Национальная культура (в «деревенской» прозе 1950-1970-х годов ХХ века) - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Национальная культура (в «деревенской» прозе 1950-1970-х годов ХХ века) - страница №1/2



НАЦИОНАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА

(в «деревенской» прозе 1950-1970-х годов ХХ века)
История понятия «культура»

1. Слово «культура» в переводе с латинского означает «возделывание», «взращивание». Культура — это то, что связано с человеческой деятельностью.

2. Цицерон ввёл новый смысл понятия «культура». Культура — «возделывание души человека». Из этого формируются определённые качества humanitas, что в переводе с латинского означает «человечность».

Появился термин в качестве научного лишь в ХV111 веке. Но точного определения дано не было. Впервые объяснил термин «культура» Эд Тэйлор (1871 г.): «Культура, или цивилизация, слагается в своём целом из знания, верований, искусства, нравственности, законов, обычаев и некоторых других способностей и привычек, усвоенных человеком как членом общества». С ХХ века начинают появляться уже тысячи определений (Кребер, Клакхон, и др.) Причина множественности - в том, что сама культура неравномерна, многогранна.1

Итак, под культурой (лат. cultura, от основы colere — возделывать), в повседневной бытовой практике понимается: 1) возделывание, обработка, улучшение, совершенствование — «культурное растение», «физическая культура», «культуризм», «культиватор» и т. д.; 2) воспитание, образование, соблюдение нравственных норм, общепринятых правил, этикета — «культурный человек», «культура речи», «некультурное поведение» и т. д.; 3) искусство, творчество — «дом культуры», «художественная культура», «колледж культуры» и т. д. 2

Кроме того, термин культура широко используется в гуманитарном дискурсе, чем обусловлено его массовое проникновение в повседневную жизнь через СМИ и другие средства коммуникации — субкультура, культурные ценности, поп-культура, псевдокультура, культурология, инкультурация и т. д. Культура в этом смысле — это нравственные, моральные и материальные ценности, умения, знания, обычаи, традиции. Часто термином «культура» характеризуется определённая историческая эпоха: «Культура Древней Руси», «современная культура», и т. п.

Культура антропологическая — со стороны деятельности — есть способ человеческой жизнедеятельности по преобразованию природы, общества и самого человека, выраженный в продуктах материального и духовного творчества.

Культура аксиологическая — («аксиос» - ценность) — ценностная оценка — есть совокупность выдающихся произведений человеческой деятельности, которые делают его жизнь наиболее комфортной и объяснимой.

Культура информационно-семиотическая — есть социально значимая информация, передающаяся из поколения в поколение и выражающаяся через ценности, нормы, смыслы и знаки (символы).3

Культура как нормы поведения. Следующее распространённое понимание понятия культуры слагается из трёх составляющих:

1. Жизненные ценности;

2. Нормы поведения;

3. Артефакты (материальные произведения).

Жизненные ценности обозначают самые важные в жизни понятия. Они являются основой культуры.

Нормы поведения отражаются в понятиях Мораль и Нравственность. Они показывают, как люди должны повести себя в различных ситуациях.4
На протяжении ХХ века (во времена революций, войн, НЭПа) русская культура менялась, перестраивалась, ломалась с десяток раз. К 1950-ым годам стало ясно, что самой незащищенной, в условиях исторических ломок оказывается деревня и ее жители.

Писатели «деревенщики» стремились показать сознание деревни не в застывшем, неизменном, а историческом времени. Имена хорошо известны: Солженицын, Белов, Распутин и др. Говоря о судьбе деревни, они далеки от того, чтобы изображать ее в тонах преимущественно «радужных, напротив, даже процессы, направленные на благо деревни, видятся им не только в свете конечной цели, - далеко не все готовы они оправдать или признать неизбежным на пути к ней. Их самый сильный аргумент – человек деревни, показанный изнутри, с точки зрения его восприятия, переживания и его меняющегося мышления». 5

Литература о деревне рассматривала объективные социальные отношения, выражая тревогу и сожаление по поводу резкого разрушения традиционного уклада жизни. Это сожаление порождало «нравственную идеализацию, когда казалось, что с падением деревни произойдет и полное падение нравов. Оно порождало и неизменное опасение за традиции национальной жизни и национального характера. Немало жестокости было впоследствии увидено и показано не только по отношению к «лесному», но и к культурным традициям».6

Авторы произведений деревенской прозы воссоздают традиционную русскую деревню: старые избы, церковь, кладбище, озеро или реку, лес, баню, грибы, ягоды и березы. «Писатели делают это не для того, чтобы нарисовать наивную идиллическую картину, - пишет исследователь Катлин Партэ, - а чтобы показать, что деревня умирает вместе со стариками. Поскольку деревни покидались, модернизировались или поглощались в результате укрупнения, то все в них, от стариков-крестьян до лаптей, окрашено ощущением утраты. Молодое поколение не унаследовало умения, вкусов или терпения, которые не позволили бы разорваться цепи деревенской жизни... Такие опоры, как дом и родина, приносящая удовлетворение работа, почтение к природе, деревенская солидарность, исчезли; гармония, лад уступили место разладу.7

В середине ХХ века резко изменились культурные ценности и сознание людей. На смену коллективному типу сознания пришло индивидуальное и личное. Если раньше человек жил для другого, то теперь живет только для себя. В 1950-ые годы появилась онтологическая проза, которая выявляла картину деревенского мира, в противовес ей возникла литература личностного самосознания, экзистенциальный реализм.

Весьма точно характеризует новое поколение Ксения Мяло, в своей книге «Под знамением бунта» она пишет, что это «дети, младшие братья и сестры «шестидесятников», ниспровергатели устоев, бросающие вызов «отцам», жаждущие перевернуть весь мир и провозгласившие лозунг: «Не доверяй никому старше 30 лет!» 8

Нельзя не согласиться и с С.Семеновой, которая пишет, «как ни драматичен и даже трагичен переживаемый момент развития многонационального отечества, он впечатывает в нас некую первичную истину, с которой нельзя не считаться: чувство национального самосохранения, потребность в культурном самосознании народа так же настоятельны и неистребимы, как самые глубинно натуральные инстинкты человека.9
Александр Солженицын «Матренин двор»
«Чтобы ХХ1 век не стал последним столетием для русских – мы должны найти в себе силы и умение сопротивляться распаду уже сейчас, и чем напористей разрушают нашу жизнь – тем напорней бы и сопротивляться. Однако позволит ли это нам наш национальный характер?..»10 – солженицынский вопрос в разделе, тревожно озаглавленном «Быть ли нам, русским?», нельзя назвать риторическим. Писатель, обращает нас к давней – и, увы, все еще не решенной – задаче национального самопознания.11

Обращаясь к народному характеру в рассказах, опубликованных в первой половине 60 – х годов, Солженицын предлагает литературе новую концепцию личности. Его черты, такие, как Матрена, Иван Денисович (к ним тяготеет и образ дворника Спиридона из романа «В круге первом»), - люди не рефлексирующие, живущие некими природными, как бы данными извне, заранее и не ими выработанными представлениями. «И следуя этим представлениям, важно выжить физически в условиях, вовсе не способствующих физическому выживанию, но не ценой потери собственного человеческого достоинства. Потерять его – значит погибнуть, то есть, выжив физически, перестать быть человеком, утратить уважение не только других, но и уважение к самому себе, что равносильно смерти». 12

Соответственно, типологию национального характера в деревенской прозе – во всех вариативных модификациях и расслоениях – определяет ситуация выживания (или испытания), преобладающая в истории русской деревни.

