Михаил Булгаков Мастер и Маргарита - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Михаил Булгаков Мастер и Маргарита - страница №13/13

могла сказать, был ли это грохот падения или грохот сатанинского смеха. Как

бы то ни было, Воланд смеялся, поглядывая на Маргариту, и говорил:

- Не надо кричать в горах, он все равно привык к обвалам, и это его не

встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже

попросил тот, с кем он так стремится разговаривать, - тут Воланд опять

повернулся к мастеру и сказал: - Ну что же, теперь ваш роман вы можете

кончить одною фразой!

Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на

сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо

запрыгало по безлюдным и безлесым горам:

- Свободен! Свободен! Он ждет тебя!

Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил.

Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным

креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный

город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за

много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная

прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес.

Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то

прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он

или смеется, и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным

стражем по лунной дороге стремительно побежал и он.

- Мне туда, за ним? - спросил беспокойно мастер, тронув поводья.

- Нет, - ответил Воланд, - зачем же гнаться по следам того, что уже

окончено?

- Так, значит, туда? - спросил мастер, повернулся и указал назад,

туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными

башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле.

- Тоже нет, - ответил Воланд, и голос его сгустился и потек над

скалами, - романтический мастер! Тот, кого так жаждет видеть выдуманный

вами герой, которого вы сами только что отпустили, прочел ваш роман. - Тут

Воланд повернулся к Маргарите: - Маргарита Николаевна! Нельзя не поверить в

то, что вы старались выдумать для мастера наилучшее будущее, но, право, то,

что я предлагаю вам, и то, о чем просил Иешуа за вас же, за вас, - еще

лучше. Оставьте их вдвоем, - говорил Воланд, склоняясь со своего седла к

седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору, - не будем им мешать.

И, может быть, до чего-нибудь они договорятся, - тут Воланд махнул рукой в

сторону Ершалаима, и он погас.

- И там тоже, - Воланд указал в тыл, - что делать вам в подвальчике?

- тут потухло сломанное солнце в стекле. - Зачем? - продолжал Воланд

убедительно и мягко, - о, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите

днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а

вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при

свечах гусиным пером? Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над

ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда.

Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут,

потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой.

Прощайте! Мне пора.

- Прощайте! - одним криком ответили Воланду Маргарита и мастер. Тогда

черный Воланд, не разбирая никакой дороги, кинулся в провал, и вслед за ним,

шумя, обрушилась его свита. Ни скал, ни площадки, ни лунной дороги, ни

Ершалаима не стало вокруг. Пропали и черные кони. Мастер и Маргарита увидели

обещанный рассвет. Он начинался тут же, непосредственно после полуночной

луны. Мастер шел со своею подругой в блеске первых утренних лучей через

каменистый мшистый мостик. Он пересек его. Ручей остался позади верных

любовников, и они шли по песчаной дороге.

- Слушай беззвучие, - говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под

ее босыми ногами, - слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни,

- тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в

награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к

самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе

придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит.

Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в

комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и

вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты

станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон

буду я.

Так говорила Маргарита, идя с мастером по направлению к вечному их



дому, и мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так же, как струился

и шептал оставленный позади ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая

иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он

только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел

безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета,

жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.


Эпилог

Но все-таки, что же было дальше-то в Москве после того, как в субботний

вечер на закате Воланд покинул столицу, исчезнув вместе со своей свитой с

Воробьевых гор?

О том, что в течение долгого времени по всей столице шел тяжелый гул

самых невероятных слухов, очень быстро перекинувшихся и в отдаленные и

глухие места провинции, и говорить не приходится, и слухи эти даже тошно

повторять.

Пишущий эти правдивые строки сам лично, направляясь в Феодосию, слышал

в поезде рассказ о том, как в Москве две тысячи человек вышли из театра

нагишом в буквальном смысле слова и в таком виде разъехались по домам в

таксомоторах.

