Михаил Булгаков Мастер и Маргарита - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Михаил Булгаков Мастер и Маргарита - страница №2/13

Глава 3. Седьмое доказательство

- Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, -

сказал профессор.

Поэт провел рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и

увидел, что на Патриарших вечер.

Вода в пруде почернела, и легкая лодочка уже скользила по ней, и

слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на

скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата,

кроме той, где были наши собеседники.

Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо была видна в

высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче,

и голоса под липами звучали мягче, по вечернему.

"Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. -

подумал Бездомный в изумлении, - ведь вот уже и вечер! А может, это и не он

рассказывал, а просто я заснул и все это мне приснилось?"

Но надо полагать, что все-таки рассказывал профессор, иначе придется

допустить, что то же самое приснилось и Берлиозу, потому что тот сказал,

внимательно всматриваясь в лицо иностранца:

- Ваш рассказ чрезвычайно интересен, профессор, хотя он и совершенно

не совпадает с евангельскими рассказами.

- Помилуйте, - снисходительно усмехнувшись, отозвался профессор, -

уж кто-кто, а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в

Евангелиях, не происходило на самом деле никогда, и если мы начнем ссылаться

на Евангелия как на исторический источник... - он еще раз усмехнулся, и

Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, идя

с тем по Бронной к Патриаршим прудам.

- Это так, - заметил Берлиоз, - но боюсь, что никто не может

подтвердить, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле.

- О нет! Это может кто подтвердить! - начиная говорить ломаным

языком, чрезвычайно уверенно ответил профессор и неожиданно таинственно

поманил обоих приятелей к себе поближе.

Те наклонились к нему с обеих сторон, и он сказал, но уже без всякого

акцента, который у него, черт знает почему, то пропадал, то появлялся:

- Дело в том... - тут профессор пугливо оглянулся и заговорил

шепотом, - что я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у

Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но

только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас - никому ни слова и

полный секрет!.. Тсс!

Наступило молчание, и Берлиоз побледнел.

- Вы... вы сколько времени в Москве? - дрогнувшим голосом спросил он.

- А я только что сию минуту приехал в Москву, - растерянно ответил

профессор, и тут только приятели догадались заглянуть ему как следует в

глаза и убедились в том, что левый, зеленый, у него совершенно безумен, а

правый - пуст, черен и мертв.

"Вот тебе все и объяснилось! - подумал Берлиоз в смятении, - приехал

сумасшедший немец или только что спятил на Патриарших. Вот так история!"


Да, действительно, объяснилось все: и страннейший завтрак у покойного

философа Канта, и дурацкие речи про подсолнечное масло и Аннушку, и

предсказания о том, что голова будет отрублена, и все прочее - профессор

был сумасшедший.

Берлиоз тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку

скамьи, он за спиною профессора замигал Бездомному, - не противоречь, мол,

ему, - но растерявшийся поэт этих сигналов не понял.

- Да, да, да, - возбужденно говорил Берлиоз, - впрочем, все это

возможно! Даже очень возможно, и Понтий Пилат, и балкон, и тому подобное...

А вы одни приехали или с супругой?

- Один, один, я всегда один, - горько ответил профессор.

- А где же ваши вещи, профессор? - вкрадчиво спрашивал Берлиоз, - в

"Метрополе"? Вы где остановились?

- Я? Нигде, - ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая

зеленым глазом по Патриаршим прудам.

- Как? А... где же вы будете жить?

- В вашей квартире, - вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул.

- Я... я очень рад, - забормотал Берлиоз, - но, право, у меня вам

будет неудобно... А в "Метрополе" чудесные номера, это первоклассная

гостиница...

- А дьявола тоже нет? - вдруг весело осведомился больной у Ивана

Николаевича.

- И дьявола...

- Не противоречь! - одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за

спину профессора и гримасничая.

- Нету никакого дьявола! - растерявшись от всей этой муры, вскричал

Иван Николаевич не то, что нужно, - вот наказание! Перестаньте вы

психовать.

Тут безумный расхохотался так, что из липы над головами сидящих

выпорхнул воробей.

- Ну, уж это положительно интересно, - трясясь от хохота проговорил

профессор, - что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! - он

перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни, после

хохота впал в другую крайность - раздражился и крикнул сурово: - Так,

стало быть, так-таки и нету?

- Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, - бормотал

Берлиоз, опасаясь волновать больного, - вы посидите минуточку здесь с

товарищем Бездомным, а я только сбегаю на угол, звякну по телефону, а потом

мы вас проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города...

План Берлиоза следует признать правильным: нужно было добежать до

ближайшего телефона-автомата и сообщить в бюро иностранцев о том, что вот,

мол, приезжий из-за границы консультант сидит на Патриарших прудах в

состоянии явно ненормальном. Так вот, необходимо принять меры, а то

получается какая-то неприятная чепуха.

- Позвонить? Ну что же, позвоните, - печально согласился больной и

вдруг страстно попросил: - Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то,

что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на

это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас

будет предъявлено.