А.Солженицын в книге «Русский вопрос» к концу ХХ века» особо отмечал: «Сам русский характер народный, так известный нашим предкам, столько изображенный нашими писателями и наблюденный вдумчивыми иностранцами, - сам этот характер угнетался, омрачался и изламывался во весь советский период. Уходили, утекали из нашей души – наша открытость, прямодушие, повышенная простоватость, естественная непринужденность, уживчивость, доверчивое смирение с судьбой, долготерпение, долговыносливость, непогоня за внешним успехом, готовность к самоосуждению, к раскаянию, скромность в совершении подвига, сострадательность и великодушие».13

Испытанию подвергся, в первую очередь, русский национальный характер как таковой. Но в ситуацию выживания была в ХХ веке поставлена русская деревня и традиционно-крестьянская, аграрно-земледельческая в своих основах Россия в целом. Это обусловило и обращение «деревенщиков» к народному характеру в его предельных, пограничных ситуациях.

Жорж Нива считает, что поиск истины, поиски Святого Грааля получают смысл вполне точный: «это поиски России. Замаскированные в Иване Денисовиче, этнографические в Матренином дворе, нравственные и философские в Круге первом, поиски эти становятся главной темой в «Августе Четырнадцатого»...»14

Солженицын ищет настоящего русского человека в «нутряной» России – в вагоне, бараке, лагере, в затерянной на российских просторах деревушке, убогой крестьянской избе. Как пишет А.Большакова, «национальный характер осмысливался как показатель саморазвития народной жизни, шедшей вразрез с идеологическими нормативами и, в результате, взорвавшей их изнутри. Кроме того, и у Солженицына, и у «деревенщиков» происходила реабилитация десятилетиями репрессированных, оттесняемых пластов крестьянского менталитета». 15

Важен вопрос о претворении деревенской прозой поэтики национального характера, заложенной в ранних произведениях Солженицына. Можно утверждать, что именно в символическом образе иконописной Матрены (символ России в ее праведных ликах) и других образах «онтологической символики» писателя проявляется традиция того художественного стиля, который был назван В.В.Виноградовым в работе о Пушкине «символическим реализмом».16 По точному замечанию П. Спиваковского, характеризующего символ и символизацию как важнейший прием отражения жизненной реальности у Солженицына, «выявление в ней скрытых символических значений позволяет осознать их как выражение высшей сверхсубъективной точки зрения».17 Символ «как форма воплощения авторской концепции бытия» рассматривается А. Урмановым на правах важнейшего элемента в поэтике Солженицына.18

В рассказе «Матренин двор» само заглавие содержит в себе пространственную характеристику и намечает очерковый стиль художественного изображения. Повествование ведется от имени авторского «я». В первом же абзаце «Матрениного двора» тема пространства обретает «документально выверенные характеристики, как это присуще очерковому жанру и публицистике в целом».19 «Летом 1956 года из пыльной горячей пустыни я возвращался наугад - просто в Россию. Ни в одной точке ее никто меня не ждал и не звал, потому что я задержался с возвратом годиков на десять. Мне просто хотелось в среднюю полосу - без жары, с лиственным рокотом леса. Мне хотелось затесаться и затеряться в самой нутряной России - если такая где-то была, жила».20

О. Пищулина утверждает, что «каждый писатель воссоздает в творчестве свою биографию, прибегая к разным формам ее воплощения. У Солженицына автобиографизм обретает особенно зримый публицистический оттенок».21 В своей статье критик отмечает такие особенности публицистического мышления Солженицына, как лирико-публицистический диалог с читателем. Писатель часто напрямую обращается к читателю, как бы создавая эффект читательского присутствия при важнейших событиях его жизни и страны, как бы приглашая принять участие в «экскурсии», которую совершает сам автор.

Возвращаясь в «среднюю полосу» России герой рассказа пытается вернуться в «нутряную Россию» прошлого. Здесь едва завуалированная мысль: самая возможность существования в России берется под сомнение («если такая где-то была, жила»). Так оно и случается: хотя герою первоначально улыбается удача, и он попадает в «местечко Высокое поле», «где не обидно было бы жить и умереть», эта удача оказывается иллюзорной - «Увы, там не пекли хлеба...»22

По мнению О. Пищулиной, перед нами лирико-философское повествование, раскрывающее мировоззренческие ориентиры писателя посредством символики, историко-нравственных реминисценций, риторических обращений, восклицаний и прочих элементов публицистического стиля. Есть и другое мнение: в статье «Матренин двор: парадоксы и противоречия Александра Солженицына» А.Большев рассматривает присущие рассказу «переключения с одного жанрово-стилевого регистра на другой», то есть сочетание в нем очерка и жития.23

В «Матренином дворе» представлены – и противопоставлены – две России, два взгляда автора на сущность страны, ее национальный образ и самообраз. Один взгляд Солженицына на Россию можно охарактеризовать как исторически обусловленный, этот взгляд обращен на социально-политический аспект понимания сталинской и «постсталинской» России автором. Другой – это взгляд на Россию с позиции нравственных ценностей, присущих с точки зрения писателя, русскому народу искони и составляющих сердцевину национальной ментальности и национального характера. Переплетение, взаимное притяжение и отталкивание этих двух концепций «русскости», как представляется, обуславливают силу воздействия повести на читателя.24

Непримиримый дух оппозиционности к существующему советскому образу жизни последовательно проводится через весь рассказ «Матренин двор». Реальным воплощением старой России предстает в рассказе русский лес, чей «лиственный рокот» столь любезен сердцу рассказчика: «На взгорке между ложков, а потом других взгорков, цельно-обомкнутое лесом, с прудом и плотинкой, Высокое Поле было тем самым местом, где не обидно бы и жить и умереть. Там я долго сидел в рощице на пне...»25 Олицетворением советской партноменклатурной России, столь ненаваистной автору, является в «Матренином дворе» железная дорога. Именно поэтому в начале рассказа герой мечтает «навсегда поселиться <...> где-нибудь подальше от железной дороги».

Железнодорожный поселок Торфопродукт («В Торфопродукт легко было приехать. Но не уехать».) выступает многоговорящим символом советской действительности. По поводу названия поселка Солженицын замечает: «Торфопродукт? Ах, Тургенев не знал, что можно по-русски составить такое!» Название, как краткое описание поселка с его неизменным громкоговорителем, клубом и пьяными драками воспринимается критиком М. Поповой, как символ нелепости, разрушительности, абсурда советского строя, создающего такие нелепые реалии и слова, как «Торфопродукт».26 Рядом с поселком расположена деревня, где проживает героиня рассказа: «Деревня эта Тальяново, спокон она здесь, еще когда <...> кругом лес лихой стоял». Символично местоположение Тальяново – срединное: деревня находится между советским Торфопродуктом и «...целым краем деревень <…> все поглуше, от железной дороги подали, к озерам».

Исследователь Пищулина О. отмечает, что «русское» в деревне Тальяново поставлено в условия жесткой зависимости от «советского». Так, для того чтобы выхлопотать себе жалкую пенсию, героиня рассказа Матрена вынуждена мыкаться по различным советским учреждениям, а ведь «...собес от Тальяново был в двадцати километрах к востоку, сельских совет – в десяти километрах к западу, а поселковый – к северу, час ходьбы». Впрочем, и «церковь – место духовного причастия героини» находится «за пять верст». Остальные божьи храмы, надо полагать, были разрушены или использовались для других целей...27

В образе крестьянки Матрены, по мнению исследователя Большаковой А., отразилась традиционно-патриархальная грань национального характера, тип «хранительницы» народных устоев, вековечной мудрости (линия, получающая далее развитие в образах старых крестьянок у Астафьева, Распутина, Абрамова).28

Судьба крестьянки достаточно трагична: Матрена была больна, но не считалась инвалидом, она не работала в колхозе, поэтому пенсия ей не полагалась. А для того, чтобы получить пенсию за умершего мужа, нужно было обойти множество учреждений. Одним словом, как пишет сам писатель, «много было наворочено несправедливости с Матреной».