Шепот "нечистая сила..." слышался в очередях, стоявших у молочных, в

трамваях, в магазинах, в квартирах, в кухнях, в поездах, и дачных и дальнего

следования, на станциях и полустанках, на дачах и на пляжах.

Наиболее развитые и культурные люди в этих рассказах о нечистой силе,

навестившей столицу, разумеется, никакого участия не принимали и даже

смеялись над ними и пытались рассказчиков образумить. Но факт все-таки

остается фактом, и отмахнуться от него без объяснений никак нельзя: кто-то

побывал в столице. Уж одни угольки, оставшиеся от Грибоедова, да и многое

другое слишком красноречиво это подтверждали.

Культурные люди стали на точку зрения следствия: работала шайка

гипнотизеров и чревовещателей, великолепно владеющая своим искусством.

Меры к ее поимке, как в Москве, так и за пределами ее далеко, были,

конечно, приняты немедленные и энергичные, но, к великому сожалению,

результатов не дали. Именующий себя Воландом со всеми своими присными исчез

и ни в Москву более не возвращался и нигде вообще не появился и ничем себя

не проявил. Совершенно естественно, что возникло предположение о том, что он

бежал за границу, но и там нигде он не обозначился.

Следствие по его делу продолжалось долго. Ведь как-никак, а дело это

было чудовищно! Не говоря уже о четырех сожженных домах и о сотнях сведенных

с ума людей, были и убитые. О двух это можно сказать точно: о Берлиозе и об

этом несчастном служащем в бюро по ознакомлению иностранцев с

достопримечательностями Москвы, бывшем бароне Майгеле. Ведь они-то были

убиты. Обгоревшие кости второго были обнаружены в квартире N 50 по Садовой

улице, после того как потушили пожар. Да, были жертвы, и эти жертвы

требовали следствия.

Но были и еще жертвы, и уже после того, как Воланд покинул столицу, и

этими жертвами стали, как это ни грустно, черные коты.

Штук сто примерно этих мирных, преданных человеку и полезных ему

животных были застрелены или истреблены иными способами в разных местах

страны. Десятка полтора котов, иногда в сильно изуродованном виде, были

доставлены в отделения милиции в разных городах. Например, в Армавире один

из ни в чем не повинных котов был приведен каким-то гражданином в милицию со

связанными передними лапами.

Подкараулил этого кота гражданин в тот момент, когда животное с

вороватым видом (что же поделаешь, что у котов такой вид? Это не оттого, что

они порочны, а оттого, что они боятся, чтобы кто-либо из существ более

сильных, чем они, - собаки и люди, - не причинили им какой-нибудь вред или

обиду. И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой.

Да, нет никакой!), да, так с вороватым видом кот собирался устремиться

зачем-то в лопухи.

Навалившись на кота и срывая с шеи галстук, чтобы вязать его, гражданин

ядовито и угрожающе бормотал:

- Ага! Стало быть, теперь к нам, в Армавир, пожаловали, господин

гипнотизер? Ну, здесь вас не испугались. Да вы не притворяйтесь немым. Нам

уже понятно, что вы за гусь!

Вел кота в милицию гражданин, таща бедного зверя за передние лапы,

скрученные зеленым галстуком, и добиваясь легкими пинками, чтобы кот

непременно шел на задних лапах.

- Вы, - кричал гражданин, сопровождаемый свистящими мальчишками, -

бросьте, бросьте дурака валять! Не выйдет это! Извольте ходить, как все

ходят!

Черный кот только заводил мученические глаза. Лишенный природой дара



слова, он ни в чем не мог оправдаться. Спасением своим бедный зверь обязан в

первую очередь милиции, а кроме того, своей хозяйке, почтенной

старушке-вдове. Лишь только кот был доставлен в отделение, там убедились,

что от гражданина сильнейшим образом пахнет спиртом, вследствие чего в

показаниях его тотчас же усомнились. А тем временем старушка, узнавшая от

соседей, что ее кота замели, кинулась бежать в отделение и поспела вовремя.