- Хорошо, хорошо, - фальшиво-ласково говорил Берлиоз и, подмигнув

расстроенному поэту, которому вовсе не улыбалась мысль караулить

сумасшедшего немца, устремился к тому выходу с Патриарших, что находится на

углу Бронной и Ермолаевского переулка.

А профессор тотчас же как будто выздоровел и посветлел.

- Михаил Александрович! - крикнул он вдогонку Берлиозу.

Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и

отчество известны профессору также из каких-нибудь газет. А профессор

прокричал, сложив руки рупором:

- Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев?

И опять передернуло Берлиоза. Откуда же сумасшедший знает о

существовании Киевского дяди? Ведь об этом ни в каких газетах, уж наверно,

ничего не сказано. Эге-ге, уж не прав ли Бездомный? А ну как документы эти

липовые? Ах, до чего странный субъект. Звонить, звонить! Сейчас же звонить!

Его быстро разъяснят!

И, ничего не слушая более, Берлиоз побежал дальше.

Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся

в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из

жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный,

плотский, и в начинающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки

у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а

брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки.

Михаил Александрович так и попятился, но утешил себя тем соображением,

что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размышлять.

- Турникет ищете, гражданин? - треснувшим тенором осведомился

клетчатый тип, - сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете куда надо. С вас бы за

указание на четверть литра... поправиться... бывшему регенту! - кривляясь,

субъект наотмашь снял жокейский свой картузик.

Берлиоз не стал слушать попрошайку и ломаку регента, подбежал к

турникету и взялся за него рукой. Повернув его, он уже собирался шагнуть на

рельсы, как в лицо ему брызнул красный и белый свет: загорелась в стеклянном

ящике надпись "Берегись трамвая!".

Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии

с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую, он внезапно

осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал.

Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку,

переложил руку на вертушке, сделал шаг назад. И тотчас рука его скользнула и

сорвалась, нога неудержимо, как по льду, поехала по булыжнику, откосом

сходящему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы.

Стараясь за что-нибудь ухватиться, Берлиоз упал навзничь, несильно

ударившись затылком о булыжник, и успел увидеть в высоте, но справа или

слева - он уже не сообразил, - позлащенную луну. Он успел повернуться на

бок, бешеным движением в тот же миг подтянув ноги к животу, и, повернувшись,

разглядел несущееся на него с неудержимой силой совершенно белое от ужаса

лицо женщины-вагоновожатой и ее алую повязку. Берлиоз не вскрикнул, но

вокруг него отчаянными женскими голосами завизжала вся улица. Вожатая

рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно

подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стекла. Тут в мозгу

Берлиоза кто-то отчаянно крикнул - "Неужели?.." Еще раз, и в последний раз,

мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно.

Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на

булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он

запрыгал по булыжникам Бронной.

Это была отрезанная голова Берлиоза.
Глава 4. Погоня

Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две

санитарные машины увезли: одна - обезглавленное тело и отрезанную голову в

морг, другая - раненную осколками стекла красавицу вожатую, дворники в

белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи, а Иван

Николаевич как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на

ней.

Несколько раз он пытался подняться, но ноги его не слушались - с



Бездомным приключилось что-то вроде паралича.

Поэт бросился бежать к турникету, как только услыхал первый вопль, и

видел, как голова подскакивала на мостовой. От этого он до того обезумел,

что, упавши на скамью, укусил себя за руку до крови. Про сумасшедшего немца

он, конечно, забыл и старался понять только одно, как это может быть, что

вот только что он говорил с Берлиозом, а через минуту - голова...

Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее, что-то восклицая, но

Иван Николаевич их слов не воспринимал.

Однако неожиданно возле него столкнулись две женщины, и одна из них,

востроносая и простоволосая, закричала над самым ухом поэта другой женщине

так:

- Аннушка, наша Аннушка! С садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее



подсолнечного масла, да литровку-то о вертушку и разбей! Всю юбку

изгадила... Уж она ругалась, ругалась! А он-то, бедный, стало быть,

поскользнулся да и поехал на рельсы...

Из всего выкрикнутого женщиной в расстроенный мозг Ивана Николевича

вцепилось одно слово: "Аннушка"...

- Аннушка... Аннушка?.. - забормотал поэт, тревожно озираясь, -

позвольте, позвольте...

К слову "Аннушка" привязались слова "подсолнечное масло", а затем

почему-то "Понтий Пилат". Пилата поэт отринул и стал вязать цепочку, начиная

со слова "Аннушка". И цепочка эта связалась очень быстро и тотчас привела к

сумасшедшему профессору.

Виноват! Да ведь он же сказал, что заседание не состоится, потому что

Аннушка разлила масло. И, будьте любезны, оно не состоится! Этого мало: он

прямо сказал, что Берлиозу отрежет голову женщина?! Да, да, да! Ведь вожатая

была женщина?! Что же это такое? А?

