Михаил Булгаков. Собачье сердце - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Михаил Булгаков. Собачье сердце - страница №1/7


100 лучших книг всех времен: http://www.100bestbooks.ru

Михаил Булгаков.

Собачье сердце



1


У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне

ревет мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном

колпаке - повар столовой нормального питания служащих центрального совета

народного хозяйства - плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая

гадина, а еще пролетарий. Господи, боже мой - как больно! До костей проело

кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь.

Чем я ему помешал? Неужели я обожру совет народного хозяйства, если в

помойке пороюсь? Жадная тварь! Вы гляньте когда-нибудь на его рожу: ведь он

поперек себя шире. Вор с медной мордой. Ах, люди, люди. В полдень угостил

меня колпак кипятком, а сейчас стемнело, часа четыре приблизительно

пополудня, судя по тому, как луком пахнет из пожарной пречистенской команды.

Пожарные ужинают кашей, как вам известно. Но это - Последнее дело, вроде

грибов. Знакомые псы с Пречистенки, впрочем, рассказывали, будто бы на

Неглинном в ресторане "бар" жрут дежурное блюдо - грибы, соус пикан по 3 р.

75 к. порция. Это дело на любителя все равно, что калошу лизать...

У-у-у-у-у...

Бок болит нестерпимо, и даль моей карьеры видна мне совершенно

отчетливо: завтра появятся язвы и, спрашивается, чем я их буду лечить? Летом

можно смотаться в сокольники, там есть особенная, очень хорошая трава, а

кроме того, нажрешься бесплатно колбасных головок, бумаги жирной набросают

граждане, налижешься. И если бы не грымза какая-то, что поет на лугу при

луне - "милая аида" - так, что сердце падает, было бы отлично. А теперь куда

пойдешь? Не били вас сапогом? Били. Кирпичом по ребрам получали? Кушано

достаточно. Все испытал, с судьбой своей мирюсь и, если плачу сейчас, то

только от физической боли и холода, потому что дух мой еще не угас... Живуч

собачий дух.

Но вот тело мое изломанное, битое, надругались над ним люди достаточно.

Ведь главное что - как врезал он кипяточком, под шерсть проело, и защиты,

стало быть, для левого бока нет никакой. Я очень легко могу получить

воспаление легких, а, получив его, я, граждане, подохну с голоду. С

воспалением легких полагается лежать на парадном ходе под лестницей, а кто

же вместо меня, лежащего холостого пса, будет бегать по сорным ящикам в

поисках питания? Прохватит легкое, поползу я на животе, ослабею, и любой

спец пришибет меня палкой насмерть. И дворники с бляхами ухватят меня за

ноги и выкинут на телегу...

Дворники из всех пролетариев - самая гнусная мразь. Человечьи очистки

самая низшая категория. Повар попадается разный. Например - покойный Влас с

Пречистенки. Скольким он жизнь спас. Потому что самое главное во время

болезни перехватить кус. И вот, бывало, говорят старые псы, махнет Влас

кость, а на ней с осьмушку мяса. Царство ему небесное за то, что был

настоящая личность, барский повар графов Толстых, а не из совета нормального

питания. Что они там вытворяют в нормальном питании - уму собачьему

непостижимо. Ведь они же, мерзавцы, из вонючей солонины щи варят, а те,

бедняги, ничего и не знают. Бегут, жрут, лакают.

Иная машинисточка получает по Их разряду четыре с половиной червонца,

ну, правда, любовник ей фильдеперсовые чулочки подарит. Да ведь сколько за

этот фильдеперс ей издевательств надо вынести. Ведь он ее не каким-нибудь

обыкновенным способом, а подвергает французской любви. С... эти французы,

между нами говоря. Хоть и лопают богато, и все с красным вином. Да...

Прибежит машинисточка, ведь за 4,5 червонца
в бар не пойдешь. Ей и на кинематограф не хватает, а кинематограф у

женщины единственное утешение в жизни. Дрожит, морщится, а лопает...

Подумать только: 40 копеек из двух блюд, а они оба эти блюда и пяти

алтынного не стоят, потому что остальные 25 копеек завхоз уворовал. А ей

разве такой стол нужен? У нее и верхушка правого легкого не в порядке и

женская болезнь на французской почве, на службе с нее вычли, тухлятиной в

столовой накормили, вот она, вот она... Бежит в подворотню в любовниковых

чулках. Ноги холодные, в живот дует, потому что шерсть на ней вроде моей, а

штаны она носит холодные, одна кружевная видимость. Рвань для любовника.

Надень-ка она фланелевые, попробуй, он и заорет: до чего ты неизящна!

