ночь раздеться, солдат или курсант, сняв ботинки, сматывал обмотки в тугой рулон. Утром, когда слышался ненавистный бойцу возглас дежурного: «Подъём!», рулон частично разматывался, и обмотка разбегалась по полу метровой змеёй. Чтобы намотать обмотку на ногу, требовалось опять смотать её в рулон, а тут уже слышна команда: «Выходи строиться!»

На марше или в бою такое поведение обмоток могло иметь гораздо худшие последствия. Обмотки имели свойство разматываться в самые неудобные моменты. Размотались в самый разгар боя, когда воздух наполнен грохотом снарядов и свистом разлетающихся осколков, обмотка могла стать причиной гибели бойца. С возмущением и негодованием пишут о солдатских обмотках многие авторы военных воспоминаний. «Черт знает, кто выдумал эти проклятые обмотки», - негодует один. «Эти обмотки всем не дают спокойно жить, разматываются в самые критические минуты», -присоединяет своё возмущение другой. Звучит в этих словах обида на советское интендантство, армейских хозяйственников, не захотевших услышать справедливые голоса советских солдат. Сами «хозяйственники» обмотками не пользовались, они умели обеспечить себя хромовыми сапогами.
Увлёкшись, я отошел от темы: я назвал этот раздел «облик воина советского времён Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг..» хотя этот облик во многом определяется одеждой, воинской формой, обмундированием, но он менялся с ходом войны, зависел от состояния бойца, его настроения, питания и многих, многих влияний действующих на душу людей, заставляющих бойцов подтягиваться, следить за своим обликом или бросающим всё в бездну уныния и отчаяния. Разный облик был у бойца и командиров разных родов войск, разных частей и на разных участках огромного фронта, протянувшегося от заполярных тундр до вершин Кавказа. Наконец, облик бойцов определяется характером народа, составляющего основу армии. Основу Красной Армии составлял русский народ. То, что русский народ был основой Красной Армии, играл основную роль во всех её победах, видно по тем ужасающим потерям, тому страшному истреблению, которым русский народ подвергся в этой войне.

Есть в Сибири село Вагай. Сейчас оно имеет четыре улицы. За годы войны из одного (!) этого села на фронтах погибло пять тысяч пятьсот семнадцать человек. Вдумайтесь! Какое страшное опустошение в русском народе произвела война, от которой человеческие потери всей Франции меньше потерь одного сибирского села.


Именно русские люди с их русскими характерами определяли облик бойцов советской армии, и всё, что совершалось на всём протяжении Великой войны 1941 - 1945 гг.; именно русский человек стал творцом нашей победы. Этот факт признал сам Верховный Главнокомандующий И.В.Сталин в своём историческом выступлении на приёме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945 г.

Замечательный портрет скромного русского человека, участника Великой войны оставила нам в своих правдивых и ярких воспоминаниях Герой Советского Союза, танкист Ирина Николаевна Левченко: «...приедет эдакий дядя в больших солдатских ботинках, в обмотках, в штанах с пузырями на коленях, в пилотке, нахлобученной на уши; слезет, не торопясь, с брички, вытащит кисет, газетку, сложенную аккуратно дольками, и скажет: - «Давай раненых! Начальник приказал - которых потяжельше». Заскорузлыми пальцами больших рабочих рук, с которых еще не сошли следы мозолей, скрутит папироску, лизнёт газетку, прикусит зубами бумагу, чтобы размягчить и лучше приклеить, деловито закурит. Затянувшись жадно несколько раз, сплюнет и похвалит: «Хорошая махорка, крепкая!»... Потом грубовато-ласково, по хозяйски осмотрит, как лежат раненые, заботливо подложит соломки под головы, оправит, прикроет ветками для маскировки...»

Вот таким был скромный и добрый облик русских людей, подаривших стране победу; вот таким был облик миллионов, наполнивших бесчисленные братские могилы той страшной бойни, которую нам довелось пережить.

Самым большим испытанием войны на фронте была потребность в отдыхе, в сне, эта потребность сильнее всего влияла на облик бойцов.

Вот запись из дневника художницы-бойца Софьи Сергеевны Урановой от 16 февраля 1943 года: «... с головы до ног занесённые снегом, как в белых саванах, входят в избу солдаты. Они похожи скорее на привидения... иззябшие, измученные... как подкошенные они валятся на пол и засыпают мёртвым сном».

А вот как выглядели бойцы 357 стрелковой дивизии, вырвавшиеся из окружения: «... изморенные, голодные, грязные, оборванные, небритые - остались здесь... Остались и упали, подкошенные пределом сил.»