Не оставалось даже зерна сомнения в том, что таинственный консультант

точно знал заранее всю картину ужасной смерти Берлиоза. Тут две мысли

пронизали мозг поэта. Первая: "Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!",

и вторая: "Уж не подстроил ли он это сам?!"

Но, позвольте спросить, каким образом?!

- Э, нет! Это мы узнаем!

Сделав над собой великое усилие, Иван Николаевич поднялся со скамьи и

бросился назад, туда, где разговаривал с профессором. И оказалось, что тот,

к счастью, еще не ушел.

На Бронной уже зажглись фонари, а над Патриаршими светила золотая луна,

и в лунном, всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот

стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу.

Отставной втируша-регент сидел на том самом месте, где сидел еще

недавно сам Иван Николаевич. Теперь регент нацепил себе на нос явно не

нужное пенсне, в котором одного стекла вовсе не было, а другое треснуло. От

этого клетчатый гражданин стал еще гаже, чем был тогда, когда указывал

Берлиозу путь на рельсы.

С холодеющим сердцем Иван приблизился к профессору и, взглянув ему в

лицо, убедился в том, что никаких признаков сумасшествия нет и не было.

- Сознавайтесь, кто вы такой? - глухо спросил Иван.

Иностранец насупился, глянул так, как будто впервые видит поэта, и

ответил неприязненно:

- Не понимай... русский говорить...

- Они не понимают! - ввязался со скамейки регент, хотя его никто и не

просил объяснять слова иностранца.

- Не притворяйтесь! - грозно сказал Иван и почувствовал холод под

ложечкой, - вы только что прекрасно говорили по-русски. Вы не немец и не

профессор! Вы - убийца и шпион! Документы! - яростно крикнул Иван.

Загадочный профессор брезгливо скривил и без того кривой рот и пожал

плечами.

- Гражданин! - опять встрял мерзкий регент, - вы что же это волнуете

интуриста? За это с вас строжайше спросится! - а подозрительный профессор

сделал надменное лицо, повернулся и пошел от Ивана прочь.

Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к регенту:

- Эй, гражданин, помогите задержать преступника! Вы обязаны это

сделать!

Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал:

- Где твой преступник? Где он? Иностранный преступник? - глаза

регента радостно заиграли, - этот? Ежели он преступник, то первым долгом

следует кричать: "Караул!" А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом! - и

тут регент разинул пасть.

Растерявшийся Иван послушался шуткаря-регента и крикнул "караул!", а

регент его надул, ничего не крикнул.

Одинокий, хриплый крик Ивана хороших результатов не принес. Две

каких-то девицы шарахнулись от него в сторону, и он услышал слово "пьяный".

- А, так ты с ним заодно? - впадая в гнев, прокричал Иван, - ты что

же это, глумишься надо мной? Пусти!

Иван кинулся вправо, и регент - тоже вправо! Иван - влево, и тот

мерзавец туда же.

- Ты нарочно под ногами путаешься? - зверея, закричал Иван, - я тебя

самого предам в руки милиции!

Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав, но промахнулся и ровно

ничего не поймал. Регент как сквозь землю провалился.

Иван ахнул, глянул вдаль и увидел ненавистного неизвестного. Тот был

уже у выхода в Патриарший переулок, и притом не один. Более чем сомнительный

регент успел присоединиться к нему. Но это еще не все: третьим в этой

компании оказался неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров,

черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Тройка

двинулась в Патриарший, причем кот тронулся на задних лапах.

Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что догнать их

будет очень трудно.

Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась на Cпиридоновке.

Сколько Иван не прибавлял шагу, расстояние между преследуемыми и им ничуть

не сокращалось. И не успел поэт опомниться, как после тихой Cпиридоновки

очутился у Никитских ворот, где положение его ухудшилось. Тут уж была

толчея, Иван налетел на кой кого из прохожих, был обруган. Злодейская же

шайка к тому же здесь решила применить излюбленный бандитский прием -

уходить врассыпную.

Регент с великой ловкостью на ходу ввинтился в автобус, летящий к

Арбатской площади, и ускользнул. Потеряв одного из преследуемых, Иван

сосредоточил свое внимание на коте и видел, как этот странный кот подошел к

подножке моторного вагона "А", стоящего на остановке, нагло отсадил

взвизгнувшую женщину, уцепился за поручень и даже сделал попытку всучить

кондукторше гривенник через открытое по случаю духоты окно.

Поведение кота настолько поразило Ивана, что он в неподвижности застыл

у бакалейного магазина на углу и тут вторично, но гораздо сильнее, был

поражен поведением кондукторши. Та, лишь только увидела кота, лезущего в

трамвай, со злобой, от которой даже тряслась, закричала:

- Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то милицию позову!

Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела: не то, что

кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а то, что он собирается

платить!

Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным

зверем. При первом же окрике кондукторши он прекратил наступление, снялся с

подножки и сел на остановке, потирая гривенником усы. Но лишь кондукторша

рванула веревку и трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют

из трамвая, но которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя все три

вагона, кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой вцепился в какую-то

кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив, таким образом, гривенник.

