Не забывайте нас - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Не забывайте нас - страница №2/2

раз жалел, что в их краю ни завода, ни большой фабрики не было — его сметке и умелым рукам нашлось бы дело.

На реке Бекиров часто и подолгу думал о жизни от­чима. Не была она устлана розами} но никогда, даже в дни отчаяния, Исмагиль-абы никого не ругал, а уж имел бы право, наверное, сказать: «За что воевали?» Но не говорил он таких слов ни трезвым, ни во хмелю. Рань­ше, возвращаясь то из Ялты, то из Сочи, Фуат Мансу­рович заезжал на денек-другой к старикам. Те, конечно, интересовались, как там в Сочи или Ялте. Города эти они видели на открытках, да еще, может быть, в кино. Но никогда ни мать, ни отчим не говорили, что они вот всю жизнь проработали, а так ничего и не повидали. Вспомнилось ему это, потому что в расчетах на пенсию двадцать один раз встречалась графа «компенсация за неиспользованный отпуск». Поначалу смысл этих часто встречающихся строк не дошел до Фуата Мансу­ровича, пока его не проняло — двадцать один год без отпуска! Он хотел кинуться к матери и спросить, как же так? Но сам же остановил себя: зачем возвращать мать к грустным дням. Взволнованный этим открытием, он несколько раз пересмотрел бумаги, но они бесстраст­но подтверждали: все точно — двадцать один год. Фуа­ту Мансуровичу тут же вспомнилось, как часто здесь, у родителей, за самоваром, говорил он, как, мол, устал, заработался, второй год без отпуска, в общем, многое в этом духе, а они, добрые, милые старики, ни разу не сказали ему ничего обидного, не укорили своей жизнью, а лишь сочувствовали ему.

«Какое пижонство! Какое глупое пижонство! И перед кем? Перед собственными родителями!» — со стыдом ду­мал сейчас Бекиров. И от своих стариков мыслью не­вольно переносился в Ташкент: наверное, и в его десяти­тысячном коллективе достойных, похожих на Исмагиля-абы, немало. Знал ли он их, интересовался ли, как они уходят на пенсию, не маются ли, не ходят ли с обидой, как отчим? Нет, этого Фуат Мансурович не знал. А бывали ли они в Сочи, в Ялте? Не помнит случая, чтоб интересовался и этим, хотя путевок, знает, маловато. Да что там в Ялту — в пансионат строителей на Иссык-Куле в летний сезон и то не пробиться. С этим пансиона­том и в республиканскую печать попали — едкий был фельетон: при проверке оказалось, что на киргизском море в разгар сезона отдыхало всего двадцать процен­тов строителей, а остальные — нужные люди со сторо­ны. Да и там, где отдыхал сам Бекиров, хоть зимой, хоть летом, треть всегда составляли студенты, и дня не проработавшие, а уж объездившие и Крым и Кавказ; и просто молодежь, которая могла и повременить с от­дыхом, не слишком еще притомилась.

По вечерам иногда приезжал он на речку еще раз — верхом на лошади. Сын соседа Мустафы-агая, Мукаш, работал в колхозе бригадиром и, как истый казах, лю­бил лошадей, даже собственного скакуна для байги имел. На областной байге предлагали за вороного Кара-коза чабаны на выбор «Жигули», что стояли тут же, у ворот ипподрома. Но Мукаш даже не глядел с высоты скакуна на лаково-цветной ряд. Каракоза и давал Фуа­ту выезжать Мустафа-агай по вечерам, потому что на­чалась уборка и Мукаш дневал и ночевал в поле — не до коня было. Перед самым отъездом Мукаш принес пе­чальную весть о Мустафе-агае. Мать доила корову, а Фуат Мансурович, рано проснувшийся, вызвался вы­гнать ее в стадо, хотел в последние дни хоть чем-то по­мочь матери.