Она дала самые лестные рекомендации коту, объяснила, что знает его пять лет

с тех пор, как он был котенком, ручается за него, как за самое себя,

доказала, что он ни в чем плохом не замечен и никогда не ездил в Москву. Как

он родился в Армавире, так в нем и вырос и учился ловить мышей.

Кот был развязан и возвращен владелице, хлебнув, правда, горя, узнав на

практике, что такое ошибка и клевета.

Кроме котов, некоторые незначительные неприятности постигли кое-кого из

людей. Произошло несколько арестов. В числе других задержанными на короткое

время оказались: в Ленинграде - граждане Вольман и Вольпер, в Саратове,

Киеве и Харькове - трое Володиных, в Казани - Волох, а в Пензе, и уж

совершенно неизвестно почему, - кандидат химических наук Ветчинкевич...

Правда, тот был огромного роста, очень смуглый брюнет.

Попались в разных местах, кроме того, девять Коровиных, четыре

Коровкина и двое Караваевых.

Некоего гражданина сняли с севастопольского поезда связанным на станции

Белгород. Гражданин этот вздумал развлечь едущих с ним пассажиров карточными

фокусами.

В Ярославле, как раз в обеденную пору, в ресторан явился гражданин с

примусом в руках, который он только что взял из починки. Двое швейцаров,

лишь только увидели его, бросили свои посты в раздевалке и бежали, а за ними

бежали из ресторана все посетители и служащие. При этом у кассирши

непонятным образом пропала вся выручка.

Было еще многое, всего не вспомнишь. Было большое брожение умов.

Еще и еще раз нужно отдать справедливость следствию. Все было сделано

не только для того, чтобы поймать преступников, но и для того, чтобы

объяснить все то, что они натворили. И все это было объяснено, и объяснения

эти нельзя не признать и толковыми и неопровержимыми.

Представители следствия и опытные психиатры установили, что члены

преступной шайки или, по крайней мере, один из них (преимущественно

подозрение в этом падало на Коровьева) являлись невиданной силы

гипнотизерами, могущими показывать себя не в том месте, где они на самом

деле находились, а на позициях мнимых, смещенных. Помимо этого, они свободно

внушали столкнувшимся с ними, что некие вещи или люди находятся там, где на

самом деле их не было, и наоборот, удаляли из поля зрения те вещи или людей,

которые действительно в этом поле зрения имелись.

В свете таких объяснений решительно все понятно, и даже наиболее

волновавшая граждан, ничем, казалось бы, не объяснимая неуязвимость кота,

обстрелянного в квартире N 50, при попытках взять его под стражу.

Никакого кота на люстре, натурально, не было, никто и не думал

отстреливаться, стреляли по пустому месту, в то время как Коровьев,

внушивший, что кот безобразничает на люстре, мог свободно находиться за

спиной стрелявших, кривляясь и наслаждаясь своею громадной, но преступно

использованной способностью внушать. Он же, конечно, и поджег квартиру,

разлив бензин.

Ни в какую Ялту, конечно, Степа Лиходеев не улетал (это не под силу

даже Коровьеву) и телеграмм оттуда не посылал. После того, как он упал в

обморок в ювелиршиной квартире, испуганный фокусом Коровьева, показавшего

ему кота с маринованным грибом на вилке, он пролежал в ней до тех пор, пока

Коровьев, издеваясь над ним, не напялил на него войлочную шляпу и не

отправил его на московский аэродром, внушив предварительно встречавшим Степу

представителям угрозыска, что Степа вылезет из аэроплана, прилетевшего из

Севастополя.

Правда, угрозыск Ялты утверждал, что он принимал босого Степу и

телеграммы насчет Степы в Москву слал, но ни одной копии этих телеграмм в

делах никак не обнаружилось, из чего был сделан печальный, но совершенно

несокрушимый вывод, что гипнотизерская банда обладает способностью

гипнотизировать на громадном расстоянии, и притом не только отдельных лиц,

но и целые группы их. При этих условиях преступники могли свести с ума людей

с самой стойкой психической организацией.