Детали, подмеченные автором, красноречивее длинных рассуждений. «Что на завтрак, она не объявляла, да это и догадаться было легко: картовь не облупленная, или суп картонный (так выговаривали все в деревне), или каша ячневая (другой крупы в тот год нельзя было купить в Торфопродукте, да и ячневую-то с бою - как самой дешевой ею откармливали свиней и мешками брали)».

Несмотря на все тяготы и невзгоды, Матрена не утратила способности откликаться на чужую беду. Героиня является хранительницей очага, однако эта ее единственная миссия обретает под пером Солженицына подлинную масштабность и философскую глубину. В нехитрой жизни Матрены просвечивает та самая не показная праведность, без которой не может возродиться Россия.

«Исконные русские ценности и многие особенности русского национального менталитета воплощены в образе главной героини рассказа. – Утверждает М.Попова. – Их выражению служат традиционные для нашей культуры мотивы: мотив неосуществленной любви, образ дома, мотивы альтруизма и всепрощения, преобладание духовных ценностей над материальными, долготерпения и святости».29

Неосуществленная, несчастная любовь в «Матренином дворе» - один из факторов, определивших судьбу героини, и в то же время – воплощение национального взгляда на мир. Любовная история Матрены, о которой мы узнаем из ее воспоминаний, разворачивается – что, по мнению М.Поповой, весьма символично – в июле 1914г., накануне первой мировой, которая положила конец поступательному развитию царской России. Рассказ Матрены воссоздает перед читателем идеализированную картину счастливого крестьянского быта: «Я представил их рядом: смоляного богатыря с косой через спину; ее, румяную, обнявшую сноп. И – песню, песню под небом, какие видно давно уже отстала деревня петь, да и не споешь при механизмах».

История Матрены и Фаддея, занимающая в тексте рассказа около двух страниц, многомерна и многозначна. Это и символ вмешательства в судьбу отдельного человека могучих надличностных исторических сил – войны, революции, и знаковое воплощение гибели старой патриархальной России. Но трагедия героев – это и типично русский мотив неосуществленной любви, который проходит и через наш фольклор, и через великую русскую литературу. Анализируя этот мотив, Г.Грачев приводит разнообразные примеры. Это и известная народная песня («Но нельзя рябине к дубу перебраться»), и не менее известная песня времен гражданской войны («Дан приказ ему на Запад»), и стихотворение Ф.Тютчева («В разлуке есть высокое значенье»), и знаменитые пушкинские строки («Но я другому отдана»).

Жорж Нива пишет, что у Матрены «русской женщины», двойное призвание: она образец скромности, воздержанности, и Солженицын видит в ней истинный смысл русской жизни, но вместе с тем она таит в себе трагедию. Трагично ее прошлое, исковерканное скотской грубостью мужчин. Трагичен ее конец: жадный деверь, который вырвал у нее «горницу, стоявшую без дела», и сделался, таким образом, косвенной причиной ее бессмысленной смерти на железнодорожном переезде, - это само вечное буйство, эгоизм, хищность, которые обезображивают Россию и рушат «связи и смысл» Матрениной жизни. Солженицын сделал эту притчу-репортаж из подлинного происшествия, которому был свидетелем и потому пережил его с особенной остротой. Изможденное лицо хозяйки стало одним из тех «узлов» русской судьбы, которые он так страстно искал.30

Исследователи давно отметили, что история Матрены в изображении Солженицына напоминает житие святых. Так, К. Муди в книге о Солженицыне, вышедшей еще в 1976 году в Нью-Йорке, писал: «Характерное для нее отсутствие интереса к личной собственности, жажды наживы, которые присущи остальным жителям деревни, напоминает учение Толстого о том, что личная собственность является главной причиной изоляции людей друг от друга и препятствием на пути достижения всеобщего братства. Матрена является воплощением святой наивности, христианской кротости, и этим она напоминает князя Мышкина у Достоевского».

По единодушному признанию и отечественных, и зарубежных исследователей, образ героини является самым полным выражением авторского взгляда на Россию. Оценивая образ Матрены, В.А.Чалмаев пишет: «Она, может быть, самый яркий символический характер, - если искать символ Родины, былой России, «матушки нашей», прошедшей мучения новейшей, после 1917 года, истории, - во всем творчестве Солженицына». К. Муди говорит о Матрене: «Ее значение состоит не в умении физически приспосабливаться, а в неких идеальных качествах, традиционно ценимых русскими, которыми ее наделяет Солженицын. Удивительно живая и правдоподобная, она также является воплощением того мистического чувства по отношению к России, которое время от времени просвечивает в его произведениях через специфически советский жизненный опыт».

Исследователь М.Попова акцентирует внимание на деталях повести, которые противопоставляют современную Россию России исконной. Так, например, Солженицын подчеркивает контраст между названием деревни «Высокое Поле» и тем, как живут ее обитатели. «Само сочетание слов «Высокое Поле» дышит «русскостью», его можно рассматривать как символ русской души. Как говорит писатель, «от одного названия веселела душа». Однако жить в Высоком Поле тем не менее оказалось невозможно, ибо там «не торговали ничем съестным. Вся деревня волокла снедь мешками из областного города». Россия современная, страна абсурда, - утверждает М.Попова, - в которой крестьяне не пекут хлеб, побеждает Россию патриархальную, Россию традиционную». 31

Солидарна с М.Поповой исследователь Пищулина О., она пишет, что конфликт между «нутрянной», исконной и советской Россией разрешается в пользу второй. Рассказ заканчивается столь же символично, как и начинается: два железных сцепленных паровоза разносят деревянный Матренин двор и самодельные сани. Не случайно еще в середине рассказа как бы мимоходом сообщается о том, что «больше всего» Матрена боялась поезда: «Как мне в Черусти ехать, с Нечаевки поезд вылезет, глаза здоровенные свои вылупит, рельсы гудят – аж в жар меня бросает, коленки трясутся. Ей-Богу правда!»32

Нельзя не согласится с Пищулиной О., которая пишет, что «окончательную точку в трагической судьбе Матрены (читай – России) определяет финал рассказа: поезд сбивает Матрену как раз на полпути к Черустям... Гибель Матрены символизирует гибель исконной крестьянской «избяной» России, брошенной в огонь трагических испытаний века». 33

Можно привести еще один пример столкновения двух сущностей России. Рассказывая о похоронах Матрены, писатель обращает особое внимание на то, что все традиционные ритуалы были соблюдены. «Тусклое матренино зеркало завесили широким полотенцем старой домашней вытоки... И к окнам, под образа, поставили на табуретках гроб». Голова Матрены, как и положено была повязана белым платком. Мужчины стояли молча, без шапок. Оплакивание шло по вековому обычаю: «Самый же плач доставалось вести родственницам. В плаче заметил я холодно-продуманный, искони-заведенный порядок». Когда вторая Матрена осмеливалась выйти за пределы ритуала, остальные плакальщицы ее останавливали. Звучал на похоронах и такой традиционный для плача мотив, как «зачем ушла раньше меня». Рассказ об оплакивании покойницы завершается фразой: «И совсем уже не обрядно – простым рыданием нашего века, не бедного ими, рыдала злосчастная матренина приемная дочь...» «Простое рыдание нашего века» противопоставляется рыданию обрядному, ибо «страдания современности по глубине и силе превосходят все, что было известно национальному сознанию ранее, и поэтому по отношению к ним традиционные способы осмысления, воплощения и преодоления горя недейственны».34

Солженицын говорит об определенной эпохе, о том, какими были Россия и русские в начале 1950-х гг. Однако, продолжает Попова М., та же система художественных деталей помогает ему представить исторически обусловленные страдания страны и народа как одно из проявлений их вековечной судьбы.