С годами войны облик бойцов менялся: Армия становилась моложе, Армия познавала радость побед, но каждая победа достигалась предельным напряжением человеческих сил; и когда выпадала возможность короткого отдыха, люди вались с ног тут же, в снег, грязь, прислонившись к пулемёту, к плечу упавшего рядом товарища. Рисунки фронтовых художников и фотоснимки хранят многочисленные свидетельства предельной усталости бойцов на фронте.
Война не только клала свою печать на внешний вид бойца; она могла резко и навсегда изменить всю его внешность. Мой заочный друг Алексей Обломов, писал своим сестрам с фронта: «... был страшный бой. Остался жив, но голова стала вся седая». Таких юношей, поседевших в 19-20 лет, война видела многих. Один из фронтовиков свои воспоминания так и назвал: «Седая юность».

Я хочу завершить этот раздел характерной сценой облика и быта наших бойцов в дни завершающие, победных боёв.

Эту сценку я нашел также на страницах правдивых и талантливо, живо и ярко написанной книги воспоминаний Ирины Левченко «В годы великой войны»:

«Я обвела взглядом наши походные измятые шинели, тяжелые сапоги, оставленные следы на паркете и усталые лица танкистов. Спал, положив голову на руки, облокотившись на стол, комбриг (командир бригады); уютно устроился, составив подряд несколько стульев так, что получилась удобная лежанка, Луговой. Спали, откинувшись в кресле, спали на полу, кто-то даже устроился на рояле. На столе, посреди комнаты, маленький бурый язычок пламени лизал пузатое стекло керосиновой лампы. Фитиль коптил, черные кусочки копоти кружились в сизом табачном дыму и садились на лица спящих людей, с которых даже сон не согнал озабоченного, строгого выражения».

Облик русского воина поры «строго выражения», той страшной истребительной войны будет неполным, если мы забудем о врожденной русской покорности судьбе, которой следовала покорность смерти, из которой произрастало презрение к смерти, лежащая в основе русского характера.

Мне сейчас вспоминается рассказ одного фронтовика о солдате, бежавшем атаку, у которого осколком оторвало руку. Он на ходу нагнулся, подхватил оставшейся рукой оторванную, и размахивая ею над головой, пробежал еще несколько шагов, прежде чем упасть замертво. Смотришь сейчас на оставшиеся фронтовые снимки - на всех молодые парни, может быть час назад вышедшие из боя, с забинтованными головами смотрят в объектив фотоаппарата и обязательно улыбаются. Улыбаются! Люди, которых стережет смерть, и которых смерть настигнет, может быть, в следующем бою -улыбаются! Нет ничего удивительней этого свойства, но нет и ничего неожиданного: мы унаследовали это свойство от наших отцов и дедов; оно пришло к нам от древних наших предков - славян. Вспомните Пульхерию Ивановну из «Старосветских помещиков» Н.В.Гоголя, как наказывала она положить её в гроб: «Когда умру, то похороните меня возле церковной ограды. Платье наденьте на меня серенькое, то что с небольшими цветочками по коричневому полю. Атласного платья, что с малиновыми полосками не надевайте на меня: мёртвой уже не нужно платье - на что оно ей? А вам оно пригодится».

Да, мы всегда умели достойно лечь в гроб или братскую могилу: остаётся нам научиться немногому: беречь себя. Беречь себя, чтобы лилипуты, связавшие спящего Гуливера, не справили по нём громкую тризну.
Личное имущество участников Великой войны
На фронте каждый боец чувствовал непрочность своей жизни, чувствовал, что жизнь уже не принадлежит ему. Это чувство становилось основой той небрежности, пренебрежения, с которым воины относились к своему имуществу, умещавшемуся в двух карманах гимнастёрки, в тощем вещевом мешочке солдата и в брезентовой полевой сумке командира.

Самые заветные вещи и бойцы, и командиры хранили в карманах гимнастёрки. Здесь, на груди, лежали служившие в те годы предметом культа партийные или комсомольские билеты - красные книжечки. Если боец погибал в бою, и его красная книжечка оказывалась пронзённой пулей или. осколком, такие партийные и комсомольские билеты старательно сохранялись политотделами, как свидетельство геройства их владельцев. Ну, а если владелец комсомольского или - не дай Бог – партийного билета проявлял в чём-то малодушие, его ожидала не всегда справедливая кара. Когда к моему родному городу вплотную подошли немцы, и в учреждениях начали жечь документы, школьница - моя одноклассница сожгла свой комсомольский билет. За это её исключили из комсомола, и долгое время по всякому поводу поминали её малодушие.