Что там говорить о таких пустяках, как колода карт в чужом кармане в

партере, или исчезнувшие дамские платья, или мяукающий берет и прочее в этом

же роде! Такие штуки может отколоть любой профессионал-гипнотизер средней

силы, в том числе и нехитрый фокус с оторванием головы у конферансье.

Говорящий кот - тоже сущий вздор. Для того, чтобы предъявить людям такого

кота, достаточно владеть первыми основами чревовещания, а вряд ли кто-нибудь

усомнится в том, что искусство Коровьева шло значительно дальше этих основ.

Да, дело тут вовсе не в колодах, фальшивых письмах в портфеле Никанора

Ивановича. Это все пустяки. Это он, Коровьев, погнал под трамвай Берлиоза на

верную смерть. Это он свел с ума бедного поэта Ивана Бездомного, он

заставлял его грезить и видеть в мучительных снах древний Ершалаим и

сожженную солнцем безводную Лысую Гору с тремя повешенными на столбах. Это

он и его шайка заставили исчезнуть из Москвы Маргариту Николаевну и ее

домработницу Наташу. Кстати: этим делом следствие занималось особенно

внимательно. Требовалось выяснить, были ли похищены эти женщины шайкой убийц

и поджигателей или же бежали вместе с преступной компанией добровольно?

Основываясь на нелепых и путаных показаниях Николая Ивановича и приняв во

внимание странную и безумную записку Маргариты Николаевны, оставленную мужу,

записку, в которой она пишет, что уходит в ведьмы, учтя то обстоятельство,

что Наташа исчезла, оставив все свои носильные вещи на месте, - следствие

пришло к заключению, что и хозяйка и ее домработница были загипнотизированы,

подобно многим другим, и в таком виде похищены бандой. Возникла и, вероятно,

совершенно правильная мысль, что преступников привлекла красота обеих

женщин.

Но вот что осталось совершенно неясным для следствия - это побуждение,



заставившее шайку похитить душевнобольного, именующего себя мастером, из

психиатрической клиники. Этого установить не удалось, как не удалось добыть

и фамилию похищенного больного. Так и сгинул он навсегда под мертвой

кличкой: "Номер сто восемнадцатый из первого корпуса".

Итак, почти все объяснилось, и кончилось следствие, как вообще все

кончается.

Прошло несколько лет, и граждане стали забывать и Воланда, и Коровьева,

и прочих. Произошли многие изменения в жизни тех, кто пострадал от Воланда и

его присных, и как бы ни были мелки и незначительны эти изменения, все же

следует их отметить.

Жорж, например, Бенгальский, проведя в лечебнице четыре месяца,

поправился и вышел, но службу в Варьете вынужден был покинуть, и в самое

горячее время, когда публика валом шла за билетами, - память о черной магии

и ее разоблачениях оказалась очень живуча. Бросил Бенгальский Варьете, ибо

понимал, что представать ежевечерне перед двумя тысячами человек, быть

неизбежно узнаваемым и бесконечно подвергаться глумливым вопросам о том, как

ему лучше: с головой или без головы? - слишком мучительно.

Да, кроме того, утратил конферансье значительную дозу своей веселости,

которая столь необходима при его профессии. Осталась у него неприятная,

тягостная привычка каждую весну в полнолуние впадать в тревожное состояние,

внезапно хвататься за шею, испуганно оглядываться и плакать. Припадки эти

проходили, но все же при наличности их прежним делом нельзя было заниматься,

и конферансье ушел на покой и начал жить на свои сбережения, которых, по его

скромному подсчету, должно было хватить ему на пятнадцать лет.

Он ушел и никогда больше не встречался с Варенухой, приобревшим

всеобщую популярность и любовь за свою невероятную, даже среди театральных

администраторов, отзывчивость и вежливость. Контрамарочники, например, его

иначе не называли, как отец-благодетель. В какое бы время кто бы ни позвонил

в Варьете, всегда слышался в трубке мягкий, но грустный голос: "Я вас

слушаю", - а на просьбу позвать к телефону Варенуху, тот же голос поспешно

отвечал: "Я к вашим услугам". Но зато и страдал же Иван Савельевич от своей

вежливости!