Занявшись паскудным котом, Иван едва не потерял самого главного из трех

- профессора. Но, по счастью, тот не успел улизнуть. Иван увидел серый

берет в гуще в начале Большой Никитской, или Герцена. В мгновение ока Иван и

сам оказался там. Однако удачи не было. Поэт и шагу прибавлял, и рысцой

начинал бежать, толкая прохожих, и ни на сантиметр не приблизился к

профессору.

Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та сверхъестественная

скорость, с которой происходила погоня. И двадцати секунд не прошло, как

после Никитских ворот Иван Николаевич был уже ослеплен огнями на Арбатской

площади. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с

покосившимися тротуарами, где Иван Николаевич грохнулся и разбил колено.

Опять освещенная магистраль - улица Кропоткина, потом переулок, потом

Остоженка и еще переулок, унылый, гадкий и скупо освещенный. И вот здесь-то

Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен. Профессор

исчез.

Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что



профессор непременно должен оказаться в доме N 13 и обязательно в квартире

47.


Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж,

немедленно нашел эту квартиру и позвонил нетерпеливо. Ждать пришлось

недолго: открыла Ивану дверь какая-то девочка лет пяти и, ни о чем не

справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то.

В громадной, до крайности запущенной передней, слабо освещенной

малюсенькой угольной лампочкой под высоким, черным от грязи потолком, на

стене висел велосипед без шин, стоял громадный ларь, обитый железом, а на

полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные ее уши свешивались вниз.

За одной из дверей гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито кричал

что-то стихами.

Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке и прямо

устремился в коридор, рассуждая так: "Он, конечно, спрятался в ванной". В

коридоре было темно. Потыкавшись в стены, Иван увидел слабенькую полоску

света внизу под дверью, нашарил ручку и несильно рванул ее. Крючок отскочил,

и Иван оказался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.

Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пахнуло влажным,

теплом и, при свете углей, тлеющих в колонке, он разглядел большие корыта,

висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так

вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках.

Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознавшись в

адском освещении, сказала тихо и весело:

- Кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор Иваныч

сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же! - и махнула на Ивана мочалкой.

Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван

Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно:

"Ах, развратница!.." - тут же зачем-то очутился на кухне. В ней никого не

оказалось, и на плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших

примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое

окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона,

из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой

иконой висела пришпиленная маленькая - бумажная.

Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но только, прежде

чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из этих свечей, а также и

бумажную иконку. Вместе с этими предметами он покинул неизвестную квартиру,

что-то бормоча, конфузясь при мысли о том, что он только что пережил в

ванной, невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый Кирюшка и не ему

ли принадлежит противная шапка с ушами.

В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища беглеца, но того

нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому себе:

- Ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!

Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему он полагает,

что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в другом месте. Да горе

в том, что спросить-то было некому. Омерзительный переулок был совершенно

пуст.


Через самое короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на

гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.

Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному бородачу,

курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и расшнурованных стоптанных

ботинок. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух

перехватило у него, до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что

не удастся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить удалось, и,

отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван Николаевич начал

плавать в пахнущей нефтью черной воде меж изломанных зигзагов береговых

фонарей.


Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где осталось под

охраной бородача его платье, выяснилось, что похищено не только второе, но и

первый, то есть сам бородач. Точно на том месте, где была груда платья,

остались полосатые кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка

спичек. Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван облачился в

то, что было оставлено.

Тут его стали беспокоить два соображения: первое, это то, что исчезло

удостоверение МАССОЛИТа, с которым он никогда не расставался, и, второе,

удастся ли ему в таком виде беспрепятственно пройти по Москве? Все-таки в

кальсонах... Правда, кому какое дело, а все же не случилось бы какой-нибудь

придирки или задержки.

Иван оборвал пуговицы с кальсон там, где те застегивались у щиколотки,

в расчете на то, что, может быть, в таком виде они сойдут за летние брюки,

забрал иконку, свечу и спички и тронулся, сказав самому себе:

- К Грибоедову! Вне всяких сомнений, он там.

Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, бряцая цепями,

грузовики, на платформах коих, на мешках, раскинувшись животами кверху,

лежали какие-то мужчины. Все окна были открыты. В каждом из этих окон горел

огонь под оранжевым абажуром, и из всех окон, из всех дверей, из всех

подворотен, с крыш и чердаков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев

полонеза из оперы "Евгений Онегин".

Опасения Ивана Николаевича полностью оправдались: прохожие обращали на

него внимание и оборачивались. Вследствие этого он решил покинуть большие

улицы и пробираться переулочками, где не так назойливы люди, где меньше

шансов, что пристанут к босому человеку, изводя его расспросами о кальсонах,

которые упорно не пожелали стать похожими на брюки.