— Умер отец, умер Мустафа-агай, — сказал неожи­данно объявившийся во дворе Мукаш. Осунулся, почер­нел, неся из двора во двор печальную весть, весельчак и первый джигит, красавец Мукаш.

Мать пошла будить отчима, а когда Фуат Мансуро­вич вернулся, уведя Зорьку на выгон, Исмагиль-абы пра­вил во дворе лопаты, штыковую и грабарку, тут же рядом на земле лежал лом. Пойти копать могилу Мустафе-агаю вызвался и Фуат Мансурович.

— Иди, иди, сынок, — сказала Минсафа-апай и тут же вынесла из дома рублей двадцать денег, трешками и рублями. — Иди, посмотришь последних наших стари­ков, ты должен их помнить. Отца твоего ровесники они. Когда ты еще приедешь сюда... Попрощайся с аксака­лами... а деньги, деньги раздай, когда они молиться бу­дут, обычай такой, пусть помолятся за Мустафу-агая, мир праху его, добрый человек, хороший сосед был...

Из переулков, улиц тянулись люди с лопатами к заовражному кладбищу. Кто-то из седобородых уже опре­делил последнее место Мустафы-агая на земле, и теперь, прежде чем начать рыть могилу, поджидали стариков, совершающих утренний намаз. Да ждали еще муллу, бывшего шофера, пенсионера Зияутдина-бабая. Как бы ни жил, кем бы ни был человек, хоронить его надо тихо, покойно, без суеты, а медь, оркестры, речи менее всего подходят к такому случаю, единодушно считали аксакалы Мартука.

Вряд ли истово верили в бога собравшиеся здесь старики, вчерашние поденщики, разнорабочие, гурто­правы, месяцами перегонявшие стада на далекие мя­сокомбинаты Семипалатинска. Да и «мулла» Зияутдин едва ли знал более одной-двух молитв, которые, навер­ное, вызубрил, когда общество возложило на него, един­ственного грамотного старика, столь важную миссию.

Могилу копали молодые парни и мужчины, работали быстро, часто менялись, людей-то собралось много. Толь­ко в самом начале, когда не ушла могила выше колена, старики символически, самой легкой лопатой, выкинули по одной грабарке. Даже Фуату Мансуровичу, хотя он и не отходил от ямы, немного досталось покопать. Исмагиль-абы не стал дожидаться молитвы у свежевырытой могилы, а, наказав Фуату Мансуровичу прихватить ин­струмент, потихоньку направился домой, на работу вре­мя подходило. Бекиров был до конца; даже когда опу­скали тело Мустафы-агая, принял его с Мукашем внизу и укладывал на специальной доске в боковую нишу.

Когда все разошлись, Бекиров еще задержался на мазаре. Мусульманские кладбища ухоженностью не от­личаются, и нет здесь особого культа умершего, столь обременительного для оставшихся родственников. Кра­шеные железные оградки, а то и просто «таш» — бетон­ная глыба, что безвозмездно ставил каждому мудрый и справедливый мясник Барый-абы Шакиров, пока был жив. Клад­бище без цветов, без привычной могильной яркости зе­лени, поросло серой полынью и колючим татарником. Бекиров осматривал надгробные камни, припоминал зна­комые фамилии, и иногда и лица этих людей. Когда он уже шел к выходу, взгляд его упал на покосившийся камень, и он решил поправить его; может, и некому в целом свете вернуться к этой могиле.

Установив довольно тяжелый камень как полагается и поправив холмик, он с трудом прочитал на выкрошив­шемся бетоне: «Кашаф Валиев. 1923—1949 гг.», а чуть ниже с трудом разобрал надпись: «Онытмагыз безне».. Из тридцатилетней давности обращался к нему двадцатишестилетний парень: «Не забывайте нас...» Не забы­вайте нас...