Степе Лиходееву больше не приходится разговаривать по телефону в

Варьете. Немедленно после выхода из клиники, в которой Степа провел восемь

дней, его перебросили в Ростов, где он получил назначение на должность

заведующего большим гастрономическим магазином. Ходят слухи, что он

совершенно перестал пить портвейн и пьет только водку, настоянную на

смородиновых почках, отчего очень поздоровел. Говорят, что стал молчалив и

сторонится женщин.

Удаление Степана Богдановича из Варьете не доставило Римскому той

радости, о которой он так жадно мечтал в продолжение нескольких лет. После

клиники и Кисловодска старенький-престаренький, с трясущейся головой,

финдиректор подал заявление об уходе из Варьете. Интересно, что это

заявление привезла в Варьете супруга Римского. Сам Григорий Данилович не

нашел в себе силы даже днем побывать в том здании, где видел он залитое

луной треснувшее стекло в окне и длинную руку, пробирающуюся к нижней

задвижке.

Уволившись из Варьете, финдиректор поступил в театр детских кукол в

Замоскворечье. В этом театре ему уже не пришлось сталкиваться по делам

акустики с почтеннейшим Аркадием Аполлоновичем Семплеяровым. Того в два

счета перебросили в Брянск и назначили заведующим грибнозаготовочным

пунктом. Едят теперь Москвичи соленые рыжики и маринованные белые и не

нахвалятся ими и до чрезвычайности радуются этой переброске. Дело прошлое, и

можно сказать, что не клеились у Аркадия Аполлоновича дела с акустикой, и

сколько ни старался он улучшить ее, она какая была, такая и осталась.

К числу лиц, порвавших с театром, помимо Аркадия Аполлоновича, надлежит

отнести и Никанора Ивановича Босого, хоть тот и не был ничем связан с

театрами, кроме любви к даровым билетам. Никанор Иванович не только не ходит

ни в какой театр ни за деньги, ни даром, но даже меняется в лице при всяком

театральном разговоре. В не меньшей, а в большей степени возненавидел он,

помимо театра, поэта Пушкина и талантливого артиста Савву Потаповича

Куролесова. Того - до такой степени, что в прошлом году, увидев в газете

окаймленное черным объявление в том, что Савву Потаповича в самый расцвет

его карьеры хватил удар, - Никанор Иванович побагровел до того, что сам

чуть не отправился вслед за Саввой Потаповичем, и взревел: "Так ему и надо!"

Более того, в тот же вечер Никанор Иванович, на которого смерть популярного

артиста навеяла массу тягостных воспоминаний, один, в компании только с

полной луной, освещающей Садовую, напился до ужаса. И с каждой рюмкой

удлинялась перед ним проклятая цепь ненавистных фигур, и были в этой цепи и

Дунчиль Сергей Герардович, и красотка Ида Геркуларовна, и тот рыжий владелец

бойцовых гусей, и откровенный Канавкин Николай.

Ну, а с теми-то что же случилось? Помилуйте! Ровно ничего с ними не

случилось, да и случиться не может, ибо никогда в действительности не было

их, как не было и симпатичного артиста-конферансье, и самого театра, и

старой сквалыги пороховниковой тетки, гноящей валюту в погребе, и уж,

конечно, золотых труб не было и наглых поваров. Все это только снилось

Никанору Ивановичу под влиянием поганца Коровьева. Единственный живой,

влетевший в этот сон, именно и был Савва Потапович - артист, и ввязался он

в это только потому, что врезался в память Никанору Ивановичу благодаря

своим частым выступлениям по радио. Он был, а остальных не было.

Так, может быть, не было и Алоизия Могарыча? О, нет! Этот не только

был, но и сейчас существует, и именно в той должности, от которой отказался

Римский, то есть в должности финдиректора Варьете.