Иван так и сделал и углубился в таинственную сеть Арбатских переулков и

начал пробираться под стенками, пугливо косясь, ежеминутно оглядываясь, по

временам прячась в подъездах и избегая перекрестков со светофорами, шикарных

дверей посольских особняков.

И на всем его трудном пути невыразимо почему-то мучил вездесущий

оркестр, под аккомпанемент которого тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне.


Глава 5. Было дело в Грибоедове

Старинный двухэтажный дом кремового цвета помещался на бульварном

кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара кольца резною

чугунною решеткой. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в

зимнее время на ней возвышался сугроб с лопатой, а в летнее время она

превращалась в великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым

тентом.

Дом назывался "домом Грибоедова" на том основании, что будто бы некогда



им владела тетка писателя - Александра Сергеевича Грибоедова. Ну владела

или не владела - мы того не знаем. Помнится даже, что, кажется, никакой

тетки-домовладелицы у Грибоедова не было... Однако дом так называли. Более

того, один московский врун рассказывал, что якобы вот во втором этаже, в

круглом зале с колоннами, знаменитый писатель читал отрывки из "Горя от ума"

этой самой тетке, раскинувшейся на софе, а впрочем, черт его знает, может

быть, и читал, не важно это!

А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот самый МАССОЛИТ,

во главе которого стоял несчастный Михаил Александрович Берлиоз до своего

появления на Патриарших прудах.

С легкой руки членов МАССОЛИТа никто не называл дом "домом Грибоедова",

а все говорили просто - "Грибоедов": "Я вчера два часа протолкался у

Грибоедова", - "Ну и как?" - "В Ялту на месяц добился". - "Молодец!".

Или: "Пойди к Берлиозу, он сегодня от четырех до пяти принимает в

Грибоедове..." И так далее.

МАССОЛИТ разместился в Грибоедове так, что лучше и уютнее не придумать.

Всякий, входящий в Грибоедова, прежде всего знакомился невольно с

извещениями разных спортивных кружков и с групповыми, а также

индивидуальными фотографиями членов МАССОЛИТа, которыми (фотографиями) были

увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж.

На дверях первой же комнаты в этом верхнем этаже виднелась крупная

надпись "Рыбно-дачная секция", и тут же был изображен карась, попавшийся на

уду.

На дверях комнаты N 2 было написано что-то не совсем понятное:



"Однодневная творческая путевка. Обращаться к М. В. Подложной".

Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непонятную надпись:

"Перелыгино". Потом у случайного посетителя Грибоедова начинали разбегаться

глаза от надписей, пестревших на ореховых теткиных дверях: "Запись в очередь

на бумагу у Поклевкиной", "Касса", "Личные расчеты скетчистов"...

Прорезав длиннейшую очередь, начинавшуюся уже внизу в швейцарской,

можно было видеть надпись на двери, в которую ежесекундно ломился народ:

"Квартирный вопрос".

За квартирным вопросом открывался роскошный плакат, на котором

изображена была скала, а по гребню ее ехал всадник в бурке и с винтовкой за

плечами. Пониже - пальмы и балкон, на балконе - сидящий молодой человек с

хохолком, глядящий куда-то ввысь очень-очень бойкими глазами и держащий в

руке самопишущее перо. Подпись: "Полнообъемные творческие отпуска от двух

недель (рассказ-новелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, Суук-Су,

Боровое, Цихидзири, Махинджаури, Ленинград (Зимний дворец)". У этой двери

также была очередь, но не чрезмерная, человек в полтораста.

Далее следовали, повинуясь прихотливым изгибам, подъемам и спускам

Грибоедовского дома, - "Правление МАССОЛИТа", "Кассы N 2, 3, 4, 5",

"Редакционная коллегия", "Председатель МАССОЛИТа", "Бильярдная", различные

подсобные учреждения, наконец, тот самый зал с колоннадой, где тетка

наслаждалась комедией гениального племянника.

Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в

Грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живется счастливцам -

членам МАССОЛИТа, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И

немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило

его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и

мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой

кожей, с золотой широкой каймой, - известным всей Москве билетом.

Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство дрянной категории,

но все же надо войти и в положение посетителя. Ведь то, что он видел в

верхнем этаже, было не все и далеко еще не все. Весь нижний этаж теткиного

дома был занят рестораном, и каким рестораном! По справедливости он считался

самым лучшим в Москве. И не только потому, что размещался он в двух больших

залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с ассирийскими

гривами, не только потому, что на каждом столике помещалась лампа, накрытая

шалью, не только потому, что туда не мог проникнуть первый попавшийся

человек с улицы, а еще и потому, что качеством своей провизии Грибоедов бил

любой ресторан в Москве, как хотел, и что эту провизию отпускали по самой

сходной, отнюдь не обременительной цене.

Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре, который

однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной решетки Грибоедова:

- Ты где сегодня ужинаешь, Амвросий?

- Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович

шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки а натюрель. Виртуозная

штука!