Надоела мне моя матрена, намучился я с фланелевыми штанами, теперь пришло

мое времечко. Я теперь председатель, и сколько ни накраду - все на женское

тело, на раковые шейки, на абрау-дюрсо. Потому что наголодался я в молодости

достаточно, будет с меня, а загробной жизни не существует.

Жаль мне ее, жаль! Но самого себя мне еще больше жаль. Не из эгоизма

говорю, о нет, а потому что мы действительно не в равных условиях. Ей-то

хоть дома тепло, ну а мне, а мне... Куда пойду? У-у-у-у-у!..

- Куть, куть, куть! Шарик, а Шарик... Чего ты скулишь, бедняжка? Кто

тебя обидел? Ух...

Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом с'ездила по уху

барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую

полосочку плохо стиранного кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.

Боже мой... Какая погода... Ух... И живот болит. Это солонина! И когда

же это все кончится?

Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прорвалась в ворота, и на

улице начало ее вертеть, вертеть, раскидывать, потом завинтило снежным

винтом, и она пропала.

А пес остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался

к холодной стене, задохся и твердо решил, что больше отсюда никуда не

пойдет, тут и сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него

было до того больно и горько, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи

слезы, как пупырыши, вылезали из глаз и тут же засыхали. Испорченный бок

торчал свалявшимися промерзшими комьями, а между ними глядели красные

зловещие пятна обвара. До чего бессмысленны, тупы, жестоки повара. - "Шарик"

она назвала его... Какой он к черту "Шарик"? Шарик - это значит круглый,

упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей, а он лохматый,

долговязый и рваный, шляйка поджарая, бездомный пес. Впрочем, спасибо на

добром слове.

Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлопнула и из нее

показался гражданин. Именно гражданин, а не товарищ, и даже - вернее всего,

- господин. Ближе - яснее - господин. А вы думаете, я сужу по пальто? Вздор.

Пальто теперь очень многие и из пролетариев носят. Правда, воротники не

такие, об этом и говорить нечего, но все же издали можно спутать. А вот по

глазам - тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза значительная вещь.

Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про

что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот

последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за лодыжку. Боишься -

получай. Раз боишься - значит стоишь... Р-р-р... Гау-гау...

Господин уверенно пересек в столбе метели улицу и двинулся

в подворотню. Да, да, у этого все видно. Этот тухлой солонины лопать не

станет, а если где-нибудь ему ее и подадут, поднимет такой скандал, в газеты

напишет: меня, Филиппа Филипповича, обкормили.

Вот он все ближе и ближе. Этот ест обильно и не ворует, этот не станет

пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт.

Он умственного труда господин, с французской остроконечной бородкой и усами

седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей, но запах по метели от

него летит скверный, больницей. И сигарой.

Какого же лешего, спрашивается, носило его в кооператив Центрохоза? Вот

он рядом... Чего ждет? У-у-у-у... Что он мог покупать в дрянном магазинишке,

разве ему мало охотного ряда? Что такое? Колбасу. Господин, если бы вы

видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близко не подошли к магазину.

Отдайте ее мне.

Пес собрал остаток сил и в безумии пополз из подворотни на тротуар.

Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного

плаката "возможно ли омоложение?".

Натурально, возможно. Запах омолодил меня, поднял с брюха, жгучими

волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах, победивший больницу,

райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем. Чувствую, знаю - в правом

кармане шубы у него колбаса. Он надо мной. О, мой властитель! Глянь на меня.

Я умираю. Рабская наша душа, подлая доля!

Пес пополз, как змея, на брюхе, обливаясь слезами. Обратите внимание на

поварскую работу. Но ведь вы ни за что не дадите. Ох, знаю я очень хорошо

богатых людей! А в сущности - зачем она вам? Для чего вам гнилая лошадь?

Нигде, кроме такой отравы не получите, как в моссельпроме. А вы сегодня

завтракали, вы, величина мирового значения, благодаря мужским половым

железам. У-у-у-у... Что же это делается на белом свете? Видно, помирать-то

еще рано, а отчаяние - и подлинно грех. Руки ему лизать, больше ничего не

остается.

Загадочный господин наклонился к псу, сверкнул золотыми ободками глаз и

вытащил из правого кармана белый продолговатый сверток. Не снимая коричневых

перчаток, размотал бумагу, которой тотчас же овладела метель, и отломил

кусок колбасы, называемой "особая краковская". И псу этот кусок. О,

бескорыстная личность! У-у-у!

- Фить-фить, - посвистал господин и добавил строгим голосом: - бери!

Шарик, Шарик!

Опять Шарик. Окрестили. Да называйте как хотите. За такой

исключительный ваш поступок.

Пес мгновенно оборвал кожуру, с всхлипыванием вгрызся в краковскую и

сожрал ее в два счета. При этом подавился колбасой и снегом до слез, потому

что от жадности едва не заглотал веревочку. Еще, еще лижу вам руку. Целую

штаны, мой благодетель!