Опомнившись, примерно через сутки после визита к Воланду, в поезде,

где-то под Вяткой, Алоизий убедился в том, что, уехав в помрачении ума

зачем-то из Москвы, он забыл надеть брюки, но зато непонятно для чего украл

совсем ненужную ему домовую книгу застройщика. Уплатив колоссальные деньги

проводнику, Алоизий приобрел у него старую и засаленную пару штанов и из

Вятки повернул обратно. Но домика застройщика он, увы, уже не нашел. Ветхое

барахло начисто слизнуло огнем. Но Алоизий был человеком чрезвычайно

предприимчивым, через две недели он уже жил в прекрасной комнате в

Брюсовском переулке, а через несколько месяцев уже сидел в кабинете

Римского. И как раньше Римский страдал из-за Степы, так теперь Варенуха

мучился из-за Алоизия. Мечтает теперь Иван Савельевич только об одном, чтобы

этого Алоизия убрали из Варьете куда-нибудь с глаз долой, потому что, как

шепчет иногда Варенуха в интимной компании, "Такой сволочи, как этот

Алоизий, он будто бы никогда не встречал в жизни и что будто бы от этого

Алоизия он ждет всего, чего угодно".

Впрочем, может быть, администратор и пристрастен. Никаких темных дел за

Алоизием не замечено, как и вообще никаких дел, если не считать, конечно,

назначения на место буфетчика Сокова какого-то другого. Андрей же Фокич умер

от рака печени в клинике Первого МГУ месяцев через девять после появления

Воланда в Москве...

Да, прошло несколько лет, и затянулись правдиво описанные в этой книге

происшествия и угасли в памяти. Но не у всех, но не у всех.

Каждый год, лишь только наступает весеннее праздничное полнолуние, под

вечер появляется под липами на Патриарших прудах человек лет тридцати или

тридцати с лишним. Рыжеватый, зеленоглазый, скромно одетый человек. Это -

сотрудник института истории и философии, профессор Иван Николаевич Понырев.

Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на которой

сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми Берлиоз в последний раз в

своей жизни видел разваливающуюся на куски луну.

Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золотая, с темным

коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, Иваном Николаевичем, и в то же

время стоит на одном месте в своей высоте.

Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он знает, что

в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и

вылечился. Но знает он также, что кое с чем он совладать не может. Не может

он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь только оно начинает

приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом

светило, которое когда-то висело выше двух пятисвечий, становится Иван

Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока

созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит Ивана

Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды.

Сидя на скамейке, Иван Николаевич уже откровенно разговаривает сам с

собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памятный ему турникет.

Час или два проводит так Иван Николаевич. Затем снимается с места и

всегда по одному и тому же маршруту, через Спиридоновку, с пустыми и

незрячими глазами идет в Арбатские переулки.

Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит покосившийся

старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке, за которой он видит

пышный, но еще не одетый сад, а в нем - окрашенный луною с того боку, где

выступает фонарь с трехстворчатым окном, и темный с другого - готический

особняк.


Профессор не знает, что влечет его к решетке и кто живет в этом

особняке, но знает, что бороться ему с собою в полнолуние не приходится.

Кроме того, он знает, что в саду за решеткой он неизбежно увидит одно и то

же.


Он увидит сидящего на скамеечке пожилого и солидного человека с

бородкой, в пенсне и с чуть-чуть поросячьими чертами лица. Иван Николаевич

всегда застает этого обитателя особняка в одной и той же мечтательной позе,

со взором, обращенным к луне. Ивану Николаевичу известно, что, полюбовавшись

луной, сидящий непременно переведет глаза на окна фонаря и упрется в них,

как бы ожидая, что сейчас они распахнутся и появится на подоконнике что-то

необыкновенное.

Все дальнейшее Иван Николаевич знает наизусть. Тут надо непременно

поглубже схорониться за решеткой, ибо вот сейчас сидящий начнет беспокойно

вертеть головой, блуждающими глазами ловить что-то в воздухе, непременно

восторженно улыбаться, а затем он вдруг всплеснет руками в какой-то

сладостной тоске, а затем уж и просто и довольно громко будет бормотать:

- Венера! Венера!.. Эх я, дурак!..