Кроме этих красных книжечек в карманах гимнастёрки лежали наиболее дорогие воину вещи: фотографии родных и любимых и последние письма от них и от друзей, которых война разбросала по разным фронтам.

Письма в те годы были драгоценной связью солдата на фронте с тишиной, миром, желанным и теперь недоступным счастьем. Для солдата счастьем оказывалось каждое полученное им письмо; но каждое письмо могло быть последним, заставшим солдата живым.

Как верно и звучно отразил в своих стихах Александр Твардовский чувства и мысли бойца при чтении письма из дому:

Вновь достань листок письма,

Перечти сначала,

Пусть в землянке полутьма,

Ну-ка где она сама

То письмо писала?

При каком на это раз

Примостившись свете?

То ли спали в этот час,

То ль мешали дети,

То ль болела голова

Тяжко, не впервые,

Оттого что, брат, что дрова

Не горят сырые?

Впряжена в тот воз одна,

Разве не устанет?

Да зачем тебе жена

Жаловаться станет?

Жены думают любя,

Что иное слово

Всё ж скорей найдет тебя

На войне живого.


Женщины в тылу знали, чувствовали настроение фронтовиков, и, скрывая свои лишения, голод, непосильный труд, писали на фронт письма не только нежные, полные тревоги за своих близких, но и ободряющих, призывающих к победе, вдохновляющих бойцов.

Некоторые женщины видели в переписке с фронтовиками свой патриотический долг. После войны в пригородном поезде я разговорился с соседкой, которая переписывалась в годы войны с десятками бойцов, воевавшими на разных фронтах. Многие обещали ей встречу и любовь, - ни один не приехал. Нельзя было надеяться на встречу девушке поколения, в котором из каждых ста юношей осталось в живых только трое.

Что еще было в карманах одежды фронтовика, в глубоких карманах солдатских штанов? - Махорка, засыпанная в простой или любовно вышитый кисет, газетка, чтобы свернуть «цигарку».

Махорки часто на фронте недоставало, это тяжело ощущалось всеми курильщиками. В таких случаях одну цигарку курили несколько бойцов, передавая её от одного к другому, стараясь делать одинаковые затяжки и докуривали цигарку до последней крошки махорки, когда окурок уже обжигал пальцы, когда его уже нельзя было удержать в руке.

В конце войны на фронт стал поступать крепчайший американский табак, а некурящие девушки - бойцы начали получать шоколад. С этой поры в воинских частях широко распространился обмен между курящими и некурящими табаком и шоколадом. До этого времени предметом обмена были трофейные вещи, чаще всего часы.

На фронте, да и в тылу, во все военные годы не хватало всего житейского: не было карандашей, чтобы писать письма; мыла, чтобы умыться; ниток и иголок, чтобы пришить пуговицу; ложки, чтобы вычерпать из котелка солдатскую «затируху»; спичек, чтобы зажечь сбереженный окурок. Про спички тех лет говорили: «пять минут трения, десять минут вонь, потом огонь. Фронтовые умельцы быстро научились замещать спички самодельными зажигалками, ложки выстругивали из дерева или алюминия сбитых самолетов. Когда после Сталинграда и Курской дуги началось движение наших армий на Запад, фронт стал источником многих заманчивых трофеев: ножички и ремни, портсигары, авторучки. Командиры говорили: зажигалки берите, а барахлом не марайтесь.

Самым желанным трофеем для солдата были часы, которые в нашей армии были большой ценностью, а для немцев ­необходимостью. Часы снимали с руки убитого немца, ими обменивались на отдыхе в землянке, их продавали, возвращаясь из госпиталя на фронт. Вот и я купил на базарчике за 900 рублей трофейные часы «Favor». Товарищи, увидев их, определили, что они цилиндрические и предсказали их скорую поломку, но они безотказно и точно служили мне 15 лет.

Обмен трофеями на фронте был скорее предлогом для смеха и шуток. Предлагая обмен, говорили: «Махнем!» - и часто добавляли: «Не глядя». В этом «Махнем не глядя», т.е. не зная на что меняешь, отражалась вся философия короткой солдатской жизни, пренебрежение к её материальным соблазнам, не покидающее сознание тревожное ожидание близкого конца. Больше, чем любые трофеи, мог взволновать душу солдата яркий цветок мать-и-мачехи, выросший за ночь на бруствере его окопа.


следующая страница >>