- Будет пока что... - Господин говорил так отрывисто, точно командовал.

Он наклонился к Шарику, пытливо глянул ему в глаза и неожиданно провел рукой

в перчатке интимно и ласково по Шарикову животу.

- А-га, - многозначительно молвил он, - ошейника нету, вот и прекрасно,

тебя-то мне и надо. Ступай за мной. - Он пощелкал пальцами.

- Фить-фить!

За вами идти? Да на край света. Пинайте меня вашими фетровыми ботиками,

я слова не вымолвлю.

По всей пречистенке сияли фонари. Бок болел нестерпимо, но Шарик

временами забывал о нем, поглощенный одной мыслью - как бы не утерять в

сутолоке чудесного видения в шубе и чем-нибудь выразить ему любовь и

преданность. И раз семь на протяжении пречистенки до обухова переулка он ее

выразил. Поцеловал в ботик у мертвого переулка, расчищая дорогу,


диким воем так напугал какую-то даму, что она села на тумбу, раза два

подвыл, чтобы поддержать жалость к себе.

Какой-то сволочной, под сибирского деланный кот-бродяга вынырнул из-за

водосточной трубы и, несмотря на вьюгу, учуял краковскую. Шарик света не

взвидел при мысли, что богатый чудак, подбирающий раненых псов в подворотне,

чего доброго и этого вора прихватит с собой, и придется делиться

моссельпромовским изделием. Поэтому на кота он так лязгнул зубами, что тот с

шипением, похожим на шипение дырявого шланга, забрался по трубе до второго

этажа. - Ф-р-р-р... Га..У! Вон! Не напасешься моссельпрома на всякую рвань,

шляющуюся по пречистенке.

Господин оценил преданность и у самой пожарной команды, у окна, из

которого слышалось приятное ворчание волторны, наградил пса вторым куском

поменьше, золотников на пять.

Эх, чудак. Подманивает меня. Не беспокойтесь! Я и сам никуда не уйду.

За вами буду двигаться куда ни прикажете.

- Фить-фить-фить! Сюда!

В обухов? Сделайте одолжение. Очень хорошо известен нам этот переулок.

Фить-фить! Сюда? С удово... Э, нет, позвольте. Нет. Тут швейцар. А уж

хуже этого ничего на свете нет. Во много раз опаснее дворника. Совершенно

ненавистная порода. Гаже котов. Живодер в позументе.

- Да не бойся ты, иди.

- Здравия желаю, Филипп Филиппович.

- Здравствуй, Федор.

Вот это - личность. Боже мой, на кого же ты нанесла меня, собачья моя

доля! Что это за такое лицо, которое может псов с улицы мимо швейцаров

вводить в дом жилищного товарищества? Посмотрите, этот подлец - ни звука, ни

движения! Правда, в глазах у него пасмурно, но, в общем, он равнодушен под

околышем с золотыми галунами. Словно так и полагается. Уважает, господа, до

чего уважает! Ну-с, а я с ним и за ним. Что, тронул? Выкуси. Вот бы тяпнуть

за пролетарскую мозолистую ногу. За все издевательства вашего брата. Щеткой

сколько раз морду уродовал мне, а?

- Иди, иди.

Понимаем, понимаем, не извольте беспокоится. Куда вы, туда и мы. Вы

только дорожку указывайте, а я уж не отстану, несмотря на отчаянный мой бок.

С лестницы вниз:

- Писем мне, Федор, не было?

Снизу на лестницу почтительно:

- Никак нет, Филипп Филиппович (интимно вполголоса вдогонку), - а в

третью квартиру жилтоварищей вселили.

Важный песий благотворитель круто обернулся на ступеньке и,

перегнувшись через перила, в ужасе спросил:

- Ну-у?


Глаза его округлились и усы встали дыбом.

Швейцар снизу задрал голову, приладил ладошку к губам и подтвердил:

- Точно так, целых четыре штуки.

- Боже мой! Воображаю, что теперь будет в квартире. Ну и что ж они?

- Да ничего-с.

- А Федор Павлович?

- За ширмами поехали и за кирпичом. Перегородки будут ставить.

- Черт знает, что такое!

- Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут вселять, кроме вашей.

Сейчас собрание было, выбрали новое товарищество, а прежних - в шею.

- Что делается. Ай-яй-яй... Фить-фить.

Иду-с, поспеваю. Бок, изволите ли видеть, дает себя знать. Разрешите

лизнуть сапожок.

Галун швейцара скрылся внизу. На мраморной площадке повеяло теплом от

труб, еще раз повернули и вот - бельэтаж.


следующая страница >>