Как точно отмечает Катлин Партэ, большинство рассказов об отрыве от своих корней носят элегический характер, а у «А.Солженицына он драматический, можно даже сказать мелодраматический. Автор хочет показать, что Россия не может позволить себе терять таких Матрен с их старомодными этическими и эстетическими ценностями; от этих людей зависит духовное здоровье нации. Россия не сможет процветать без людей, подобных Матрене».35

«Не стоит село без праведника» - так первоначально назывался рассказ «Матренин двор». Солженицын объединяет «деревенское» с доселе враждебным ему «городским» во всеохватном образе «всей земли нашей»: «Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша».36

Так, писатель зовет нас обратить свой взор на прошлые нравственные устои, на былые духовные ценности, которые утрачены и едва ли могут вернуться... «Автор выводит на первый план, прежде всего, бытовой, этнографичекий, психологический, социально-нравственный материал и из него выводит идею: потеряв старую монархическую Россию, мы потеряли все».37



Задания для проверки знаний студента:
1)Назовите стиль художественного изображения и тип повествования в рассказе «Матренин двор».

2)Какую новую концепцию личности предлагает Солженицын литературе 1960х годов?

3)Какие особенности русского национального менталитета воплотились в образе главной героини – Матрены?

4)Почему многим исследователям история Матрены в изображении Солженицына напоминает житие святых?

5)Какие «две России» представлены (и противопоставлены) в рассказе «Матренин двор»?

6)Дайте определение понятию «нутряная Россия».

7)Определите семантику названия поселка «Торфопродукт» и деревни «Высокое Поле».

Василий Белов «Привычное дело»
Повесть Василия Белова, по мнению критика И.Дедкова, «возвращает нас к земле надежнее, чем все обещания возвращения у иных писателей. Она не зовет «спасать» или «спасаться», она учит видеть и помнить то, что есть».38

Игорь Шайтанов отмечает, что книга погружена в суть явления, «самим названием дает главное понятие, если не сказать символ, для истолкования современной литературы о деревне, характера человека, его отношения к жизни, - «привычное дело».39

Белов последовательно идет путем эпического повествования. Эпос, в котором повествователь не передает события собственными словами, а лишь организует рассказ о них. В роли же непосредственного рассказчика в разных эпизодах могут выступать сами персонажи. Такой закон построения задается Беловым с самого начала, с первой же сцены.

Пожалуй, как никто другой, Белов умеет быть глубоким и точным по отношению к своему герою, от которого в то же время он в состоянии себя отделить, делая необходимый для оценки и такой трудный шаг в сторону. «Привычное дело» начинается с монолога героя, который, подвыпивши и оставшись один на один с лошадью, ведет с ней задушевный разговор. Здесь – воспринимаемая слухом, не только по слову, но по интонации достоверная, слышимая вологодская речь.

Огромный – в несколько страниц – монолог героя рассекают краткие, противостоящие ему стилистически авторские реплики. Персонаж ничего не объясняет – он живет и говорит так, как он привык, не ощущая на себе постороннего, наблюдающего взгляда и не работая на предполагаемого зрителя, как нередко случается. Автор тоже не вмешивается в эту жизнь, не перебивает рассказ излишним комментарием, но лишь дополняет его таким образом, чтобы взгляд изнутри сочетался с изображением, увиденным глазами объективного повествователя.

Катлин Партэ видит в этом монологе работу автора с «очень новым, пожалуй, даже собственно народным языком». Монолог героя, по мнению исследователя, один из «замечательнейших примеров воспроизведения или моделирования народной речи». 40

Можно предположить, что Белов дает сказ*41 главного героя с первых же страниц, потому что именно «сказка сохранила следы исчезнувших форм социальной жизни, которые подлежат изучению».42 «Первобытное мышление не знает абстракций. – Пишет В.Пропп. – Оно манифестируется в действиях, в формах социальной организации, в фольклоре, в языке».43

Через слова (сказ) персонажа открывается его миропонимание. Иван Африканович разговаривает с конем на равных, не ставит себя (и, вообще, людей) выше животного. «Друг», «парень» - обращается он к лошади, Пармену. Прослеживается мысль о равенстве человека и всякого живого существа, а значит, сознание Ивана Африкановича солидарно окружению.

В «Привычном деле» Белов попытался проследить судьбы и движение традиционных духовно-нравственных основ в народном характере, по мнению исследователя В.Протченко. Объектом первостепенного внимания явились национально-исторические черты народного характера, устойчивость и жизненное богатство которых неоднократно проверены в свое время историей. С этим связана и существенная особенность в подходе к проблеме развития социальной и духовно-нравственной жизни народа. В исследовании внутренних начал этой жизни писатель избирает исторически поворотные моменты народной судьбы, сопровождающиеся глубокими изломами и испытанием сложившихся отношений на всех уровнях социальной общности – семейно-бытовом и классовом, индивидуально человеческом и общенациональном. 44

Исследователь Е.Старикова пишет: «Перечитывая сегодня после всех толков и мнений «Привычное дело», диву даешься, как могла возникнуть потребность и представиться возможность попытаться сделать из героя повести Ивана Африканыча идеал русского характера, эталон высоких национальных добродетелей, пригодный и сегодня для подражания и воспроизведения».45

Конечно, попытки идеализировать образ крестьянина, созданный с такой полнотой и внутренней свободой Беловым, не могли не вызвать ответного стремления других критиков представить Ивана Африканыча на суд современной морали и исторически развитых нравственных представлений.

И.Дедков в статье «Страницы деревенской жизни» предъявляет герою следующие моральные требования: не пить без меры, помогать жене, думать о завтрашнем дне трезво и здраво. Он справедливо противопоставляет Ивану Африкановичу его любимую жену Катерину и ее судьбу, куда более горькую и несправедливую, чем судьба ее мужа.46

На протяжении повести читатель может проследить реконструкцию культурного сознания Ивана Африкановича. Белов воскрешает древнее, архаическое качество человеческого сознания – анимизм (от «анима» - душа). В начале он ведет органически-растворенное существование, живет вне обстоятельств, но все меняется, после того, как Митька уговаривает Африкановича уехать в Мурманск. Митька – человек маргинального сознания, который выпал из деревенской традиции, но и в городе свою не сформировал. Он бы «на месте начальства все деревни бензином бы облил, а потом спичку чиркнул». Митька весело напевает частушку: «Сами, сами блигадиры, Сами председатели, Никого мы не боимся, Ни отца, ни матери».47

Достаточно вспомнить сказку бабушки Евстольи, чтобы понять отношение автора к коллективной памяти и роли традиций в жизни современного общества.

Евстолья рассказывает ребятишкам сказку про пошехонцев: «... печи-то бабы топили все в разное времечко... Ребетешечка без штанов бегали, девки, да робята плясать не умели. А старики да старухи любили табак нюхать».48

Сказки49* бабушки Евстольи, как спрессованный тысячелетний опыт. У пошехонцев «все неладно шло», потому что не было у них традиций, передающихся от отца к сыну, из поколения в поколение. От этого идет: отсутствие житейских норм (ребятишки бегали без штанов), культуры (не умели плясать), безделье (все любили нюхать табак), то есть показана безопорность пошехонцев, как этноса. Белов говорит о необходимости традиций для последующего существования поколений во времени.

По мнению исследователя Г.Белой, Иван Африканыч – человек, «отмеченный высоко развитым чувством личности и столь же органической причастностью к общей жизни. Глубоко выстраданное собственное жизнеощущение сплавлено в этом человеке с тысячелетним опытом народа, он его как бы единичный высокоорганизованный представитель. Личная причастность – это крайне современная форма реализации той системы отношений, которую мы привычно называем «судьба человеческая – судьба народная» и которая является важнейшей эпической предпосылкой создания романа. Поверяя чувством личной причастности человека к общей жизни мироощущение своих персонажей, писатели исследуют тем самым родовую связь личности с миром, связь, отложившуюся в глубинах психики человека, в строе его национальное сознание». Иван Африканыч – это и праведник, «который стал «единицей хранения» традиций, точкой, где оказалась неразъятой и неразомкнутой цепь времен».50

Поэтому и оказался настолько драматичен выход героя за пределы деревенской околицы. Его сознание, архаично51* по своему складу, сформировано традицией, исходящее из нее и в нее же нисходящее, несет на себе печать некоторой изолированности от окружающего мира.