- Умеешь ты жить, Амвросий! - со вздохом отвечал тощий, запущенный, с



карбункулом на шее Фока румяногубому гиганту, золотистоволосому, пышнощекому

Амвросию-поэту.

- Никакого уменья особенного у меня нету, - возражал Амвросий, - а

обыкновенное желание жить по-человечески. Ты хочешь сказать, Фока, что

судачки можно встретить и в "Колизее". Но в "Колизее" порция судачков стоит

тринадцать рублей пятнадцать копеек, а у нас - пять пятьдесят! Кроме того,

в "Колизее" судачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии,

что ты не получишь в "Колизее" виноградной кистью по морде от первого

попавшего молодого человека, ворвавшегося с театрального проезда. Нет, я

категорически против "Колизея", - гремел на весь бульвар гастроном

Амвросий. - Не уговаривай меня, Фока!

- Я не уговариваю тебя, Амвросий, - пищал Фока. - Дома можно

поужинать.

- Слуга покорный, - трубил Амвросий, - представляю себе твою жену,

пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома порционные судачки а

натюрель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, Фока! - и, напевая, Амвросий устремлялся к

веранде под тентом.

Эх-хо-хо... Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого

Грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А

стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными

раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в

чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела

по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле,

когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе,

- на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей

скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать!

По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля,

гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле

нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..

В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз погиб на

Патриарших, в Грибоедове наверху была освещена только одна комната, и в ней

томились двенадцать литераторов, собравшихся на заседание и ожидавших

Михаила Александровича.

Сидящие на стульях, и на столах, и даже на двух подоконниках в комнате

правления МАССОЛИТа серьезно страдали от духоты. Ни одна свежая струя не

проникала в открытые окна. Москва отдавала накопленный за день в асфальте

жар, и ясно было, что ночь не принесет облегчения. Пахло луком из подвала

теткиного дома, где работала ресторанная кухня, и всем хотелось пить, все

нервничали и сердились.

Беллетрист Бескудников - тихий, прилично одетый человек с

внимательными и в то же время неуловимыми глазами - вынул часы. Стрелка

ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по циферблату, показал его

соседу, поэту Двубратскому, сидящему на столе и от тоски болтающему ногами,

обутыми в желтые туфли на резиновом ходу.

- Однако, - проворчал Двубратский.

- Хлопец, наверно, на Клязьме застрял, - густым голосом отозвалась

Настасья Лукинишна Непременова, московская купеческая сирота, ставшая

писательницей и сочиняющая батальные морские рассказы под псевдонимом

"Штурман Жорж".

- Позвольте! - смело заговорил автор популярных скетчей Загривов. -

Я и сам бы сейчас с удовольствием на балкончике чайку попил, вместо того

чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено в десять?

- А сейчас хорошо на Клязьме, - подзудила присутствующих Штурман

Жорж, зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме - общее

больное место. - Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то лучше

работается за городом, в особенности весной.

- Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью жену

отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не видно, - ядовито и

горько сказал новеллист Иероним Поприхин.

- Это уж как кому повезет, - прогудел с подоконника критик Абабков.

Радость загорелась в маленьких глазках Штурман Жоржа, и она сказала,

смягчая свое контральто:

- Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится

еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.

- Три тысячи сто одиннадцать человек, - вставил кто-то из угла.

- Ну вот видите, - проговорила Штурман, - что же делать?

Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...

- Генералы! - напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.

Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.

- Одни в пяти комнатах в Перелыгине, - вслед ему сказал Глухарев.

- Лаврович один в шести, - вскричал Денискин, - и столовая дубом

обшита!


- Э, сейчас не в этом дело, - прогудел Абабков, - а в том, что

половина двенадцатого.

Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в ненавистное

Перелыгино, попали не в ту дачу, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел на

реку, и совершенно от этого расстроились. Наобум позвонили в комиссию

изящной словесности по добавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.

- Он мог бы и позвонить! - кричали Денискин, Глухарев и Квант.

Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда.

Далеко, далеко от Грибоедова, в громадном зале, освещенном тысячесвечовыми

лампами, на трех цинковых столах лежало то, что еще недавно было Михаилом

Александровичем.

На первом - обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой рукой и

раздавленной грудной клеткой, на другом - голова с выбитыми передними

зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а

на третьем - груда заскорузлых тряпок.

Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины,

патологоанатом и его прозектор, представители следствия и вызванный по

телефону от больной жены заместитель Михаила Александровича Берлиоза по

МАССОЛИТу - литератор Желдыбин.

Машина заехала за Желдыбиным и, первым долгом, вместе со следствием,

отвезла его (около полуночи это было) на квартиру убитого, где было

произведено опечатание его бумаг, а затем уж все поехали в морг.

Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше сделать:

пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело в Грибоедовском зале,

просто закрыв погибшего наглухо до подбородка черным платком?

Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно

возмущались и кричали Денискин, Глухарев и Квант с Бескудниковым. Ровно в

полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в

ресторан. Тут опять про себя недобрым словом помянули Михаила

Александровича: все столики на веранде, натурально, оказались уже занятыми,

и пришлось оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.

И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвенело,

посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос отчаянно закричал

под музыку: "Аллилуйя!!" это ударил знаменитый Грибоедовский джаз. Покрытые

испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке

нарисованные лошади, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы

сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда.

Заплясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант,

заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясали:

Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Джоржем,

плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в

белых рогожных брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и

приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова,

кажется, режиссер, с лиловым лишаем во всю щеку, плясали виднейшие

представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов,

Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной

профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал

какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука,

плясала с ним пожилая, доедаемая малокровием девушка в оранжевом шелковом

измятом платьице.

Оплывая потом, официанты несли над головами запотевшие кружки с пивом,

хрипло и с ненавистью кричали: "Виноват, гражданин!" Где-то в рупоре голос

командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже

не пел, а завывал: "Аллилуйя!". Грохот золотых тарелок в джазе иногда

покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в

кухню. Словом, ад.

И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с

кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения.

Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а

был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти

пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в

Караибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой

головой.

Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких Караибских морей нет на

свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет,

не стелется над волною пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не было! Вон

чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар... И плавится лед в

вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и

страшно, страшно... О боги, боги мои, яду мне, яду!..

И вдруг за столиком вспорхнуло слово: "Берлиоз!!" Вдруг джаз развалился

и затих, как будто кто-то хлопнул по нему кулаком. "Что, что, что, что?!!"

- "Берлиоз!!!". И пошли вскакивать, пошли вскакивать.

Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле

Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас же, тут же,

не сходя с места, составить какую-то коллективную телеграмму и немедленно

послать ее.

Но какую телеграмму, спросим мы, и куда? И зачем ее посылать? В самом

деле, куда? И на что нужна какая бы то ни было телеграмма тому, чей

расплющенный затылок сдавлен сейчас в резиновых руках прозектора, чью шею

сейчас колет кривыми иглами профессор? Погиб он, и не нужна ему никакая

телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф.

Да, погиб, погиб... Но мы то ведь живы!

Да, взметнулась волна горя, но подержалась, подержалась и стала

спадать, и кой кто уже вернулся к своему столику и - сперва украдкой, а

потом и в открытую - выпил водочки и закусил. В самом деле, не пропадать же

куриным котлетам де-воляй? Чем мы поможем Михаилу Александровичу? Тем, что

голодными останемся? Да ведь мы-то живы!

Натурально, рояль закрыли на ключ, джаз разошелся, несколько

журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Стало известно, что

приехал из морга Желдыбин. Он поместился в кабинете покойного наверху, и тут

же прокатился слух, что он и будет замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе

из ресторана всех двенадцать членов правления, и в срочно начавшемся в

кабинете Берлиоза заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов об

убранстве колонного Грибоедовского зала, о перевозе тела из морга в этот

зал, об открытии доступа в него и о прочем, связанном с прискорбным

событием.

А ресторан зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею до закрытия,

то есть до четырех часов утра, если бы не произошло нечто, уже совершенно из

ряду вон выходящее и поразившее ресторанных гостей гораздо больше, чем

известие о гибели Берлиоза.

Первыми заволновались лихачи, дежурившие у ворот Грибоедовского дома.

Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах прокричал:

- Тю! Вы только поглядите!

Вслед за тем, откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек

и стал приближаться к веранде. Сидящие за столиками стали приподниматься и

всматриваться и увидели, что вместе с огонечком шествует к ресторану белое

привидение. Когда оно приблизилось к самому трельяжу, все как закостенели за

столиками с кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышедший

в этот момент из дверей ресторанной вешалки во двор, чтобы покурить,

затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной целью преградить ему

доступ в ресторан, но почему-то не сделал этого и остановился, глуповато

улыбаясь.

И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно вступило на

веранду. Тут все увидели, что это - никакое не привидение, а Иван

Николаевич Бездомный - известнейший поэт.

Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на груди

английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением

неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич

нес зажженную венчальную свечу. Правая щека Ивана Николаевича была свеже

изодрана. Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося на веранде.

Видно было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся набок

кружки на пол.

Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:

- Здорово, други! - после чего заглянул под ближайший столик и

воскликнул тоскливо: - Нет, его здесь нет!

Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:

- Готово дело. Белая горячка.

А второй, женский, испуганный, произнес слова:

- Как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?

Это Иван Николаевич услыхал и отозвался:

- Дважды хотели задержать, в скатертном и здесь, на Бронной, да я

махнул через забор и, видите, щеку изорвал! - тут Иван Николаевич поднял

свечу и вскричал: - Братья по литературе! (Осипший голос его окреп и стал

горячей.) Слушайте меня все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он

натворит неописуемых бед!

- Что? Что? Что он сказал? Кто появился? - понеслись голоса со всех

сторон.