Кашаф Валиев... Кашаф... Бекиров без труда вспом­нил его, ведь он бывал у них дома, один из парней, вернувшихся с войны. Не дожил, много не дожил до хо­рошей жизни Кашаф, а значит, из тех парней, ушедших на войну, считай, остались трое: отчим, Васятюк и потерявший на войне руку бухгалтер райпотребсоюза Ахметжанов. «Не забывайте нас... не забывайте нас...» — словно сквозь время кричал печальноглазый Кашаф.


По вечерам Бекиров с отчимом сидели на айване, который на узбекский манер смастерил Фуат Мансуро­вич, чем удивил Исмагиля-абы и обрадовал Минсафу-апай. Отчим, хотя и крепился, на работе очень уставал; не шутка для старика — целый день на ногах. Айван оказался кстати; положив под локоть подушку, отчим по-восточному полулежал, покуривая неизменные деше­вые сигареты «Прима». Курил он их по-старомодному, пользуясь мундштуком, да и сигареты держал в поби­том эмалевом довоенном портсигаре. В такие минуты иногда Фуат Мансурович ощущал в себе прилив какого-то нового чувства к этому человеку, хотелось подойти и сказать или сделать что-нибудь приятное ему.

Никогда раньше Бекиров не понимал, не задумывал­ся, как гордо, по-мужски, не унижаясь, не расплескав на долгой и трудной ухабистой дороге жизни достоин­ства, прожил свои годы Исмагиль-абы. Не унижал и не позволял, насколько мог, унижать достоинства других. В этот приезд мать рассказала про отчима случай, ко­торый произошел лет пятнадцать назад. В тот далекий год совсем худо было с сеном, не то чтобы засуха, а просто колхоз сам не накосил: некому было и нечем, да и другим, желающим накосить под процент, не велено было, и сено в цене подскочило — просто ужас. Кто по­моложе да с транспортом, из других районов и областей завозили. Тогда кто-то и надоумил Минсафу-апай напи­сать в военкомат, в те годы как раз начали вроде фрон­товикам больше внимания уделять. Написала мать, так-то и так, помогите, мол, фронтовику, орденоносцу, че­ловеку преклонных лет и слабого здоровья. Конечно, ни слова об этом Исмагилю-абы сказано не было. Его от­вет: «Я воевал не за то, чтобы задаром сено полу­чать» - Минсафа-апай знала заранее. Прошло несколь­ко дней, и как-то к вечеру к ним зашел средних лет капитан, новый работник военкомата. Конечно, тут же самовар на стол. Капитан был любезен, расспрашивал отчима обо всем, и о наградах тоже. Исмагиль-абы вос­прянул духом, повеселел, орлом глянул на Минсафу, апай: через много лет вспомнили, интересуются. Спросил гость и о корове и о сене. Старики, ободренные вниманием, вдвоем выложили свои тревоги и насчет коровки; где ж им триста пятьдесят рублей на машину сена добыть. Тут любезный капитан и предложил: хотите, мы, мол, прижмем, пристыдим через военкомат предприя­тие вашего сына в Ташкенте, пусть поможет старикам с сеном. Секунды хватило, чтобы отчим понял, чем был вызван визит щеголеватого капитана. Хотя он всю жизнь с почтением относился к властям и умел держать себя в руках, а тут не выдержал и показал оторопевшему ка­питану на дверь. Даже попить чаю не дал, отобрал пиалу из рук. А уж Минсафе-апай досталось, до сих пор вздрагивает; потому и с пенсией такую осторожную по­литику ведет,

Уезжать, не узнав окончательно насчет пенсии, Бекиров не хотел и уже собирался дать телеграмму на работу, что задержится дня на два-три, как в тот же день к обеду Исмагиль-абы вернулся радостный и воз­бужденный. За столом он спросил у матери, показывая на холодильник, есть ли, мол, что-нибудь эдакое. Минсафа-апай поначалу и не поняла, отчим никогда не пил в рабочее время. Достав все ту же початую бутылку пшеничной, оставшуюся с банного дня, мать не преми­нула напомнить отцу об этом.