Итак, Иван Африканыч, покидает пределы своей исторической среды, в рамках которой он был полноправным выразителем культурного сознания. Теперь он должен начинать с азов, войдя в круг новых для него культурных ценностей, нового сознания. «Вот этот контраст прежнего культурного полноправия и теперешнего положения новичка, - пишет И.Шайтанов в статье «Реакция на перемены»52, - на первых парах способного перенять лишь поверхностное и далеко не самое лучшее, очень болезненно ощущается писателем».

«Будто потерялось в жизни что-то самое нужное, без чего жить нельзя и что теперь вроде бы и не нужным стало, а глупым и пустым, даже обманным казалось». 53

Под влиянием этого ощущения возникает склонность забыть (или не заметить) настоящую причину культурного контраста, которая не в том, что одна культура хороша (духовна), а другая плоха (бездуховна), а только в том, какое место способен в данный момент занять в пределах той или другой культуры изображаемый и любимый писателем герой.

Изменения произошли и в сознании, и в поведении героя. Когда Иван Африканович пошел получать справку на получение паспорта, он «сидел на скамье с виду спокойно. Только никто не знал, что творилось у него внутри. Он сам дивился, откуда взялось у него такое упрямство, чувствовал, что эту справку он зубами сейчас выгрызет, а пустым из конторы не выйдет». Когда же председатель колхоза отказался давать ему справку у Ивана Африкановича «застыли, онемели глаза... удаль сковала готовые к безумной работе мускулы... исчезал страх и все мысли исчезали...»54

«Строго говоря, пишет Г.Белая, Иван Африканович, бросивший колхоз и свою семью, поддавшись уговорам Митьки и польстившись на «длинный рубль», не заслуживает снисхождения. И казалось бы, та горькая расплата – смерть Катерины, которая уготована ему судьбой, - это кара именно за неправедный поступок. Но автор так чуток к душевной сумятице, внезапно охватившей Ивана Африкановича, так внимателен к тем неуловимо тонким побуждениям и сомнениям, которые сопровождали его отъезд, что Иван Африканович предстает перед читателем как человек редкой душевной силы и внутренней стойкости».55

И все-таки смерть Катерины можно прочитать как наказание Ивану Африкановичу за отъезд из родной деревни, отрыву от своих корней.

Раньше для Ивана Африкановича все делом привычным: и то, что они с Мишкой водку пьют, и что девки в деревне – «третий сорт», и что у Ивана Африкановича «все сроки прошли». И воевать – дело привычное, и сыновей рожать, и сына Иваном назвать. И спать по два часа в день – «дело привычное», и виноватым быть, и обиду свою забыть. И даже сама «жись» - дело привычное, и смерть: «и тебя не будет, дело привычное».

Семантика словосочетания «привычное дело» до и после смерти Катерины различна. В начале жизнь воспринимается Иваном Африкановичем, как нечто само собой разумеющиеся. Привычное дело связано с семантикой «обвыкать». В финале повести – несмотря на бессмысленность бунта, появляется семантика уникальности жизни.

Жизнь – «привычное дело», по формуле героя В.Белова, продолжает мысль об отношении героя к жизни критик Т. Рыбальченко, и поэтому «не страх регулирует поведение человека, а совесть, потребность постоянной коррекции поведения голосом самой жизни: красотой природы, которая вносит в сознание надбытовой смысл жизни; инстинктом, который знает больше, чем сознание конкретных правил жизни. Страх – ненормальное чувство, свидетельствующее об отступлении человека от верховного закона жизни. Дважды в повести страх настигает Ивана Африкановича, и каждый раз это состояние свидетельствует о нарушении нормы. Белов не наделяет героя социальным страхом, даже арестованный за незаконную косьбу, Иван Африканович испытывает не страх, а стыд («чуть не плакал от стыда»), потому что нарушил не абсурдный социальный закон, запрещающий крестьянину кормиться своим трудом от природы, но закон открытый – совестливой – жизни в социуме. «Стыд, срам, дело привычное...» испытывает он и после своей роковой поездки в город («Была такая фильма»). И только тогда, когда герой решается на выбор другого способа существования, нежели предопределен ему бытием, он испытывает помрачающее сознание чувство страха».56

Возмущение природы нарисовано Беловым не просто для того, чтобы живописнее изобразить душевное состояние героя, по мнению Ю.Давыдова, автор повести идет дальше – «он заставляет Ивана Африкановича, взглянув на небо и звезды, почувствовать себя частицей огромного мироздания, ощутить страх перед смертью и задуматься над тем, «с чего началось, чем кончится, пошто все это?»57

Подобные вопросы и выводы, к которым в конце повести приходит Иван Африканович говорят о наличии у него самосознания. Путь Ивана Африкановича – это путь от инстинктивного существования к совестливому. «Страх перед смертью – проявление онтологического закона жизни, предотвращение нарушения закона жизни («привычного дела») индивидом, это надличностное чувство, и оно помогает Ивану Африкановичу преодолеть усталость, трагедию утраты и вернуться в круг своего существования, «узнать» место: «Земля под ногами Ивана Африкановича будто развернулась и встала на свое место: теперь он знал, куда идти. И он пошел, хотя знал, что без хлеба все равно далеко не уйдешь, напрасно измотанные за вчерашний день силы покидали Ивана Африкановича».58

Примечательно, подчеркивает Т.Рыбальченко, что физическая усталость и тревога, связанная с пониманием возможности смерти, теперь не возбуждают ужаса, поскольку кардинальный выбор сделан, человек принял как высшие над собой законы жизни, и теперь даже смерть не пугает, поскольку она станет результатом не личного выбора, а стечением обстоятельств. «Нарушение онтологических законов предотвращается чувством метафизического страха, сродни религиозному ужасу».59

По мнению исследователя Е.Стариковой образы В.Белова ни в малейшей степени не обладают тенденцией превращаться в «выхолощенные абстрактные символы». Е.Старикова отмечает, что Катерина – человек в полном смысле этого слова высокой душевной организации в сфере природной и традиционной: в любви к мужу, в любви к детям, в трудовом крестьянском долге. Замученная неотложными обязательствами она еще и соглашается «обихаживать» чужих телят, она делает это не только по неумению отказать во имя своего собственного блага и даже спасения своей жизни, но и потому, что эти телята – живые маленькие существа, похожие в чем-то на ее собственных детей, «дети ее подопечных коров, с которыми она находится в сложном неразрывном внутреннем сосуществовании. Это-то и дает основание увидеть в параллельной истории судьбы женщины и судьбы коровы известную ассоциацию, не приравнивающую эти судьбы, но в чем-то их сближающую».60

По мнению И. Золотусского «Привычное дело» - это еще и повесть о любви, которую пронесли через всю жизнь Иван Африканыч и его Катерина.

Игорь Золотусский в статье «Тепло добра (о прозе Василия Белова)» пишет, «Привычное дело» - повесть страданий, но это и повесть любви, веры. Это книга духовная, где земное, телесное возвышается до осознания себя, до прощения и решимости.

«Смысл – в продолжении, растворении в таких же, как ты, в плате жизнью за жизнь. В этом спасение от тления, от уничтожения. Тепло Катерины не умерло, оно осталось в Иване Африканыче, в детках его. Белов так и пишет: детки».61

В своей статье «Социологический аспект современной «деревенской прозы» Е.Старикова называет характеры Ивана Африкановича и Катерины – характерами исторического значения: они сложились в условиях относительно устойчивого и замкнутого состояния глухой северной деревни. Позицию писателя критик обозначает, как позицию писателя – реалиста, «с любовью и болью изображающего драму столкновения человеческих типов, созданных одними условиями, с обстоятельствами исторической эпохи, коренным образом изменившейся за время существования одного человеческого поколения и требующей для участия в своих делах иной психической структуры от всех современников, в том числе и тех, кто вырос и воспитался в замкнутой сфере деревенского существования». В этом, по мнению Е.Стариковой, заключается в первую очередь драматизм быстрых социальных изменений.