- Консультант! - ответил Иван, - и этот консультант сейчас убил на



Патриарших Мишу Берлиоза.

Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг Иванова огня

сдвинулась толпа.

- Виноват, виноват, скажите точнее, - послышался над ухом Ивана тихий

и вежливый голос, - скажите, как это убил? Кто убил?

- Иностранный консультант, профессор и шпион! - озираясь, отозвался

Иван.

- А как его фамилия? - тихо спросили на ухо.



- То-то фамилия! - в тоске крикнул Иван, - кабы я знал фамилию! Не

разглядел я фамилию на визитной карточке... Помню только первую букву "Ве",

на "Ве" фамилия! Какая же это фамилия на "Ве"? - схватившись рукою за лоб,

сам у себя спросил Иван и вдруг забормотал: - Ве, ве, ве! Ва... Во...

Вашнер? Вагнер? Вайнер? Вегнер? Винтер? - волосы на голове Ивана стали

ездить от напряжения.

- Вульф? - жалостно выкрикнула какая-то женщина.

Иван рассердился.

- Дура! - прокричал он, ища глазами крикнувшую. - Причем здесь

Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не вспомню! Ну вот что,

граждане: звоните сейчас в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с

пулеметами, профессора ловить. Да не забудьте сказать, что с ним еще двое:

какой-то длинный, клетчатый... пенсне треснуло... и кот черный, жирный. А я

пока что обыщу Грибоедова... Я чую, что он здесь!

Иван впал в беспокойство, растолкал окружающих, начал размахивать

свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово:

"Доктора!" - и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых

очках, появилось перед Иваном.

- Товарищ Бездомный, - заговорило это лицо юбилейным голосом, -

успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила

Александровича... нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем.

Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в постель, и вы забудетесь...

- Ты, - оскалившись, перебил Иван, - понимаешь ли, что надо поймать

профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!

- Товарищ Бездомный, помилуйте, - ответило лицо, краснея, пятясь и

уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.

- Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, - с тихой ненавистью сказал

Иван Николаевич.

Судорога исказила его лицо, он быстро переложил свечу из правой руки в

левую, широко размахнулся и ударил участливое лицо по уху.

Тут догадались броситься на Ивана - и бросились. Свеча погасла, и

очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны. Иван испустил страшный

боевой вопль, слышный к общему соблазну даже на бульваре, и начал

защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины.

Пока официанты вязали поэта полотенцами, в раздевалке шел разговор

между командиром брига и швейцаром.

- Ты видел, что он в подштанниках? - холодно спрашивал пират.
- Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, - труся, отвечал швейцар, - как

же я могу их не допустить, если они - член МАССОЛИТа?

- Ты видел, что он в подштанниках? - повторял пират.

- Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович, - багровея, говорил швейцар, -

что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде дамы сидят.

- Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно, - отвечал пират,

буквально сжигая швейцара глазами, - а это милиции не все равно! Человек в

белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в

сопровождении милиции, и только в одно место - в отделение милиции! А ты,

если швейцар, должен знать, что, увидев такого человека, ты должен, не медля

ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь?

Ополоумевший швейцар услыхал с веранды уханье, бой посуды и женские

крики.

- Ну что с тобой сделать за это? - спросил флибустьер.



Кожа на лице швейцара приняла тифозный оттенок, а глаза помертвели. Ему

померещилось, что черные волосы, теперь причесанные на пробор, покрылись

огненным шелком. Исчезли пластрон и фрак, и за ременным поясом возникла

ручка пистолета. Швейцар представил себя повешенным на фор-марса-рее. Своими

глазами увидел он свой собственный высунутый язык и безжизненную голову,

упавшую на плечо, и даже услыхал плеск волны за бортом. Колени швейцара

подогнулись. Но тут флибустьер сжалился над ним и погасил свой острый взор.

- Смотри, Николай! Это в последний раз. Нам таких швейцаров в

ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи. - Проговорив это,

командир скомандовал точно, ясно, быстро: - Пантелея из буфетной.

Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую. - И добавил: - Свисти!

Через четверть часа чрезвычайно пораженная публика не только в

ресторане, но и на самом бульваре и в окнах домов, выходящих в сад

ресторана, видела, как из ворот Грибоедова Пантелей, швейцар, милиционер,

официант и поэт Рюхин выносили спеленатого, как куклу, молодого человека,

который, заливаясь слезами, плевался, норовя попасть именно в Рюхина,

давился слезами и кричал:

- Сволочь!

Шофер грузовой машины со злым лицом заводил мотор. Рядом лихач горячил

лошадь, бил ее по крупу сиреневыми вожжами, кричал:

- А вот на беговой! Я возил в психическую!

Кругом гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие; словом, был

гадкий, гнусный, соблазнительный, свинский скандал, который кончился лишь

тогда, когда грузовик унес на себе от ворот Грибоедова несчастного Ивана

Николаевича, милиционера, Пантелея и Рюхина.


<< предыдущая страница   следующая страница >>