— Все, отработался, шабаш! — озорно улыбнулся Исмагиль-абы, разливая остатки по рюмкам. И тут же рассказал, что перед самым обедом вызвали его в отдел кадров и объявили, что пенсия ему определена, и будет он получать ее второго числа каждого месяца, значит, уже через неделю. — Семьдесят два рубля, мать, семь­десят два рубля! — радовался отец. — Переплюнул я все-таки Шайхи, у него только шестьдесят восемь... а семь­десят два, мать, с твоими-то нам хватит, нам много не нужно, верно я говорю?

После обеда, все в том же приподнятом состоянии духа, Исмагиль-абы отправился на работу, чтобы до­кончить последнее одеяло и сдать числящийся за ним инвентарь и инструмент. Признался все-таки старик, что чертовски устал и очень рад пенсии. Фуат Мансуро­вич, подмигнув матери, ушел к себе укладывать чемо­дан и упаковывать книги — решил ехать в Ташкент утренним почтовым поездом. А Минсафа-апай поспешила к соседке, звать на помощь, договорились вечером го­стей пригласить: и пенсию долгожданную отпраздновать, и заодно проводы сына отметить.

Тщательно укладывая книги в коробку из-под бол­гарского вина, выпрошенную в сельмаге, Фуат Мансуро­вич вдруг задумался, почему отчим в такой важный для себя день вспомнил Шайхи и сравнил пенсии. Бекиров, конечно, знал, что у Исмагиля-абы с Шайхи шла дав­няя скрытая борьба, борьба неравная, потому что на разных ступенях общественного положения стояли они. Шайхи с таким же начальным образованием, как и отчим, но с партбилетом в кармане, умудрился всю жизнь проходить в начальниках. Всегда он оценивал, инспектировал, курировал, прини­мал работу отчима, так сложилась жизнь. Шайхи, че­ловек недалекий, ничего в жизни не умевший, люто за­видовал золотым рукам и светлой голове рыжего Исмагиля; ждал, что вот-вот сникнет от круговерти жизни Исмагиль, устанет ходить в учениках с седой головой и запьет, а тут ему и под зад коленкой, как прогульщику и пьянице, можно будет дать, — и такую комиссию воз­главлял глуховатый малограмотный Шайхи. Ан нет, держался солдат, не просил ни милости, ни снисхожде­ния. А сколько сотен кепок, сколько десятков пар вале­нок отметил он Исмагилю-абы третьим сортом, а то и браком, думал, что придет, приползет на коленях Исмагиль и попросит — смилуйся, мол, Шайхи, пожалей; нет, не пришел. А сколько пар валенок, тапочек, сколько ке­пок и шапок, вроде как взятых на экспертную комис­сию, не досчитался отчим, хотя как истинный мастер узнавал свою «бракованную» продукцию на ногах и на головах домочадцев, родни и дружков Шайхи. Никогда отчим не крикнул ему в лицо «вор», ибо время было такое: людям, подобным Шайхи, рискованно было бро­сать такое даже вслед. Но Шайхи-то всегда читал в усталых, покрасневших от пыли и бессонного труда гла­зах Исмагиля: «Ничтожество, мерзавец, неуч, вор», по­тому и лютовал пуще.

Только однажды в долгой и неравной борьбе Исма­гиль праздновал победу, хоть и обошедшуюся, что на­зывается, себе дороже. Работал отчим тогда на мель­нице, или точнее сказать, на крупорушке. Была такая малосильная установка рядом к кожзаводом. Мололи для колхоза, мололи и «давальческое», то есть частни­кам. А частник того времени приходил на мельницу с пудом-другим, а уж с целым мешком зерна не часто. За помол брали определенный процент.