Быт, обычное течение дня даже может приглушить страх смерти. В финале повести В.Белова «Привычное дело» Иван Африканович сидит на берегу деревенского озера поздней осенью. Исследователь К. Партэ отмечает, «хотя это и сороковой день после смерти его жены Катерины, он думает не о конце жизни, а о бесконечности ее циклов. Придет зима и будет очень долгой, но настанет день, когда вновь вернется тепло, и рыба зашевелится подо льдом, и лед сломается, а лягушки и утки подадут голос. «И так повторяется каждый раз». Эти размышления о смене времен года приносят неожиданный покой и растревоженную душу Ивана Африкановича. Впервые за все время он идет на могилу жены, приносит ей рябину – дар от мира живых. Он будет продолжать жить и

примет не только жестокую реальность смерти жены, но и бесконечный круговорот жизни».62


Задания для проверки знаний студента:
1)Почему Василий Белов начинает повесть со сказового повествования героя? О чем говорит нам этот монолог?

2)Охарактеризуйте тип сознания главного героя – Ивана Африкановича Дрынова.

3)Как реконструируется на протяжении повести культурное сознание Ивана Африкановича?

4)В чем по мнению автора заключается новое сознание? (на примере Митьки Полякова)

5)В каких отношениях находится главный герой с природой?

6)Охарактеризуйте образ Катерины.

7)Какова семантика словосочетания «привычное дело» в начале и конце повести?

8)Охарактеризуйте отношение автора к сохранению национальных традиций, на примере сказки бабушки Евстольи.



Валентин Распутин «Прощание с Матерой» (1976)
Конкретно-социальный сюжет «Прощания с Матерой» - затопление острова и деревни Матеры в связи с постройкой новой гидроэоектростанции – только один план происходящих перемен, поднятых до символики. Эту символику первым раскрал А.Адамович. Прощание с Матерой, этот центральный образ-символ произведения Распутина, он категорически отказался анализировать только в бытовой, событийно-тематической плоскости. Истинная тема повести была обнаружена им на глубинном философском уровне: «Прощание с Матерой», писал А.Адамович, это «всенародное наше прощание с крестьянской Атлантидой», которая уходит под воду «во всем мире, не только у нас... в волнах энтээровского века...».63

«Прощание с Матерой» - это и самая высокая точка в развитии деревенской прозы, и – одновременно – точка, которая обозначила, что дальше пути нет.

«Понимание масштабности экономических, социальных и следующих за ними нравственных изменений в обществе «соединяется в повести с глубоко личностным, сыновним отношением к происходящему».64

Матера*65 – деревня старая, и в имени ее есть материнство и матерость, древняя сила. «Прощание с Матерой», по мнению исследователя Катлин Партэ, «показывает старую деревню в момент распада, когда все ее традиционные ценности и обычаи видны очень отчетливо».66

«...И опять наступила весна, своя в своем нескончаемом ряду, но последняя для Матеры, для острова и деревни, носящих одно название», - так начинается повесть «Прощание с Матерой». Уже в самом противопоставлении нескончаемости ряда весны («И опять...») и «конечности» мира матеры заложены зерна двух разросшихся смысловых рядов: незыблемости порядка природы и жизни, съехавшей со своей налаженной колеи: «Опять с грохотом и страстью пронесло лед... Опять на верхнем мысу бойко зашумела вода, скатываясь по реке на две стороны; опять запылала по земле и деревьям зелень... Матера была внутри происходящих в природе перемен, не отставая и не забегая вперед каждого дня. Но теперь – все изменилось». Короче: «Та Матера и не та: постройки стоят на месте, только одну избенку да баню разобрали на дрова, все пока в жизни, в действии, по-прежнему голосят петухи, ревут коровы, трезвонят собаки, а уж повяла деревня, видно, что повяла, как подрубленное дерево, откоренилась, сошла с привычного хода». Так, по мнению Г.Белой, писатель уже на первой странице создал живописную картину, смысл которой вскрыт обобщающей фразой: «Все, что недавно еще казалось вековечным и неподатным, как камень, с такой легкостью полетело в тар-тарары – хоть глаза закрывай».

Может показаться, что главное, что волнует писателя, это элигическое «вот и нарушился порядок Матеры...». Распутина и впрямь это очень тревожит. Критик Г.Белая видит «ключ к смыслу повести – не в мысли о наступивших изменениях, а в словах: «Все это бывало много раз, и много раз Матера была внутри происходящих в природе перемен...», на этот раз все иначе, все не так. Наступившие изменения волнуют Распутина не потому, что он против перемен вообще, нет; гораздо важнее для него вопрос об органичности этих перемен».67

Исследователь О.Шахерова отмечает, что Распутин, создавая произведение неосознанно творит ритуал прощания с островом. Авторский ритуал восходит к архаике «коллективного бессознательного».68 Обновление исчезающего пространства и времени достигалось, как пишет О.Шахерова, в древние времена с помощью ритуала – одной из форм символического действа, которая выражала связь человека с системой ценностей общества и была лишена какого-либо утилитарного значения. «В ритуале человек заново переживал сокровенные основы бытия, обновляя свою веру в незыблемость мирового порядка».69

Уже в 1980-е годы литературоведы относили «Прощание с Матерой» к разряду мифологической повести, справедливо говоря о наличии в ней попытки «образного конструирования онтологии, объясняющей устройство мира по принципу мифотворчества и с опорой на традиционные мифологические представления, символику. <…> Архетип, лежащий в основе повести «Прощание с Матерой», - это ритуал проводов «на тот свет».70

«Прекрасна земля» и «жутко небо», - писал Распутин о последних днях Матеры, - и этот контраст символичен: он означает разрыв, брешь во вселенской связи, и таящуюся в этом факте угрозу («прощальный голос» Хозяина острова разносится в «разверстой пустоте»). Матера – «малый мир» - становится символом тревожного состояния современного мира. Матера, писал Распутин, «сейчас на самом сгибе: одна половина есть и будет, другая была, но вот-вот продернится вниз, а на сгиб встанет новое кольцо. Где же больше – впереди или позади?»71

Затопляемый остров напоминает, как верно отметила Н. Тендитник, Ноев ковчег, что подчеркнуто даже в библейских ассоциациях – на Матере было «всякой твари по паре», и все это жило, «отделившись от материка», и все это однажды куда-то поплыло и растворилось в сошедшем на землю и все поглотившем тумане.72

Г.Белая отмечает, что жизнь и смерть – это «средоточие философского содержания повести – приобретают как проблемы актуальный смысл потому, что они замешаны на дрожжах той действительности, в которой все мы живем, в них нет отвлеченной, надмирной высоты. Жизнь и смерть, эти важнейшие константы человеческого бытия, - главные «герои» повестей Распутина, хотя пишет он о нашем смятении и нашем сумасшедшем ритме, нашем скоростном быте и бессмысленности нашего перенапряжения, о самоутверждении современного человека и тщетности усилий одинокого, отрывающегося от рода «я»...»73

Вечно круговращение жизни. Человек – часть природы, ее малая толика. От рождения и до смерти ощущают свое родство с нею герои Распутина. И, умирая, ее зов, зов земли, природы, слышат они отчетливо и ясно: «Земля не молчала о своих старухах, - звала их перед смертью проститься». 74

Вечное круговращение жизни – не столько утомляет распутинского героя, подчеркивает Г.Белая, сколько наполняет его философским отношением к происходящему. Это ясно слышится в словах, которыми Распутин объясняет спокойное отношение своих старух к смерти: «Думаю, что этому спокойствию их научил долгий жизненный опыт. Перед их глазами проходили посевы и жатва, зима сменялась весной, осень роняла листву...»75

Новость о том, что остров будет затоплен водами искусственно созданного моря, испугала стариков. Когда Богодул кричит что-то нечленораздельное о разграблении могил, Дарья не отвергает вероятность того, что это может произойти. «Такое теперь время, что и нельзя поверить, да приходится; скажи кто, будто остров сорвало и понесло, как щепку, надо выбегать и смотреть, не понесло ли взаправду».76

«Все, что еще недавно казалось вечным и незыблемым, теперь подвергается уничтожению и разрушению».77

Композиционно тема прощания развивается в три этапа. Первая часть, по мнению О. Шахеровой, может быть названа «началом прощания» (гл. 1-8), вторая – «коллективным прощанием» (гл. 9-14), третья – «прощанием Дарьи» (гл. 15-22).78

Герои Распутина находятся в особой позиции по отношению к миру: они, по словам писателя, как бы на «суровом судном месте», перед лицом испытующей их истории человечества.