- Боги, боги! - начнет шептать Иван Николаевич, прячась за решеткой и

не сводя разгорающихся глаз с таинственного неизвестного, - вот еще одна

жертва луны... Да, это еще одна жертва, вроде меня.

А сидящий будет продолжать свои речи:

- Эх я, дурак! Зачем, зачем я не улетел с нею? Чего я испугался,

старый осел! Бумажку выправил! Эх, терпи теперь, старый кретин!

Так будет продолжаться до тех пор, пока не стукнет в темной части

особняка окно, не появится в нем что-то беловатое и не раздастся неприятный

женский голос:

- Николай Иванович, где вы? Что это за фантазии? Малярию хотите

подцепить? Идите чай пить!

Тут, конечно, сидящий очнется и ответит голосом лживым:

- Воздухом, воздухом хотел подышать, душенька моя! Воздух уж очень

хорош!

И тут он поднимется со скамейки, украдкой погрозит кулаком



закрывающемуся внизу окну и поплетется в дом.

- Лжет он, лжет! О, боги, как он лжет! - бормочет, уходя от решетки,

Иван Николаевич, - вовсе не воздух влечет его в сад, он что-то видит в это

весеннее полнолуние на луне и в саду, в высоте. Ах, дорого бы я дал, чтобы

проникнуть в его тайну, чтобы знать, какую такую Венеру он утратил и теперь

бесплодно шарит руками в воздухе, ловит ее?

И возвращается домой профессор уже совсем больной. Его жена

притворяется, что не замечает его состояния, и торопит его ложиться спать.

Но сама она не ложится и сидит у лампы с книгой, смотрит горькими глазами на

спящего. Она знает, что на рассвете Иван Николаевич проснется с мучительным

криком, начнет плакать и метаться. Поэтому и лежит перед нею на скатерти под

лампой заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с жидкостью густого

чайного цвета.

Бедная женщина, связанная с тяжко больным, теперь свободна и без

опасений может заснуть. Иван Николаевич теперь будет спать до утра со

счастливым лицом и видеть неизвестные ей, но какие-то возвышенные и

счастливые сны.

Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и

то же. Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и

как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и

потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько

неестественное освещение во сне, происходящее от какой-то тучи, которая

кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых

катастроф.

После укола все меняется перед спящим. От постели к окну протягивается

широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с

кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идет какой-то молодой

человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чем-то

разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.

- Боги, боги, - говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику,

тот человек в плаще, - какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, -

тут лицо из надменного превращается в умоляющее, - ведь ее не было! Молю

тебя, скажи, не было?

- Ну, конечно не было, - отвечает хриплым голосом спутник, - тебе

это померещилось.

- И ты можешь поклясться в этом? - заискивающе просит человек в

плаще.

- Клянусь, - отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются.



- Больше мне ничего не нужно! - сорванным голосом вскрикивает человек

в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ними идет

спокойный и величественный гигантский остроухий пес.

Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и

разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит.

Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану за

руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич сразу

узнает его. Это - номер сто восемнадцатый, его ночной гость. Иван

Николаевич во сне протягивает к нему руки и жадно спрашивает:

- Так, стало быть, этим и кончилось?

- Этим и кончилось, мой ученик, - отвечает номер сто восемнадцатый, а

женщина подходит к Ивану и говорит:

- Конечно, этим. Все кончилось и все кончается... И я вас поцелую в

лоб, и все у вас будет так, как надо.

Она наклоняется к Ивану и целует его в лоб, и Иван тянется к ней и

всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и уходит вместе со

своим спутником к луне.

Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света прямо

на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате начинается лунное

наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет постель. Вот тогда и

спит Иван Николаевич со счастливым лицом.

Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым.

Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не

потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор



Иудеи всадник Понтийский Пилат.

1929 - 1940
<< предыдущая страница