Пришел как-то на мельницу и Шайхи со своими старшими сыновьями, разумеется, ни «здравствуйте», ни «салам-алейкум», как порядочные люди говорят, никому не соизволили бросить, а на длинную очередь — дело перед Новым годом было — даже не глянул. Каждый свою пшеницу ссыпал в бункер сам и сам из ларя вы­бирал деревянным совком теплую муку в мешок. А от­чим следил за тонкостью помола, сбавляя или, наобо­рот, прибавляя ход жерновам, квитанции выписывал и процент за помол в государственный ларь ссыпал. Шай­хи, едва кончился очередной скудный помол, отпихнул кого-то брюхом, и сыновья его ссыпали в бункер тяже­ленный мешок. Отчим, выписывавший очередную кви­танцию, конечно, все это видел. Ни взвешивать свой мешок, ни оформлять квитанцию Шайхи не стал. И пла­тить за помол, как все, конечно, не думал. Мука сразу пошла хорошо, и помол был что надо, Шайхи даже улыбнулся. Сыновья держали мешок, а продолжавший улыбаться Шайхи торопливо сгребал совком. Исмагиль-абы сидел, закипая от бессилия и стыдясь за себя и за людей, испытывающих унижение, и только маска из муч­ной пыли, словно у Арлекина, прятала горевшее огнем лицо. Неожиданно он потихоньку отошел от стола, взве­сил чей-то мешок и поднялся наверх. Что-то там по­смотрел, наверное, поправил и вернулся за стол. Мука шла ровно, густо. Вдруг раздался треск, шум, бункер враз ссыпал на жернова остатки мешка, и уже вместо муки повалила ведрами какая-то мешанина, годная разве что на корм скоту.

Что тут было! Шайхи, до этого не сказавший ни сло­ва, извергал потоки ругани и угроз и требовал возме­стить ущерб. Отчим соглашался держать ответ, только просил показать квитанцию, сколько и чего нужно воз­местить. Впервые ушел Шайхи несолоно хлебавши и долго помнил отчиму этот мешок пшеницы, а тому при­шлось самому, за свой счет, весь Новый год чинить установку.

Фуат Мансурович думал, что все это было давно и за давностью лет быльем поросло, а оказывается, нет, борьба Исмагиля-абы не прекращалась, и, кто знает, может быть, этой фразой насчет пенсии отчим передавал ему эстафету. Ведь сам же Фуат Мансурович недавно за столом рассказывал услышанное от друзей, что Ибрай, сын Шайхи, в бытность здесь секретарем райкома комсомола обобрал сельские библиотеки всего рай­она, почистил в целинных совхозах и колхозах и даже до дальних казахских аулов добрался, «просветитель».

Утром, по прохладе, вместе, все втроем, отправи­лись на вокзал. Едва вышли из калитки, по Украинской пронеслась яркая цепочка велосипедистов, на миг ос­лепив их хромом и разноцветным лаком гоночных италь­янских «феррари», еще раз, напоследок, напомнив Бекирову о голубом «диаманте».

Поезд подошел скоро, и, поскольку стоянка была всего трехминутной, Фуата Мансуровича быстро и сует­ливо определили в вагон. Он стоял один в тамбуре с распахнутой дверью и смотрел на своих стариков. Мать рядом с отчимом казалась высокой, крепкой и еще мо­лодой, а он, в ярком мальчиковом свитере, с седым боб­риком волос, выглядел таким беззащитным, что у Фуа­та Мансуровича перехватило горло.

Уже по старинке отбил отправление станционный колокол Мартука, а поезд почему-то не трогался. И вдруг из глухого, заброшенного станционного сада за спиной Исмагиля-абы Бекирову послышался голос печального Кашафа: «Не забывайте нас... не забывайте нас...»

Тепловоз неожиданно мощно рванул, и состав тут же набрал ход. Фуат Мансурович, ухватившись за поручни, высунулся и сквозь нарастающий грохот колес вдруг отчаянно, словно видел в последний раз, закричал;



- Отец!,. Отец!
Ялта, август 1978г.




<< предыдущая страница