Критик Г. Белая замечает своеобразное расслоение обитателей мира, нарисованного Распутиным. «Есть «свои». «Свои» - это не просто жители своей деревни, это люди, которые находятся внутри жизненного развития. И есть «чужие». Это те, кто вне его, решают все сходу, мыслят по верхам, слепы в видении и понимании жизни. Люди, нарушающие извечный «порядок» жизни».79 В «чужих» ходят не только «городские», к ним относится и Петруха в «Прощании с Матерой». Его переход в «чужих» вроде противоестествен (почему и называют их матери словом «обсевки»), но это только на взгляд обыденного сознания, отмечает Г.Белая. Она считает этот процесс остро социальным и межсословным. Общее в «чужих» то, что они чужды естественному ходу жизни, ее здравому смыслу, ее высшему порядку.

Образ Дарьи непрерывно связан с образом самой Матеры – деревни и острова, доживающих последний срок. Исследователь О. Шахерова считает, что потребность осмысления жизни существовала в Дарье, как в человеке религиозном и духовном, всегда, но исключительность ситуации затопления родных мест заставляет размышлять о жизни и о своем месте в ней более обостренно.80

Литературовед Курбатов пишет: «... старуха Дарья Васильевна Пинигина, из тех строгих и справедливых старух с характером, которых в России хватает на каждое село и «под защиту которых стягиваются слабые и страдательные», из тех «ранешних людей», которые «совесть сильно различали». 81

Всю повесть, все оставшиеся до затопления дни Дарья собирает, настойчиво воскрешает в памяти родную материнскую историю, торопиться обдумать ее воссоединить, чтобы хоть в ее серце деревня дожила по-человечески, не уронила себя, чтобы весь ее опыт не канул без внимания, потому что всем веками наработанным и хранимым ею умом она знает главное: «Правда в памяти. У кого нет памяти, у того нет и жизни». Знает это и Распутин и взволнованно и настойчиво предупреждает, что если сейчас неоплаканным, неприбранным для последней дороги сгорят материнские избы, то скоро пожар вспыхнет и в новом поселке, куда перебирается деревня. Начавшись, он уже не остановится, потому что пал пошел по душе, где без живой влаги памяти все высыхает и вспыхивает от пустой искры.82 «Конечно, время кочевничества и беспамятства, - писал позднее Распутин, - не прошло бесследно и породило во всех слоях общества тип деятельного преобразователя, начисто лишенного родового чутья, по образу мыслей и действия пирата на собственном корабле, с которым предстоит долгая борьба, как гражданская война».

Многие критики считают категорию памяти – ключевой в повести «Прощание с Матерой». Под памятью понимается «специфическая человеческая способность, обеспечивающая закрепление, сохранение, устойчивое многократное повторение, а также забывание прошлого опыта. С культурологической точки зрения память – это надиндивидуальная система вещных и функциональных средств, которая формируется в недрах социокультурной целостности для хранения, пополнения, свободного выбора из имеющегося запаса и воспроизведения различных форм человеческой жизнедеятельности, преобразованных в символические структуры. Память первоначально обеспечивала ориентацию в пространстве и времени. <...> Культура – продолжение и амплификатор естественной способности сохранять содержание прошлого опыта с помощью средств, имеющих надиндивидуальный характер. Нейроны – лишь часть этих средств, однако такая часть, без которой память не может функционировать. На этом основании культура в целом может быть названа «машиной памяти», функционирующей в соответствии со своими собственными законами, отличными от чисто биологических законов сохранения следов различных воздействий. Культура как «машина памяти» становится возможной лишь при том условии, что она связывает людей с тем пограничным состоянием, в котором они некогда перестали быть чисто биологическими существами и обрели то, что называют человеческим в человеке».83

О. Шахерова отмечает, что мотив памяти в повести развивается в последовательности: от общечеловеческого к личному пониманию и утверждению. В 13-й главе дается подробное описание труда жителей Матеры, говорится об их общении с природой. Здесь, по мнению О. Шахеровой, от утверждения необходимости эмоциональной памяти автор приводит свою героиню к сомнению: «Неужели и о Матере люди, которые останутся, будут вспоминать не больше, чем о прошлогоднем снеге?» И все же додумать до конца эту мысль она не может, «... для чего-то полное и понятного не хватало связи». В казалось бы, окончательно оформившемся варианте осмысления – «Правда в памяти. У кого нет памяти, у того нет жизни», все-таки существует обратная сторона: «Но она понимала: это не вся правда».84

Курбатов в своей книге «Валентин Распутин» называет распутинских старух «великими хранительницами памяти», которые не дают обществу забыться в механическом, ложно-передовом движении, в заботах одного нынешнего дня. «Хранительницы» эти утверждают здоровую и необходимую правду, что «ты – не только то, что ты носишь в себе, но и то, не всегда замечаемое, что вокруг тебя» и что, может быть, вот это «незамечаемое» и есть основа жизни и передается «от отцов к детям и от детей к внукам, смущая и оберегая их, поправляя и очищая, и вынесет когда-нибудь к чему-то, ради чего жили поколения людей». Об этом твердит старуха Дарья, об этом, подхватывая ее правду, не устает говорить автор, «всей уходящей перед нами в рассказах и воспоминаниях деревенской жизнью напоминая нам, что мы – только звено, а не вся цепь, и держимся мы равно тем, что было позади, и тем, что еще далеко впереди и еще неразличимо в очертаниях, но уже натягивает эту единую цепь, суля впереди ободряющую бесконечность».85

Даже скептический П. Я. Чаадаев не крестьянским умом, но туда же поворачивал, утверждая, что совершенство достигается «через непрерывное взаимовлияние сознаний разных поколений», образующих «канву социально – исторического движения».86

Нагляднее всего столкновение нетерпеливого сегодня и опытного прошлого, как точно подчеркивает В.Курбатов, выговаривается во внешне спокойных, но готовых сорваться в жестокий спор беседах Дарьи с вернувшимся из армии внуком Андреем и в беседах Андрея с отцом. Напор молодого человека так понятен, и правота его как будто так очевидна: «Пока молодой, надо бабушка, все посмотреть, везде побывать. Что хорошего, что ты тут, не сходя с места, всю жизнь прожила?» И вот как замечательно, как глубоко отвечает старуха: «Я мало видела, да много жила. На че мне довелось смотреть, я до-о-олго на его смотрела, а не походя, как ты».

Вот и весь секрет опыта, скучно и слушать молодому нетерпеливцу – «до-о-олго смотрела». А между тем это, пожалуй, основа «великого несуетливого народного миропонимания, да и всей народной мысли, которая не бегала за каждым днем, а всматривалась в него и в створке одного деревенского окна и в великой спасительной скуке однообразного опыта открывала внимательному человеку все связи жизни».87

Больно задетый Андрей продолжает потом спор с отцом, тревожит его бабушкино непонимание, живое-то, от нее взятое чувство не дает просто так отмахнуться, он ведь вроде как лучше хочет, работать рвется: «Люди вон из какой дали едут... а я тут рядом – и мимо. Как-то неудобно даже... будто прячусь». «Бабушка не понимает – ей простительно, она старая... А ты-то?.. Вы почему-то о себе только думаете, да и то, однако, памятью больше думаете, памяти у вас много накопилось, а там думают обо всех сразу».

Конечно, страшно на старости лет начинать новую жизнь и наживать «новое прошлое». Но больше всего ее беспокоит, как легко прощаются с деревней люди, как бесцеремонны они с могилами, за которыми вековая жизнь и память и воспитываемое ими чувство ответственности за свою душу и дело.

Для младшего из рода Пинигиных – Андрея – время острых противоречий в душе пока не наступило. Автор воспроизводит беседы членов семьи, но не разводит их на антагонистические позиции. По мнению, О. Шахеровой, они искренне пытаются понять друг друга. Разговор Дарьи, Андрея и Павла – это три точки зрения на происходящее, обоснованные разным жизненным опытом и разным отношением к новому и старому. Андрей прав своей правотой, он с детства верит в силу знания, а не чувства, и поэтому не понимает состояние отца и бабушки. Происходящее на Матере воспринимается им как справедливое и необходимое, поскольку с ранних лет знал он, что новое неизбежно сменяет старое и оно всегда лучше уже оттого, что новое.

Старуха Дарья по-народному крепко умна, чтобы знать, что «был сноп казист, да выколочен, кажись», но она на мир «до-о-олго глядела» и успела понять, что много нового, да мало хорошего и что новизна, то и кривизна. Ее заботит, что «мир уже очень торопится поделиться на бабушек и внуков, что каждый в свою сторону и со своей верой. Мы слишком долго учили детей гордиться новизной своего миропонимания. Теперь вот даже закон для них отдельный выкраиваем, чтобы окончательно уж отдельным «сословием» сделать.88

Суть состояния современного человека, по разумению Дарьи, в том, что он забыл себя самого и подчинился «механизированной» жизни. «Забыть себя», по Распутину, - это означает «забыть свою душу, принадлежность к Родине, роду и устремиться усредненности жизни и мысли для того, чтобы быть «как все». Эти мысли всегда были составляющей его размышлений о традиции народа».89

В. Курбатов пишет, что когда-то человек должен понять, что ослепление прогрессом кончится самоуничтожением, что «техническая гордость, мнившая накормить мир машинами, была только приглашением Великого Инквизитора для строительства новой Вавилонской башни, которую лучше строить без памяти о том, чем кончилось первое ее строительство. И тут все средства годятся – и обман мальчиков, которым так потребен самоутвердительный романтизм «первых колышков» вместо будничной, требующей истинного, но невидного подвига работы на своих «скучных местах», и «объективная» философия новой технической культуры, которая принесет новую свободу и новую духовную культуру, и, наконец, невольное ослепление литературы, ищущей своей свободы от «деспотизма классики» в никелированных просторах наступающей цивилизации».90

В прозе Распутина, отмечает Т. Рыбальченко, онтологическое сознание, обладая эмпирическим страхом, не должно хранить в себе ни страха перед жизнью, ни страха перед смертью, ибо смерть – естественный предел человеческого существования. Но именно человеку и присущ страх перед концом, сопротивление высшей воле: «Никто в свете так не боится смерти, как он... А от страха чего не наделаешь», - размышляет Дарья в «Прощании с Матерой».91

«Силе страха Распутин противопоставляет не бесстрашие, а культуру совести. Страху перед собственным исчезновением может быть противопоставлено лишь сознание этических законов, обеспечивающих и жизнь рода, и жизнь индивида. «Сюжет страха» параллелен «сюжету совести», показывающему рождение личностного сознания в ситуации нарушения бытийных и родовых законов».92

Состояние страха и ужаса, которые испытывает Дарья в «Прощании с Матерой», связано с сознанием нарушения высших, метафизических законов. Страшным кажется ей последний год жизни Матеры, но это не страх перед индивидуальной смертью, а страх, вызванный исчезновением чувства вечного бытия, превращением времени из циклического в линейное и конечное: «И особенно страшным, несправедливым казалось то, что он (год – Т.Р.), как всегда, обычным своим порядком и обычной скоростью день за днем подвигался к тому, что будет, и ничем это «что будет» оттянуть было нельзя. Потом, когда оно состоится... станет, наверное, легче, а пока все впереди пугало».93

«Культура высокого страха связана у Распутина с культурой стыда тем, что вызвана не опасностью личного нарушения законов бытия, а чувством ответственности за бытие: «стеснительно» чувствовать собственную безгрешность в ситуации гибели Матеры». 94

О. Шахерова подчеркивает, что Дарья ощущает конец жизни острова как свою вину перед всем родом, жизнь которого оказывается перерубленной. «Ей представилось, как потом, когда она сойдет отсюда в свой род, соберется на суд много-много людей - там будут и отец с матерью, и деды, и прадеды - все, кто прошел свой черед до нее. Ей казалось, что она хорошо видит их, стоящих огромным, клином расходящимся строем, которому нет конца,- все с угрюмыми, строгими и вопрошающими лицами. А на острие этого многовекового клина, чуть отступив, чтобы лучше ее было видно, лицом к нему одна она. Она слышит голоса и понимает, о чем они, хоть слова звучат и неразборчиво, но самой ей сказать в ответ нечего... Они спрашивают о надежде, они говорят, что она, Дарья, оставила их без надежды и будущего».95

«...На мгновение создается реальное ощущение прикосновения к «потустороннему миру», - пишет о размышлениях Дарьи критик Катлин Партэ, - того прикосновения, которое иногда ощущали персонажи деревенской прозы, думая о роде, к которому они принадлежали, и который они должны были чтить и помнить. ...Предки всегда были очень важны для русского фольклора и русского православия, и деревенская проза отражает эти все еще живые поверья».96

Нельзя не согласиться с литературоведом Г. Белой, которая считает, что главной для автора была мысль о «бесконечной жизнеспособности народа, преемственности его исторической памяти».97

О внутреннем, нравственно психологическом смысле современного исторического чувства очень точно писал Е.Дорош в книге «Живое древо искусства»: писатель сегодня ставит нашего современника лицом к лицу с прошлым, считая, что именно эта «встреча поколений и времен» и рождает «чувство истории, сопутствующее мужающему чувству родины».98 «История, отложившаяся в глубинах психики человека, выступает в современной советской прозе как форма связи человека с теми людьми, кто жил до нас, кто живет с нами, кто придет после нас».99

С. Семенова в книге «Валентин Распутин» пишет: «... природно- родовую основу жизни нельзя просто выкинуть, ее надо воссоединить с движением, с развитием, с задачей преодоления несовершенства человека». Прощаться, по мнению Семеновой надо, но вопрос в том, как прощаться, «хамитически ли, отбросив все, как старую рухлядь, или любовно - человечески,... не забыв взять с собой все то нетленно ценное, что выработали поколения живых до тебя».100

Курбатов подчеркивает, что Распутин в «Прощании с Матерой» взошел «на страшную высоту полного, безостановочного смыкания, слияния со страдающей душой народа и так окончательно совпал с духом, мыслью, любовью и смертью Матеры, что в финале оказался не с сыном Дарьи на катере, блуждающим в тумане, а там, за милосердной и гибельной его пеленой, с последними жителями деревни, предпочел разделить с ними остаток истончавшейся, но еще дотягивающейся до земных корней жизни, чем вязнуть в тумане, потеряв берега с бессильным криком: «Ма-тё-о-ра!»101



следующая страница >>